Ярослав Веров 
Двойники

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=2805225
«Двойники»: 2011
ISBN 978-5-904919-27-6
Аннотация

Можно ли совместить в одном романе научную фантастику и сказочный мир, альтернативную историю (и не единственную) и философскую прозу? Можно, если автор романа — Ярослав Веров. Параллельные вселенные и секретные научные эксперименты, странствующие рыцари и волшебники, русские аристократы и современные бюрократы. Наука, неотличимая от магии, и магия, маскирующаяся под науку. Извечная борьба добра со злом, великая любовь и подлинная ненависть… Модернизм в фантастике, экзистенциальная притча, литературный эксперимент — называйте как угодно, но вся эта гремучая смесь — вот она, с коротким названием «Двойники».

Ярослав Веров
Двойники

Часть первая

Глава первая

Ему казалось, что мир катится в тартарары. Мир обречен, и конец истории неизбежен. Всё останется незаконченным. Никогда нога человека не ступит на Луну, никогда люди не узнают, по каким законам живет Вселенная и что такое жизнь; почему мы есть и почему мы все должны исчезнуть с Земли.
Ему было двадцать шесть, работал кибернетиком, и звали его Григорий. Григорий Цареград. Он приехал сюда издалека, из небольшого городка, спрятавшегося от большой страны среди сопок, на берегу Восточного океана.
В городе у океана с тобой ничего не случится. Ты даже не повзрослеешь. Тебе дана маленькая жизнь в небольшой клетке. И ты такой же маленький, как твоя клетка.
Там, в школе милиции, были две секции: карате и джиу-джитсу. Последняя, правда, называлась «самбо». Это экзотическое самбо вел кореец Пак. Может, хотел сделать из пацанов супергероев и, получив от их родителей бумажки, мол, те отдают себе отчет, что с ребенком может произойти всякое, гонял без пощады. Ни тени жалости не читалось на невозмутимом скуластом лице. Любимая приговорка учителя Пака была: «С тобой ничего не случится».
Когда Григорий при неудачном падении сломал руку и потерял сознание от боли, кореец привел его в чувство, наложил шину, влил в глотку полстакана водки и бесстрастно ободрил:
— Кричи не кричи, всё равно ничего с тобой не случится.
— Уже случилось, — промямлил Гриша, стараясь держаться героем. — Рука…
— Это ничего. Новая вырастет. А второго тебя уже не будет, — объяснил учитель Пак.
— Как это?
— Ты уже есть, — еще более туманно пояснил кореец. — Понимаешь?
— Нет.
— Ты есть, и больше с тобой ничего не случится…
Восточные мудрецы учат, что в душе человека есть белые и черные жемчужины.
Знание восточных мудрецов очень древнее, а потому они могут говорить всякую чушь. Григорий знал: человек состоит только из жизни и смерти. Это у него в глазах. У каждого во взгляде, как внутренняя катастрофа. Ему казалось, что планету населяют какие-то неправильные люди. Это ощущение из детства. Словно когда-то в детстве он видел настоящих людей, иные земли. У этих людей не было ничего, кроме жизни. Поэтому они и были людьми.
Он не мог вспомнить, где такое видел: во сне, или перенесся наяву на эту замечательную планету? И видел ли он? Но верил, что был на той замечательной планете, что она где-то летит во Вселенной.
И может быть, люди, живущие на ней, придут и завоюют Землю. Иначе Земля погибнет. Существа, состоящие из смерти, все ведут к разрушению. Они ничего не в силах понять, ничего не могут спасти, не в силах выйти за пределы своего гибнущего мирка. Еще немного помучаются — и тогда всему крышка. Эта маленькая космическая клетка взорвется.
Единственным человеком, в глазах которого он иногда не видел смерти, был Кирилл Белозёров. Они познакомились на городских прудах, на сборище толкьенистов, хотя и работали в одном институте. Институт был большой, Григорий работал у математиков-прикладников, а Кирилл у физиков.
В этот город Цареграда занесло волей обстоятельств. Учился в столице, а распределили сюда, потому что отказался работать на оборонное ведомство.
В этом мире товарищ Сталин умер в тридцать третьем году, в год рождения Григория. Но атомный проект уже развивался. Как развивались все области науки и техники. В сороковые начался неукротимый научно-технический прогресс. Второй мировой войны не произошло: в России не было Сталина, а в Германии Гитлера не назначили рейхс-канцлером.
А потом атомное оружие быстро установило равновесие двух противоборствующих систем. Быстро подоспели новые открытия: квантовые генераторы, компьютеры, микроэлектроника, двойная спираль ДНК. Миру стало не до войн. «Золотой миллиард» превратился в жуков-потребителей, забрасывая остальных техногенными отходами.
Гонка потреблений уже в конце пятидесятых привела к победе Америки и ее сателлитов, а Россия погрузилась в хаос перемен. На этом историческом фоне и встретились герои этой истории: Григорий Цареград, Кирилл Белозёров и…
Впечатление Григорий производил человека холодного и равнодушного. Казалось, его мало трогали чужие несчастья и проблемы людей на сломе эпох. В студенческом кругу слыл философом, любил глобальные обобщения, такие, чтобы веяло от них нездешним морозцем. Человек весьма энергичный, он всю энергию держал глубоко внутри, используя ее исключительно в прагматических целях. Раз есть дела, значит, их надо делать, и без дураков.
Не потому, что был гончаровским Штольцем, а просто не желал себя баловать: не верил ни в ценность собственной жизни, ни в ценность человеческой цивилизации со всеми ее онёрами, ни в какую романтику. Но во что-то всё же верил, в нечто бесконечное и бессмертное, чему названия не находил. Надо было просто жить, по возможности — достойно, и только.
Трудно сказать, какое отношение к достоинству имеют карты. Но Григорий был профессиональным картежником. Играл, словно работал, методично, без азарта. Не хуже компьютера просчитывал варианты. Помимо того, что карты приносили деньги, ему нравилось побеждать. Себе же говорил, что это занятие необходимо для закалки воли и знания жизни. Сказывалась молодость, еще не наигрался в эти игры, еще хотелось театра. Приятно чувствовать себя героем, когда всё при тебе: интуиция, расчет, та же сила воли и при этом абсолютная безбашенность. То ли корейская наука подействовала, то ли сказалась жизненная философия, то ли родился таким, но Григорий ничего не боялся.
Специализировался на двух играх: преферанс и покер. В покере, как известно, чтобы побеждать серьезных соперников, нужно жульничать. Потому что они сами жульничают. Но Григорий ухитрялся обходиться без крапленых колод и прочих ухищрений опытных катал. Он умел читать по глазам. Как дауны безошибочно по мимике человека определяют — врет он или нет. Он читал мысли, не дословно, конечно, но очень точно, на уровне намерений.
Преферанс — другое дело. Даже если ты читаешь по глазам, как говорится, прикуп всё равно тебе не известен, а значит, в Сочи тебе не жить.
Как раз в Сочи Григорий вошел в «клуб» профессионалов. С легкой руки столичного друга он стал наезжать на этот курорт и бомбить богатых и азартных людей. Один раз нарвался на дуэт шулеров. Играть пришлось в паре как раз с богатым и азартным. Григорий, как, впрочем, и шулеры, не знал, что это вор в законе. Человек расслаблялся после очередного срока. Деньги для него значения не имели. Имела значение справедливость.
Вор казался спокойным дядькой, рубашки не снимал даже на пляже, чтобы не было видно татуировок. Шулеры, как положено, сперва дали им выиграть. Потом начался беспредел.
Григорий уже видел, что за игра пошла. Если ты попал в такую передрягу, остается тебе только одно — плюнуть на проигрыш и выйти из игры, потому что, если будешь упираться, вообще без штанов останешься. Он и готов был выйти. Но решил этого не делать: в глазах партнера он разглядел столько смерти, что ему даже стало его жаль. И жаль шулеров, их будущее ему уже было хорошо видно: этот клиент обоих прирежет, из справедливости.
Поэтому, после очередного розыгрыша, сдав карты и оставшись на прикупе, Григорий поднялся и со словами «отлить пора, мужики», шагнул вперед. Но его вдруг качнуло, словно ноги затекли. Он слегка оперся о плечо шулера. Когда вернулся, тот недоуменно хмурился и массировал плечо: рука не поднималась. Ясное дело — это тебе, парень, джиу-джитсу, дело серьезное, не колоду «начесать».
«Авторитет», похоже, тоже понял, что к чему, и смотрел на шулеров ласковым таким взглядом, от которого у тех пошел мороз по коже. Гриша усмехнулся и поинтересовался:
— Что, еще не закончили? Что играем?
— Распасы, — отозвался авторитет.
— Ты мне руку покалечил, чмо, — прошипел травмированный.
— Каким образом? — прикинулся валенком Цареград.
— Таким! Что мне теперь, одной рукой сдавать?
— Получается, одной, — ласково обронил вор.
Шулер теперь не мог знаками показывать своему напарнику, какие карты у него на руках. Не мог и начесать колоду. Да, собственно, и сдавать не мог. Подельники пожелали закончить игру.
Но авторитет снял рубашку, чтобы стали видны все его регалии, и спокойно так произнес:
— Играем до упору, а то яйца пооткручиваю.
В итоге Григорий с вором «раздели» шулеров. Те рады были убраться. А вор предложил сходить в ресторан, обмыть выигрыш.
Ресторан вор выбрал самый дорогой. Ясно, платить за Гришу он не собирался, хватит того, что допущен присутствовать. После первых ста граммов вор, наконец, начал знакомиться:
— Ты кто будешь?
— Я Григорий Цареград.
— Ну-ну. А я Вася. Василий Тёртый, слышал о таком?
— Нет.
— Ну, понятно, еще не сидел. Студент?
— Студент.
— Я людей сразу вижу.
— А с каталами как же?
— Во!
Василий накатил еще сто и объяснил:
— Людям надо верить. А игра это игра. Тут как масть ляжет.
Да, Вася хоть и был искушенным человеком, но, видимо, как доходило до игры, что-то у него расклеивалось. За годы отсидки он слишком привык к уважительному отношению к своей персоне, и в мыслях не допускал, что кто-то может не знать, что с ним жульничать не надо.
Расстались по-хорошему. Вор закадрил какую-то девицу и напоследок сказал:
— Ну, если что, будешь в наших краях или что, запомни, я — Вася Тёртый.
Васю пришлось вспомнить пару лет спустя. Григорий уже окончил университет, его распределили в тот самый город, где держал общак Вася Тёртый, уже успел год поработать, как вдруг сменилась власть. И пора милых вечеров в компании с местной профессурой закончилась.
Времена тихой, где-то даже интеллигентной игры прошли.
Уже буйствовала инфляция, деньги ничего не стоили. Играли теперь исключительно на валюту. И прирезать могли элементарно. Карты еще не стали игорным бизнесом, зато бывшие физкультурники, которых раньше и близко не было видно среди картежников, заделались вдруг игроками. Они не любили проигрывать, а в особенности отдавать долги. И то слово, если можно скрутить человеку шею — зачем ему еще что-то отдавать?
Из-за банального проигрыша в тысячу долларов вспыхивали целые войны.
Эта первая генерация «быков» еще не умела решать проблемы мирным путем, а вернее, не хотела, нужно было доказывать, что они не быки, а волки, настоящие герои.
С этими ребятами пришлось теперь иметь дело Григорию. Даже если бы он отказался от карт, — что, учитывая патологическое отсутствие у него страха, вряд ли было возможно, — на что-то же надо было жить. А он снимал квартиру, — не привык человек жить в общаге, — и в перспективе собирался ее выкупить.
Когда он выиграл свою первую тысячу долларов, партнеры — все на одно лицо, бритые, коренастые, в спортивных костюмах и кожаных куртках — как-то сочувственно на него посмотрели, похлопали по спине, довольно ощутимо похлопали, и предложили насчет денег позвонить на днях.
Гриша понял, что если позвонит — убьют. А если не позвонит — не будут уважать и при случае всё равно убьют. Так уж в этой бандитской среде всегда получалось, что выбирать приходилось между двумя исходами: дерьмовым и летальным.
Цареград выбрал третье. Он вспомнил про Васю Тёртого и позвонил проигравшимся бандюкам, — давайте, господа, отстегивайте, что положено. Его вежливо спросили, а хорошо ли он подумал. Тогда Гриша спросил их, знают ли они Васю Тёртого? На том конце провода возникла пауза.
— А ты чё, братан, с Тёртым?..
— Позвони — узнаешь. — И Гриша повесил трубку.
На следующий день долг отдали.
— Ты это, в воскресенье приходи, трыньку сбацаем. Без обид, да? — напоследок пригласил его посыльный-шестерка.
С тех пор он стал своим человеком среди городских картежников. Со временем начал играть с людьми более высокого ранга, с теми, кто уже лично не убивает, любит умную игру и ценит интеллигентного партнера.
А теперь расскажем о другой стороне жизни Григория Цареграда. Кибернетику в этом мире никто не объявлял продажной девкой империализма. Компьютерные технологии с первых же шагов развивались с уклоном в искусственный интеллект, алгоритмическое программирование оказалось лишь побочной ветвью. Мозги для этой кибернетики требовались высшей пробы: человек должен быть не глупее создаваемой им интеллектуальной системы.
В столичный университет, на закрытый факультет прикладной кибернетики, где готовили лучших спецов для «оборонки», он поступил, потому что имел исключительные мозги. Эти способности обнаружились у него лишь в старших классах, до этого Гриша учился безо всякого рвения, налегал на спорт: то же джиу-джитсу, летом еще футбол, а зимой — хоккей, как приходил из школы, так допоздна на катке. Катки заливались в каждом дворе, оттепелей зимой не бывало, а морозы стояли умеренные. Лишь время от времени с океана налетали бураны.
С девятого класса Григорий стал побеждать на математических олимпиадах, даже на республиканской победил. На международную ехать отказался. Лень было погружаться в бумажную волокиту, давать какие-то дурацкие подписки, заполнять анкеты, стоять в очереди в ОВИРе. В общем, его пригласили на разговор к самому председателю горисполкома. И председатель спросил, — что ж ты, такой умный, позоришь нашу область? У нас прекрасный край, чудесный город, да только в стране об этом мало кто знает. А поедешь — о тебе расскажут газеты, может, по телевизору покажут. Или ты не патриот своего края?
— Меня в столичный специнтернат зовут учиться, — объяснил Гриша, — будете напрягать — уеду.
На том разговор закончился. В руководстве далекого восточного края сидели люди более или менее адекватные. Когда дверь за Гришаней закрылась, председатель с чувством обозвал его бранным словом и решил не досадовать на пацана, пускай себе учится, раз такой умный.
В университете выяснилось, что и здесь Григорий по способностям никому из однокурсников не уступает. Прочили ему большое будущее.
Его заметили после истории с одной лабораторной работой. Сама лабораторка относилась к курсу кибернетического управления процессами. Надо было для модельного процесса, пользуясь стандартной интеллектуальной кибернетической оболочкой, организовать управляющую структуру. Процесс был хитрый, с непредсказуемыми срывами на разных режимах. Методика предлагала отслеживать эти срывы и организовывать реакцию на них управляющей структуры.
Григорий решил, что реагировать на уже состоявшийся срыв — дело заведомо проигрышное. И, не зная, что подобные мысли посещали не только его и что уже есть работающие системы с предсказанием срывов в тех или иных реальных процессах, написал свою кибернетическую систему. Она умела отсеивать все неинформативные сигналы и отыскивать в их шуме предвестники катастрофы. Так как она была, как и все киберсистемы в этом мире, интеллектуальной, то для привязки к технологическому процессу, или процессу управления экономикой или хотя бы самолетом требовалось ее обучить, пропустить через нее реальную информацию. Оказалась она столь хороша, в смысле компактна и универсальна, что ею заинтересовались на профильной кафедре и взяли в научную разработку.
После этого куратор от госбезопасности пригласил его в свой первый отдел на профилактическую беседу. И лишь слегка пожурил за пристрастие к картам.
— Видите, Цареград, мы вас оценили. Но знаем мы о вас всё, и не только о ваших научных успехах. Знаем, с кем играли, сколько выиграли. Всё знаем. Я не стану требовать от вас бросить эту пагубную привычку. В конце концов мы тоже люди, и ничто человеческое, как говорил классик и учитель, нам не чуждо. Но для нас главное — государственный интерес. Пока голова твоя пашет как надо — играй себе, но отдавай государству, что должен, оправдывай, что на тебя возлагают. А если решишь плюнуть в лицо народу — всё тебе припомним. Понял? Такие дела, парень. Иди, учись.
Особист понравился Григорию. Такой пижонистый душка в заграничном костюме и в заграничных же туфлях, даже парфюмом от него воняет, наверное, тоже по заграничной моде. «Ничего, — подумал, выходя из кабинета, наш герой, — поиграем и с госбезопасностью».
Он знал, что за игры ему еще предстоят. Второй раунд состоялся при дипломировании. В первом отделе его принимали знакомый душка-особист и представитель военного ведомства, полковник.
— Родина вам оказала честь, товарищ Цареград, — начал университетский чекист, — вас приглашают в один из ведущих научных центров Общемаша, вы присутствуете в списках кандидатов.
— Григорий? — прочитал в анкете полковник. — Хорошее имя. Из восточного края, значит? Тоже хорошо, кузница патриотов. Я думаю, вы представляете, какое дело государство поручает вам, в каких масштабных проектах вам предстоит принимать участие. Так как, Григорий, чувствуете в себе силы? Как вы сами считаете — потянете?
— Не потяну, — ответил Григорий.
— Что-о? — не понял полковник. На скулах заиграли желваки, он отвернулся к окну.
Помолчал, и восстановив душевное равновесие, принялся уговаривать, мол, мы уверены, что вы, Григорий, справитесь, не боги горшки обжигают. А умные головы при такой международной обстановке — или укрепляют обороноспособность своего государства, или работают на чужое. В покое вас никто не оставит. Я знаю, что говорю.
— Цареград, вы что себе позволяете? — Университетский особист был перепуган: отказник в вверенном ему учреждении — ЧП! И заговорил как какой-нибудь директор школы: — Вы мне здесь не зарывайтесь. Мы же вас знаем как облупленного. У нас же с вами был какой разговор? Вы всё на благо Родине, а мы вам разрешаем жить согласно вашим запросам. Ну кто из студентов может себе позволить снимать в столице трехкомнатную квартиру?
— Что? — удивился полковник. — Как это, трехкомнатную? Да у меня подчиненные, майоры, мать твою, очереди годами ждут. Да мы тебя в порошок сотрем. Ты что, думаешь так и дальше жировать?
— А что я там буду делать, в вашем «ящике»? Тоска. Бомбу делать — у меня, понимаете, на это не стоит.
— Как? Ты хоть понимаешь, где и с кем разговариваешь? Стоит у цуцика на сучку! А может, у него того? — Полковник постучал себе по темечку.
Особист понимающе хмыкнул.
— У нас, Цареград, есть варианты распределения и на этот случай. Центральная клиника интенсивной психиатрической реабилитации, называется. Очень квалифицированный медицинский персонал.
Григорий пожал плечами:
— А зачем? Я что — диссидент, что ли?
— Ты хуже! Из-за таких вот, как ты, мудаков, всё летит в тартарары.
— Ну посижу я там. Преступление мое не такое, чтобы сгноить меня на «психе». Рано или поздно выйду — и готов стране новый диссидент. Вам надо?
— Ну, он же у нас умный, — развел руками полковник.
Особист утвердительно покивал. Григорий заметил в его глазах некий огонек уважения. И понял, что движется в верном направлении.
— Мы же тебя, бандита, даже к внештатной работе не привлекали. Двадцать человек с курса привлекли, а тебя — нет, берегли, засранца.
— Последний раз спрашиваю — согласен? — рявкнул полковник.
Григорий сокрушенно развел руками, мол, не получается у нас, мужики, договориться.
— Так, какая там у него была специальность? — осведомился полковник, будто нужная бумажка не лежала у него перед глазами.
— Основная — кибернетическая физика, специальная…
— Ну, специальная у него уже в прошлом. Физика? Ну, пусть и катится в Задрюпинск какой-нибудь. Есть у тебя такое?
Особист перебрал свои бумаги.
— Была заявка, но мы не думали давать им людей. Форвардная программа с этого учреждения снята.
— А, ну, пускай себе там покрутится. И чтобы никаких там наук. Умрешь лаборантом, парень.
Таким образом, второй раунд этой веселой игры Григорий тоже выиграл. Не стоит думать, что запрет на научную карьеру мог огорчить его. Если б мог — согласился бы Гриша и на «ящик», и на будущее орденоносного академика.
Третий раунд игры с госбезопасностью начался и затянулся на год уже по приезде на место распределения. Там за Гришу взялись ретиво, словно только его и ждали, чтобы наладить в городе и институте порядок и безопасность.
От стукачества он упорно отбивался. Посидел даже под предварительным следствием. Но дело закрыли: не вешать же статью об азартных играх на уважаемых профессоров из-за одного, понимаешь, сопляка. Тем не менее пришлось бы Григорию худо, но тут как раз грянула смена эпох. И уже он мог общаться в неформальной обстановке, за карточным столом с теми, кто еще недавно занимался его «воспитанием». Ставили они, правда, не валютой, рублями, но зато огромными суммами. Знали, что инфляция всё сожрет, вот и получали удовольствие.
А потом завелась у них и валюта, и многое другое: машины, особнячки и всё, что нужно человеку для жизни. Григорию они пели уже совсем другое. Признавались, что еще тогда его уважали, при режиме, но время было такое, знаешь, людоедское, а они люди служивые, приходилось исполнять приказы.
Самостоятельных научных тем в институте ему никто не давал, держали на компьютерных расчетах уже готовых моделей. Мозги в этом институте вообще были для научного работника лишней обузой, результаты исследований заранее подгонялись под уже известные вещи, чтобы легче было пристраивать статьи в научных журналах.
Еще в университете его заинтересовала возможность нематематического подхода в физике. Дело в том, что в этом мире, в отличие от нашего, кибернетика стала настоящей наукой со своим языком, со своим аналитическим аппаратом. Кибернетический язык, в отличие от математического, был открытым и позволял оперировать незамкнутыми формами. В математике любая формула, описывающая то или иное явление, уже содержит в себе все возможные свойства этого явления. Чего не заложил в формулу или уравнение ученый, что называется, «руками,» — того, тех свойств явление будет лишено. Ничего непредвиденного в математических объектах быть не может.
Непредвиденное должен закладывать человек. И всё равно, чтобы было как в природе, у него не получится. Всё равно получится абстракция.
Кибернетика же позволяла сталкивать разные объекты, не заботясь о том, как они друг с другом соотносятся. Они могли сами по себе, без участия человека, приобретать новые свойства, характеристики, модифицироваться. Конечно, на бумаге такое не сочинишь, всё происходило в недрах компьютера.
Вот Григорий и взялся перевести физические законы на кибернетический язык. За год с небольшим разработал интеллектуальную программную среду, где из элементарных процессов-агентов образовывались некие состояния, смысловые области, моделирующие тот или иной физический закон. А затем стал растить на этой базе собственно искусственный интеллект, чтобы эти состояния были взаимосвязаны, могли общаться, взаимодействовать, преобразовываться, но так, чтобы физическая картина мира не отличалась от настоящей.
Работал он втайне от всех, никому своих идей не открывал. Пускай себе думают, что он — одаренный лентяй.
С недавних пор его система стала выдавать результаты. Законы перестали быть строгими, собственно, перестали быть законами как таковыми. Теперь они работали, что называется, «в среднем», в большинстве случаев, но не всегда, ведь, как ни крути, они были коллективными состояниями псевдоразумных агентов. Кибернетические же эти агенты сами по себе никакого отношения к физике не имели, жили своей жизнью, и заставить их ходить по струнке было невозможно.
Камень мог летать как птица, редко, но мог. А вода могла сама закипеть в стакане, без кипятильника. Но для Григория важнее было то, что основополагающие теории физической науки теперь казались лишь бледными детскими модельками. Кибернетический «мир» внутри его системы создавал всё более мощные коллективные состояния, которые в целом не меняли картины мироздания, но это, кажется, была совсем другая физика, и моделировала эта физика природу-мать, которая не могла не быть разумной.
Верность любых теоретических результатов, как известно, подтверждается экспериментом. Гриша специально искал в журналах пионерские работы по новым направлениям и закладывал в свою систему самые свежие экспериментальные данные. В системе возникали новые состояния, а из них структуры, и в итоге — предсказания новых результатов. Через месяц-другой — в пионерских исследованиях ученые работают очень быстро — выходили статьи с новыми данными, которые объявлялись открытиями и почти всегда совпадали с расчетами Григория.
Через полгода руководителей тех научных коллективов национальные академии выдвигали на соискание главной научной премии. А Григорий лишь усмехался себе в усы.
Чем дальше, тем всё меньше он уважал нормальную физику. Что это за такая серьезная наука, если одна его система может заменить всех академиков и лауреатов?
В последнее время он даже стал развлекаться тем, что запускал в нее разные бредовинки. То пытался заглянуть в прошлое, предшествующее рождению Вселенной — какая, интересно, была там картина мира? То забирался в будущее, на миллиарды лет вперед.
«Экскурсы в прошлое» дали странные результаты. Но Григорий склонен был им доверять, ведь до сих пор система по крупному не ошибалась.
Выходило, что до своего рождения Вселенная, точнее, ее протовещество принадлежало совсем другой Вселенной, вернее, сразу нескольким. И, соответственно, связь между ними должна была сохраниться и после. Но связь эта была, опять-таки, разумного характера. Указать физический носитель этой связи Гришина система не могла, но связь была. Как-то вселенные видели друг друга. И только благодаря этой необычной связи законы, по крайней мере в этом мире, обретали устойчивую форму. Благодаря чему могли образовываться устойчивые атомы, молекулы, звездные системы… Понять этого Григорий не мог, но тут уж ничего не попишешь.
Заглядывая в будущее, он обнаружил тоже много удивительного. Вселенная могла в любой момент абсолютно перемениться, враз сменить все свои законы и стать совсем другой. Для этого, правда, и другие вселенные должны были, что называется, хотеть таких преобразований.
Чем дальше движется время, тем вероятней такая бифуркация. Вселенные почему-то хотели меняться. И обнаружилось, что неизбежен переход вселенных из физического состояния в чисто информационное. Выходило, что в этом, собственно, и состоит цель космогонической эволюции вселенных.

Глава вторая

Жан-Этьен Толкьен в этом мире родился во Франции и там, на материале рыцарских романов и древних галльских мифов создал свою знаменитую эпопею. После чего во всём западном мире началась эпидемия толкьенизма. Не обошла эта эпидемия стороной и наш город.
Кирилл Белозёров в этом городе родился, здесь же окончил местный университет, здесь же женился на своей Алле, как выяснилось, весьма удачно. Была она на два года старше его и была женщиной целеустремленной. В новой эпохе о таких стали говорить — «деловой человек», «деловая женщина». Она быстро нашла себя в сложившихся обстоятельствах. Открыла фирму, умела работать и ладить с людьми.
От мужа ничего подобного она не требовала. Ее как раз устраивало, что он к бизнесу не имеет никакого отношения, и на этой почве между ними никогда не будет соперничества и ревностей. Если бы Аллу спросили, — а за что она любит своего мужа, она бы чуть-чуть посомневалась — любовь это или нет. Просто ей нравился романтический характер Кирилла, точнее, ей казалось, что романтический. Так она его для себя определила еще в пору ухаживаний, так полагала и до сих пор. Поэтому всячески поощряла увлечение мужа живописью, более того, любила хвастаться этим перед подругами — такими же, как и она, серьезными женщинами. Даже хотела устроить выставку в местном краеведческом музее, но Кирилл твердо сказал «нет». А если уж он что-то твердо говорил, значит, быть по тому. Эта его черта тоже нравилась Алле.
Романтик с твердым, но покладистым характером — это находка. Романтики ведь бывают двух типов: взбалмошные истерики, непризнанные гении, или бесхарактерные мечтатели, прекраснодушные обломовы.
Она и сама не чужда была некоторой романтики, да попросту ее практиковала. Например, ежегодными выездами в горный Крым, с палатками. Водила Кирилла на концерты известных бардов, билеты на которые сейчас были доступны немногим.
А Кирилл спокойно работал в своем институте. Был он мастер на все руки: мог починить любую механику и электронику наладить. Поэтому его коллега по рентгеновской лаборатории Марк Самохвалов дал ему прозвище Маленький Мастер. Маленький — потому что Самохвалов был хоть и справедлив, но ироничен и при этом оправдывал свою фамилию: рядом с ним большим быть не полагалось.
В клуб толкьенистов Кирилл попал еще во времена студенческие.
Изготовил, как водится, длинный пластиковый меч и поролоновые доспехи. То и другое позволяло вести настоящие бои, с физическим контактом, не рискуя себе чего-нибудь ушибить. Первое время, правда, ходил с побитыми руками: кожаные перчатки плохо спасали от ударов. Пошил себе новые, из простого хлопка, но с накладками из гибкого пластика, и из него же изготовил налокотники. После этого он мог чувствовать себя в бою настоящим рыцарем.
Рыцарский кодекс, сказочные расы и имена его только смешили. Виду, что эта важная составляющая толкьенистской субкультуры его не очень уж занимает, конечно, не подавал. Его стихией были рыцарские поединки, по любому поводу. Числился он в орках, в которые поначалу никто идти не хотел и с которыми каждый стремился свести счеты. А когда наступила эпоха перемен, все ломанулись в орки. Эльфы стали отстойной расой. А хоббитов, к слову сказать, у Жана-Этьена Толкьена не было, зато все, кто при оружии, были рыцарями: рыцари-эльфы, рыцари-орки, рыцари-гномы.
Кирилл тогда придумал новую орчью расу и стал именовать себя Песчаным орком. В песчаные орки, как он и рассчитывал, никто не рвался. В итоге к нему пристала кличка Одинокий Песчаник. Его уважали, под этим именем он стал известен во всероссийском масштабе.
Алла охотно давала деньги на поездки на крупные ролевые игрища. Разок сама съездила, побыла драконихой. Но не понравилось. Какое-то всё детское, не настоящее. По-настоящему люди там только пили водку и занимались любовью.
У Григория к Жану-Этьену никаких симпатий не было. Но по вечерам он совершал пробежку вокруг городских прудов, где два, а то и три раза в неделю собирались толкьенисты. Стук их мечей был отчетливо слышен даже на другой стороне пруда.
Однажды среди пестрой толпы молодежи он обнаружил знакомое лицо. Этого человека он не раз встречал в институте, но кто таков не знал и никогда не интересовался.
Увидел его, в свою очередь, и Кирилл. Увидел и узнал. Григорий не подозревал, насколько он известен в своем институте. В болоте ведь всякая нестандартная лягушка вызывает много кваканья. Поэтому слухи о Григории ходили самые невероятные. Институтские стукачи утверждали, что он работает на органы, раз дело на него закрыли. И вообще, его прислали из столицы в качестве особого куратора с широкими полномочиями. А в столице из-за него генерал застрелился: проиграл в карты машину, квартиру и дочь. Откуда они узнали про генерала — загадка. В столице Грише доводилось играть с генералами. И один из них в самом деле проиграл машину, но этим дело ограничилось. И вообще, проиграл не Григорию, а третьему партнеру. Ходили и противоположного рода слухи, что его сослали сюда за политическую агитацию. То ли он кибернетику обозвал служанкой империализма, то ли призывал ввести в университете прямое студенческое правление, то ли нахамил первому отделу, что по сути было правдой.
Кириллу такой человек был любопытен. Конечно, хотелось как-то познакомиться, пообщаться. Но поди к такому подступись. А тут вдруг Белозёров поймал кураж. Встал поперек тропы, упер меч в землю и грозно произнес:
— Стой, незнакомец! Ты на земле Песчаных орков! Отвечай немедленно — кто таков и зачем забрел?
Друзья-толкьенисты обалдели и притихли, в их среде как-то не принято было задирать случайных прохожих. Знали, что есть среди них, толкьенистов, и такие, которые прямо на улице могут набить человеку морду: был один такой случай, в столице. Но били морду не просто человеку, а автору знаменитой серии сиквеллов-продолжений творчества Жана-Этьена. Били за извращение идей Учителя.
— А ничего, что я безоружен? Если я голыми руками — то ничего? — решил позабавиться Гриша.
— Голыми не годится, странник. Рыцари-орки чтут кодекс чести.
Толкьенисты хмыкнули, по ролевым играм они знали, как орки чтут этот самый кодекс. Кодекс чести у орков был самым лапидарным из всех кодексов. Состоял из нескольких однотипных пунктов: убей эльфа, убей гнома, убей… И последним пунктом: убей, свари и съешь!
— Можно на ножах, — добавил Кирилл. — У нас их много, можешь выбрать подходящий.
— Э нет, нам, странникам, оружие брать в руки нельзя. Так что бери себе нож, а я уж как-нибудь…
Из толпы донеслась восхищенная девичья реплика:
— Какой отыгрыш!
Отступать Кириллу было некуда. Он картинно отшвырнул меч и взялся за самодельный деревянный кинжал.
— Э нет, — остановил его Григорий. — Давай уж по-орочьи, стаей. Всем известно, что орки — злодеи. Кто здесь еще у вас орк, товарищи? — обратился он к остальным. — Что, нет орков?
Желающих не нашлось, народ почувствовал, что с этим человеком лучше не связываться.
— Жаль, товарищи сказочные герои. Значит, мне придется откупаться, поскольку один на один я дерусь только из-за дам. В качестве откупного я взберусь на этот клен при помощи одних рук.
Он подпрыгнул, ухватился за нижнюю ветку дерева, раскачался и пошел перебирать ветки до самых верхних.
Народ понял, почему он не желал один на один.
Когда спрыгнул на землю, Кирилл шагнул к нему, протянул руку.
— Кирилл, из… — Он назвал номер своей рабочей комнаты. — Ты заходи, чаю попьем.
— Григорий.
— Да я знаю.
— А… Чай — это, конечно, да, но я зайду с пивом.
— Тогда рассчитывай на троих, у меня еще друг-рентгенщик. Он пиво уважает.
— Заметано. Ну, раз пограничный инцидент исчерпан, я, товарищи сказочники, побежал.
Визит Григория в рентгеновскую лабораторию состоялся. А через день уже Кирилл наведался к Григорию, чтобы от имени жены пригласить в гости на семейный ужин. Накануне он рассказал ей о сосланном гении, и Алла, конечно, немедленно решила посмотреть, каковы они, гении науки.
Но Григорий оказался вовсе никаким не гением. Напротив, в разговоре всячески открещивался от приписываемых ему научных амбиций. Зато показывал бицепс, требовал, чтобы Алик, как он ее сразу же стал величать, пощупала этот камень. Предлагал пробить пресс, она отказывалась, мол, я не умею драться. Тогда он посоветовал взять вон тот подсвечник, — увесистое изделие городских кузнецов — размахнуться и садануть ему в грудь или в живот. Здесь уж ей отвертеться не удалось. Бизнес-леди — дамы, как правило, с шизинкой. А тут еще и винца попили, и энергетика у Гриши оказалась заводная.
Саданула она его этим подсвечником нешуточно. Так когда-то недоверчивый зритель ударом в живот убил великого фокусника Гарри Гудини. И саданула прямо под дых.
Когда Гриша разогнулся и восстановил дыхание, то снял рубашку, обнажив торс, и потребовал от Алика срочно лечить безобразный синяк. Синяк разрастался и густел цветом на глазах, Собственно, ради этого поучительного зрелища Гриша и обнажился.
В гости к Белозёровым Григорий теперь захаживал часто, по поводу и без. Они стали единственными его друзьями в этом городе. С Аликом у него установились вполне куртуазные отношения. А Кириллу даже показал свою кибернетическую систему, чем привел того в полный восторг. «Я же говорил, что ты гений!» — «Ладно, гений, только Алику не говори, пусть думает, что я просто картежник».
Насчет карт Алла часто заводила разговор и с Гришей, и с мужем. Всё не давало ей покоя, что такой человек и так рискует.
— Если ты не хочешь карьеры в науке, то с твоей головой ты же можешь такую карьеру в бизнесе сделать! Я тебе, Гриша, точно говорю. Поначалу поможем. Что же, всю жизнь в карты играть? Смешно для взрослого мужчины, — как-то раз укоряла она его.
— Мне уже многие предлагали помочь. Но я предпочитаю оставаться вольным философом. Поверь мне, Алик, это — нирвана. Давай будем вместе вольными философами.
— Серьезно? — Алла рассмеялась и спросила у мужа: — Кирюша, я похожа на вольного философа?
— Яволь, моя госпожа, — с готовностью отозвался тот. — Вылитый Кант. Я вообще считаю, что твои работники тебя за эту философию и любят.
— Да будет вам, охламоны, издеваться над женщиной. За глаза, небось, всех нас дурами держите.
— Грешен, — тут же признался Григорий, — я с женщинами играть не сажусь. Женщина или совсем не умеет играть, или, если уж играет, то лучше любого мужика.
— И с автомобилями у вас так же, — добавил Кирилл.
— Ладно, прощаю. Но все-таки ты же можешь так проиграться, ведь даже жизнь проигрывают.
— Ну, обычно это не своя жизнь. Свою кто ж отдаст, — невозмутимо пожал плечами Григорий. — Крупно проиграться хороший игрок не может. А я — хороший игрок.
— Гриша, дорогой, если ты всё время выигрываешь, так кто же с тобой играть сядет?
— Есть, мать, такое слово — азарт. Чем игрок ничтожнее, тем азартней, иные не водятся. Что же, разве в бизнесе твоем по-другому?
— В моем — по-другому.
— Значит, и ты — хороший игрок. Ну а вообще в бизнесе?
— Да, всяких лохов хватает…
Карты оказались у них единственным разногласием, во всём же остальном царило полное единодушие. Обнаружилось совпадение взглядов и на музыку и на живопись, — Алла однажды устроила целую экскурсию по дому, показывая полотна своего супруга, — и на романтику гор и походов. Сам Григорий в походы не ходил, но сочувственно относился к этому занятию.
— Я не хожу в горы. Я просто люблю стоять один на вершине. А взбираться, ползти — в этом есть что-то муравьиное.
— Да ты что, Гриша, ты же не знаешь, — приструнила Алла. — Альпинисты очень мужественные люди!
— Муравьи тоже мужественные. А еще хорошо зайти в реку, чтобы вода по грудь, и слушать голос реки. Нирвана. Давай, Алик, Кирюха летом вместе? Вы куда обычно ходите в походы?
Оказалось, что супруги ходят каждый в свой поход. Сперва идут вместе в группе, а через несколько дней Кирилл по-английски, не прощаясь, куда-то сваливает. Никак его рядом не удержать. И ничего ведь жене не рассказывает — где был и зачем.
— Значит, и у тебя имеется тайна, Кириан? — как-то раз спросил Цареград товарища.
Сидели они одни, в лаборатории Кирилла. Разговор происходил в тот бурный период жизни Марка Самохвалова, когда он пытался наладить свой личный бизнес на перепродаже электроники, поэтому появлялся на работе крайне редко. И потому некому было досаждать Григорию ироническими репликами, шуточками и сигаретным дымом.
Григория всё больше интересовал Кирилл, загадочным характером и тем, что во взгляде его почти не было смерти. Хотя это свойство — видеть в глазах людей смерть — Григорий и считал своим личным закидоном, но относился к нему серьезно. Что это за человек: жена, умная и проницательная, считает его одним, а он-то совсем другой?
Кирилл хмыкнул. Хотелось ему рассказать о своем, была у него тайна. Но больно уж странная, такая, что не решался рассказать даже всё понимающему Алусику.
— Ага. Так их есть у тебя.
— Ну есть. Такое дело, Гриша… Жаль, не был ты на перевале Звенящем, между Чатырдагом и Узуклумом. Там такой рассвет… Такого рассвета нигде не увидишь. Тогда бы ты понял. Знаешь, где-то есть страна, земля такая. Не знаю даже, как она называется, но она точно есть. Мир, не нанесенный на карту, в общем. Я его часто вижу. По-моему, таких снов не бывает. Слишком всё настоящее. Даже язык слышу, каким там разговаривают. Просыпаюсь и помню слова. А что за слова? Не могу перевести. А ведь в настоящем сне всегда понимаешь чужой язык.
— Да ладно, старик, не бери в голову. Я тоже когда-то видел слишком настоящий мир с настоящими людьми. А спроси где и когда — не знаю. Знаю, что было, а как — вопрос. Может, меня инопланетяне похищали? — Григорий усмехнулся.
— Даже песни их помню, певучий язык.
— Так тебе, я понял, хочется туда, чтобы там остаться?
— Хочется, да, но чтобы остаться — не знаю.
— Мне тоже хочется к себе. Только как? Знаешь, брат, кем я себя здесь ощущаю? Космонавтом, попавшим не в открытый космос, в смысле, не в пустоту вакуума, а в густой и темный хаос. Всё разрушается к такой-то матери. Они к звездам, рвутся, понимаешь. Кому там к звездам?! — понесло Григория. — Попомни мое слово — до Луны еще долетят, а и шагу по ней не сделают. Не по Сеньке шапка. Погубят планету, смерть здесь и только. А смерти быть не должно. Вот так вот.
— Присоединяюсь, — согласился Кирилл.
В этот день они поняли, что по жизни идут в одном направлении. А Григорий открыл для себя, что не обязательно быть вольным философом, можно и кем-то иным, главное иметь свой Мир, Не Нанесенный На Карту.

Одним летним утром Кирилл Белозёров сидел у себя дома и смотрел в окно. Там, за пыльным стеклом, — в этом городе все стекла были пыльные, — на балконе стояла пара задумчивых помидоров в цветочном горшке, которые вот уже второй месяц всё никак не могли или не хотели раскрывать свои бутоны. На улице, через дорогу, росло большое дерево, трепыхались, взблескивая на солнце, листья. А еще дальше, над крышами домов, над трубами и терриконами, плыли тяжелые серые тучи. Но Кирилл ничего этого не замечал. Он видел сейчас Мир, Не Нанесенный На Карту.
В том мире ласково светило солнце. В его лучах нежился обрывистый берег моря. Кружили чайки. И плыли над водой волшебные звуки. И сверкали на склонах холмов окна домов, утопающих в цветении апельсиновых рощ. На берегу стояли люди и пели негромкую песню.
Лилась мелодия. Тонкая и чудесная. Как будто звуки земли и неба слились воедино. В ней были шорох дождя и стрекотание кузнечиков, крики птиц и шум рек на перекатах, и потрескивание веток в костре. Казалось, солнце замерло, остановило свое движение, чтобы послушать ее. И чудилось, что тише плещет морская волна, что даже чайки притихли.
А он негромко повторяет слова, будто старается их запомнить:

И сяду я в ладью хрустальную,
И веслом хрустальным
Буду раздвигать воды изумрудные.
И править я буду ладью мою
В сторону берега светлого,
В сторону неба жемчужного,
В сторону земель удивительных,
Которых не видел никогда,
О которых лишь мечтал.
И будет Он ждать меня
На берегу лазурном,
С ногами босыми,
С объятиями открытыми.
И сойду я с ладьи моей,
И войду я в Его объятия…

Кирилл поймал себя на том, что понимает язык, что это он стоит на дощатой палубе большой ладьи, и именно его провожают этой чудесной песней. А рука его лежит на рукояти меча…
В небе плыли всё те же серые тучи, неторопливые и равнодушные. Проплывут так свои тысячи миль и никогда не увидят Мира, Не Нанесенного На Карту.

Глава третья

В небольшом павильоне фирмы «Смерноусов и сын», расположенном в Староконюшенном переулке, снимал свой очередной фильм знаменитый кинорежиссер Иван Разбой. Собственно, фамилию Разбой он взял себе для куражу, чтобы выделяться в богемной среде из сплошных Сценаристов, Режиссеров и Гениев. Пребывал Разбой сейчас в крайне дурном расположении духа.
Причиной тому явилась вчерашняя игра. Началось всё с похода в оперу, куда его пригласил наследный дюк Глебуардус Авторитетнейший. Давали «Годунова» с Густобасом в главной роли. Компания успела набраться еще в антракте, в театральном буфете. После спектакля решено было ехать в ресторацию «Палисад», а там самому горячему из них, князю Церетели, или как его в глаза называли друзья — Усатому Кацо Из Поднебесной, взбрело в голову навестить графа Сидорчука, для друзей — Бравого Хохла, и учинить у него знатный кутеж.
Сам Кацо Из Поднебесной еще в экипаже стал грызть ногти, задумчиво напевать себе под нос георгиканскую народную песню «Сулико», а потом и вовсе заснул. Сидорчук-Бравый Хохол встретил гостей радушно, он и сам не прочь был развлечься. И тут дюк Глебуардус предложил:
— А не сыграть ли нам, господа, в «Начальник — подчиненный»?
— К столу! — поддержали дюка.
Внезапно боковая дверь залы распахнулась, и на пороге возник воодушевленный и вдребезги пьяный Пим Пимский, приват-доцент столичного университета, происхождением из мелких разорившихся дворян. Введенный в высшее общество дюком Глебуардусом, он теперь постоянно обнаруживался в гостях то у одного, то у другого аристократа. Держа в вознесенной руке бокал с шампанским, Пимский торжественно провозгласил:
— Господа! Поздравляю всех! Нам удалось сбежать из варварского двадцатого столетия в просвещенный девятнадцатый век! И… поверьте мне, я не ожидал!
Иван Разбой совсем не хотел играть. «Начальник — подчиненный» — безумная смесь карт и лото, в которую играть человеку небогатому в общем-то противопоказано. Он решил было, что выходка Пима как-то отвлечет компанию, приват-доцент славился экстравагантными выходками подшофе и умением говорить много и ярко.
Но Пим Пимский лишь безвольно махнул рукой, расстегнул манишку и рухнул в кресло, в котором и забылся сном.
Пришлось Ивану играть. Было у него с собой немного денег. Фортуна поначалу вроде бы оказалась к нему благосклонной: первым начальствовать выпало ему. А у подчиненных было много всего: и в ассигнациях, и в золотых монетах, и в коштовностях. Они, казалось, горели желанием расстаться со всем этим добром. Но, известное дело, чтобы нагреть подчиненных, необходимо начальственное коварство, которого Ивану не хватало и в жизни. А ведь всего-то надо было подставить Витечку Седовласова под Хмелика Короеда. Это тоже были прозвища: господа аристократы, у которых фамилии столетиями передавались по наследству, считали особым шиком придумывать себе прозвища позаковыристей, чтобы было как у простого народа. А в простом народе фамилии по наследству не передавались, зато брать можно было какие угодно, и не раз, лишь бы не совпадали с дворянскими.
Так у режиссера денег и не стало. Пошли долги, за ними заклады…
И вот теперь киносъемка, разумеется, не клеилась. Всё выходило не так. Актеры приставали к нему, чтобы объяснил сверхзадачу, ассистент с утра крепко дышал перегаром, а техник всё никак не мог наладить освещение — и из «окна спальни» вместо мягкого лунного света сочился розовый закат.
Разбою хотелось обозвать актера Глубокого, что играл в фильме роль романтического любовника, крепким непечатным словом, а актрису — дурой. И выгнать обоих взашей, а вместо них пригласить англиканских, а лучше — алеманнских. И снимать не любовную драму, а комедию. Алеманны серьезные, любую глупость будут изображать, словно на плацу, — выйдет очень смешно. Ассистента — тоже взашей, и техника туда же, всех к такой-то матери!
Словом, мысль переменить всю съемочную группу несколько развлекла Разбоя. Ну не у одного него должны быть проблемы!
Правда, с Дусей — так звали исполнительницу главной роли, — распрощаться бы не вышло. В Дусю был влюблен граф Мамайханыч (настоящая фамилия — Долгопрудов), главный меценат фильма. Собственно, ради его денег Разбой и затеял всю эту бодягу с мелодрамой. А теперь, в свете новых обстоятельств, выходило, что все расценки на фильм сильно повышаются. И без Дуси уж никак их не повысить.
От мрачных размышлений Разбоя отвлекло появление Сценариста Серню, студиозиуса столичного университета. Тот как всегда ворвался в павильон стремительно. Стекла очков торжествующе взблескивают, вокруг тощей шеи — шарф в три витка, форменный сюртук помят. Студента Разбой взял для написания сценария, чтобы побольше сэкономить, да и фильм не стоил качественного сценария. Серню моментально сменил фамилию и стал употреблять ее перед именем, для весу.
Сценарист был в крайней степени творческого возбуждения: он придумал, как усилить сюжет. Даже не поздоровавшись, пустился в объяснения:
— Я придумал, о чем эти двое будут говорить в сцене на балу, — указал он на главных исполнителей, которые безмятежно ворковали, сидя на софе. — Граф Щ. делает ей предложение. Ее мать бросается ей на шею: «Наконец-то мы распрощаемся с долгами, дочь!»
— Фильм немой, могут и помолчать! — услышав про долги, в крайнем раздражении рявкнул Разбой.
Затем, несколько уняв себя, спросил:
— Ты финальную сцену написал? Чтоб завтра была у меня.
— У меня завтра экзамен по космогонии, — растерялся Сценарист Серню.
— Что-о? — прогудел своим басом Иван Разбой. — Чтоб я этого не слышал! Одна нога здесь, другая там. Взял на свою голову, облагодетельствовал. Экзамен у него!
Сценарист нисколько не обиделся, а направился к уже начавшим придремывать на софе актерам и принялся им что-то втолковывать. Слышно было про «храм искусства», «служение Мельпомене» и прочие идиллические штуки.
К Разбою подскочил ассистент:
— Шеф, есть свет!
— Да? Зови девушку с хлопушкой. Будем снимать.
Все бросились по местам.
— Давай, сделай так, — Разбой пальцами показал девушке с хлопушкой как надо сделать.
— Эпизод в будуаре, дубль пятый, — пропищала та.
— Мотор! — оживился Разбой.
Заработал мотор камеры. Актриса, доселе безмятежно лежавшая на софе, сжалась и с ужасом принялась смотреть на партнера. Глупая улыбка в одно мгновение исчезла с уст актера Глубокого. На лице обозначился нехороший оскал. Руки угрожающе потянулись к партнерше. Та задрожала как осиновый лист и, словно защищаясь, вытянула руку навстречу злодею. Отвернулась и уперлась взглядом в пол. На полу живописной кучей лежали розы, только что любезно подброшенные ассистентом.
— Молодца! — гудел Разбой, направляя актеров. — Хватаешь ее за руку…
— Сейчас вскочит с софы, — шептал Серню, поглядывая в сценарий.
Героиня вскочила на ноги и встала во весь рост на софе. Глубокий обхватил ее ноги руками, но, оскользнувшись на розах, стал падать. Героиня на него. «Здесь этого нет!» — удивленно произнес Сценарист Серню.
— Прекратить, — бросил сквозь зубы Разбой и принялся рассматривать пальцы.
Пальцы его были темны от машинного масла, ногти в многочисленных заусеницах. Имелось у кинорежиссера одно незамысловатое хобби: любил возиться на досуге со всякими подшипниками и кривошипами. Он даже умудрился собрать из больших артиллерийских шестерён куранты, но те, правда, шли так, будто в часе сорок пять минут и не более. Пришлось преподнести в дар университету.
Дуся в истерике билась на софе, возле нее хлопотал дурак-ассистент, актер Глубокий смущенно стоял в стороне и потирал исколотый локоть, а Сценарист Серню, размахивая листами сценария, что-то ожесточенно выговаривал актерам.
Тут в павильоне появился человек в клетчатом, хорошего кроя, но поношенном костюме, невысокий, толстенький. Это был частный сыщик Гений У («У» относилось к фамилии и должно было, по его мысли, обозначать принадлежность к уголовному сыску). Мягкими шагами он приблизился со спины к креслу режиссера и, наклонившись к его уху, прошептал:
— Вы просили книг Верова. Так вот я знаю теперь, где их достать.
Разбой недоуменно обернулся к незнакомцу:
— С чего вы взяли, любезнейший, что именно я просил вас об этом?
Гений У нимало не смутился.
— В таком случае разрешите откланяться, — кивнул и тем же мягким шагом, не спеша, пошел из павильона.
Разбой почесал в затылке, махнул рукой, поднялся и сказал:
— Все по домам. На сегодня баста.
Вечер тоже вышел скомканным, и Разбой решил лечь спать пораньше. Слуга задул свечи, — Иван экономил на электричестве, — и комната погрузилась в приятный полумрак. В полумраке этом темнели контуры фортепиано, массивного книжного шкафа, огромного, по современной моде, англицкого письменного стола. В углу стояла бронзовая копия «Ахиллеса», пытающегося извлечь стрелу из пяты. Этот шедевр древнего ваятельства подарил Ивану Пим Пимский, большой ценитель всего античного. Разбой любил смотреть на обреченного героя, вот уже третье тысячелетие борющегося с коварной стрелой, — и все неприятности дня улетали куда-то туда, где безмолвно колышется та самая глубь тысячелетий.
Он лежал и смотрел в окно. Окна Иван шторами никогда не занавешивал, чтобы лежа на диване смотреть на звездное небо. «Эх, хорошо, — думалось ему, — чтобы изобрели такую штуку, чтоб показывала то, что сейчас где-то там». «Где-то там» означало — «очень-очень далеко на небе». Еще думал с негодованием о том, когда же, наконец, изобретут звук в кино. Фильмы красивые, яркие и при этом немые. Безобразие, как ни посмотри. С этой мыслью он и заснул.

— Ба! Какая птица в наших пенатах! — услышал он знакомый голос.
Разбой открыл глаза и от неожиданности хотел вскочить с дивана. Но его повлекло вниз, на пол, потому что был он сейчас не в постели, а стоял посреди ярко освещенной комнаты.
Незнакомая мебель, в углу вертикально поставленный металлический цилиндр с манометром, — слово «манометр» он почему-то знал, — слева у стены — зеленый диван непривычной формы; рядом один стол, а справа, возле окна, второй. На этом втором стоял компьютер, по экрану дисплея вилась змейка экспериментальной кривой, и все эти предметы и слова, их обозначающие, были Разбою известны.
А прямо напротив режиссера стоял и смотрел на него Глебуардус Авторитетнейший. Или всё же не он? Похож, да нет, совсем не похож. Впрочем, во снах так бывает, что человек сам на себя не похож, а ты знаешь, что это именно он. Этот «дюк» был гораздо моложе настоящего.
«Дюк» повернулся к еще одному персонажу сна. Того Иван не знал — патлатый, как женщина или скотландские горцы, в странных потрепанных синих брюках и свитере, какие обычно носят норманны.
— Слышишь, Мастер, — обратился к тому «дюк», — всё дело было в фильтре. Какая-то сволочь забила его в коллиматор. Вот пучок и ослаб.
Разбой, к своему удивлению, понял, что речь идет о рентгене, о рентгеновском дифрактометре ДРОН-1, который находился в смежной каморке.
А потом «дюк» снова глянул на Разбоя.
— Ты чего? Э-э… Кирюха, глянь на человека. Ваня, ты чего тормознул?
— Послушайте, Глебуардус, — шепотом поинтересовался Разбой, — а где это мы?
Глаза у «дюка» сделались оловянными. Казалось, его кто-то невидимый огрел обухом по голове. Он открыл рот, намереваясь что-то сказать, но ничего не сказал. Лишь сглотнул слюну.
Тот, второй, ухмылялся, наверное, решил, что Иван разыгрывает спектакль.
— Повтори, — просипел «дюк». — Что ты сказал?
— Я спрашиваю, — повышая голос, сказал Разбой, — что это мы здесь делаем? Я ведь сплю. Какой-то странный сон. Я сплю и понимаю, что сплю. Да еще цветной. И всё такое настоящее.
— Повтори, как ты меня назвал.
— Дюк… Как же еще, хотя вы совсем не похожи на себя. Но это ничего, я знаю, что это вы, ваше сиятельство.
Тот второй засмеялся.
— Доигрался, Самохвалище. Достал людей кликухами — теперь будешь ходить в дворянах. Ничего, дюк, теперь не попишешь, терпи.
Но «дюк» не слышал товарища. Его глаза были по-прежнему оловянные, кажется, он даже не мигал.
В комнату вошел новый персонаж. Разбой посмотрел и узнал его: Пим Пимский. Но опять же, не совсем такой, как наяву. Гораздо моложе, повыше и гораздо крепче телом. В черном костюме не совсем обычного кроя, в белой рубашке с галстуком. А ведь Пим галстуки на дух не выносит. Чудное дело эти сны!
— Пим! — обратился к нему Разбой. — Хоть ты объясни, где мы находимся?
С лицом «Пима» тоже произошла мгновенная перемена. Улыбка слетела, как ветром сдуло, глаза сузились и взгляд сделался хитрым.
— Глебуардус, Пимский, да что вы, господа, в самом деле? — не унимался Разбой. — Что с вами? Это ведь только сон!
— Так, — подал голос «Пим». — Товарищи, кто здесь будет дюк Глебуардус Авторитетнейший?
Разбой улыбнулся: Пим, кажется, решил чудить и во сне.
— Да вот, Ваня его разыграл, — ответил лохматый.
«Пим» мягко подтолкнул Ваню к дивану.
— Присаживайся, брат. Поговорим. Ввожу в курс дела. Этот, который дюк, здесь, во сне — Марк Самохвалов, тот, что у окна, — Кирилл Белозёров, ну, его ты можешь и не знать.
Кирилл, услышав это, хмыкнул.
— А я, — продолжал «Пим», — Григорий, э-э, Цареград. Никогда таких имен не слышал?
— Никогда. Вы что же, не Глебуардус и не Пимский?
— Во сне, конечно, мы не совсем мы. Во сне оно, знаешь, как бывает, брат? Вот зачем ты меня спрашиваешь — Пимский я или нет? Что верное ты можешь узнать от того, кто тебе снится? Это я должен тебя спрашивать, ведь это я тебе снюсь. Или ты уже не спишь?
— Сплю.
— Есть теория, что вообще весь мир — это чей-то сон… — продолжал говорить Цареград.
— Ну, понес, — сказал себе под нос Марк.
— Скажем, мой сон. В моем сне вполне может быть так, чтобы я снился тому, кто снится мне, чтобы я мог посмотреть на себя глазами того, кто мне снится, а не своими собственными, ведь меня здесь нет. Я ведь где-то там, откуда вижу сон. И сам по себе, как таковой, не нуждаюсь ни в каком материальном выражении. А материя, скажем так, суть субстанция моего сна. И так как я своим сном не управляю, а скорее, управляю самим фактом сна, а не тем типом, кто в моем сне называет себя мною, то сделать так, чтобы ты вернулся обратно к себе в девятнадцатый век, не могу.
— Припоминаю. Накануне, у Сидорчука, ты про двадцатый и наш век говорил.
— Здесь и сейчас именно двадцатый. А что я у Сидорчука говорил?
— Не помню. Ты сильно пьяный был. Что-то такое крикнул и уснул. А я пять тысяч проиграл. Одному Хмелику целых три.
— Да, этот из тебя душу вытрясет, он сам в долгах, как в шелках. И когда же такое безобразие произошло?
— Да вчера. То есть уже позавчера.
— Ну, про это я своего сна еще не видел. А ты, товарищ дюк? — повернулся Григорий к Марку.
— Так, парни, — тоном главы партячейки заговорил Самохвалов, — давайте помедленнее и потщательнее. Здесь такое дело, что я даже не знаю…
— Ну, раз даже ты не знаешь, то что уж говорить обо мне, — пошутил Григорий. — Правда, с тобой, друг, мы кое-что, хоть и с трудом, понимаем. А вот Кирилл, вижу, абсолютно не в теме.
Кирилл и вправду глядел странновато. Он-то думал, что здесь спектакль с импровизациями, чудят ребята. А они вроде как серьезно, словно грибов-псилоцибов наелись. Не по себе ему стало, когда понял, что они о девятнадцатом веке говорят всерьез: не поехала ли у людей крыша? Но потом задумался о другом — он ведь сам тоже…
— Я ничего, — отозвался он. — Вы говорите, мне интересно, если это, конечно, не секрет.
— Да какие там секреты! — рявкнул Самохвалов. — Цареград, ответь мне, ты о каком дюке Глебуардусе говоришь?
— Не ко мне. Я сам в ауте. Его спрашивай.
— Хорошо, — и Самохвалов заговорил уже тоном следователя из телесериала. — Ответь мне, Разбой, о каком Сидорчуке ты говорил? О графе, у него еще кликуха — Бравый Хохол?
— Ну да.
— А Хмелик — это Хмелик Короед, он же барон Витольд?
— Даже во сне покоя мне нет, — поморщился Иван. — Прошу, не напоминайте мне о моем проигрыше. Мне уже сегодня предстоит разговор с Мамайханычем, чтобы еще денег дал под фильм. Наверное, придется ему и права на фильм продать. Почему я должен выпрашивать денег, унижаться? Я что, плохие фильмы снимаю?
— Да, не повезло тебе, брат. Ты бы лучше не там, а здесь играл, и в паре со мной.
— Но ты, Пим, ведь в карты не играешь.
— Да, я — Пим в карты не играю. Зато играю я — Григорий.
— Ты про Пимского видишь… во сне? — спросил Марк Григория.
— Да, во сне. И как понимаю, ты тоже.
— И я во сне, — подтвердил Марк.
— То-то я гляжу, ты в последнее время гоголем ходишь. Как же — герой Морской войны!
— Вот именно. И друг самого государя императора. А какие страны там, как называются! Англикания, Галляндия, Алемания, Пиренея! А здесь что? — сумерки цивилизации, закат истории. Всё испаскудили, загадили, разворовали.
Марк заговорил о сумерках цивилизации, потому что такое сумрачное настроение у него было всё последнее время. С месяц тому назад погорел его бизнес. У Самохвалова был компаньон, человек из их же института, в отличие от Марка — большой специалист по электронике. Но, опять же, в отличие от Марка бизнесмен никакой. Но поди ему это докажи. Звали его Андреем Дубовиком, по данному ему Самохваловым прозвищу — Дубовичком Радиоактивнейшим. Но Дубовичком он был до этого месяца. А теперь стал просто Дубом. Отдал все их оборотные средства своему однокашнику Фоме, ныне крутому человеку. Фома обещал наварить с них за пару недель триста процентов. В итоге через месяц идти к Фоме пришлось Марку, выпрашивать свои же деньги: Радиоактивнейший говорить со школьным товарищем побоялся.
С Фомой Самохвалов встретился в кафе. Фома сидел, развалившись, за столиком и небрежно поигрывал ключами от машины. Угрюмый взгляд исподлобья ничего хорошего не предвещал. Так и вышло. На предложение Марка отдать деньги процедил лишь:
— Хочешь — будут тебе деньги.
Марк понял, почувствовал, о чем это Фома. «Он нас с Дубычем убьет».
— Фома, ведь вы с Андреем со школы дружите…
— Ну и чё?
— Ну, давай и ты в нашем деле будешь?
— А мне оно надо, ваше дело? Делами лохи занимаются. А я контролирую, понял?
— Да я не то, чтобы из-за денег. Деньги я заработаю…
— Как хочешь… — безразлично ответил Фома.
— Не сердись, Фома. Наверное, я Андрея не так понял.
— Вы там сами у себя разбирайтесь, чего мне яйца морочите? — недовольно проворчал Фома.
А у Марка отлегло от сердца — кажется, пронесло.
Потом он интересовался у Григория, встречал ли тот Фому? Оказалось, разок играл с Фомой в покер и кое-что слышал о нем от других.
— Кому он деньги отдал? — удивлялся Григорий наивности Дубовика. — Этот даже карточные долги не возвращает. Его же за это в пруду топили, потом он тех парней порезал. Вы бы меня сначала спросили…
— Да они же с ним друзья детства. Радиоактивнейшему разве что можно объяснить?
И теперь Самохвалов вновь, как и до своих коммерческих трудов, жил на деньги отца, ранее полуподпольного, а ныне весьма успешного торговца антиквариатом. Папахен начинал еще в молодости как нумизмат, затем стал мотаться по северным деревням за иконами, как тогда было модно, а после сталинского голодомора в опустевших деревнях на Севере их можно было мешками собирать. Он и собирал. Потом началось увлечение живописью, потом оружием. Одним словом, богатым и уважаемым человеком был папахен Марка.
Одно было у него в жизни огорчение: не хотел сын идти по стопам отца, никак не хотел. Чем только не искушал его родитель. Обещал даже машину купить. Марк на это лишь поморщился и сказал: «Да, купишь, и вози тебя потом везде на своем горбу».
Жил сейчас Марк у родителей, с тех пор как развелся с женой. Поженились они на четвертом курсе, а уже на пятом разошлись. Марк оставил бывшей жене квартиру, которую им на свадьбу купил его отец. И теперь мечтал заработать на новую, доказать отцу, что и сам способен заработать, но, видно, не судьба. Может, оттого он в девятнадцатом и богат, что здесь беден, успокаивал себя Самохвалов. До разговора в лаборатории с Цареградом и Разбоем об их удивительных снах он чистосердечно верил, что живет сразу двумя жизнями в двух соседних веках. Правда, мир девятнадцатого значительно отличался от этого, но ничего, так даже интересней.
— Погодите, мужики, — вмешался в разговор Кирилл. — Вы серьезно такие сны видите?
— Чего уж серьезней. Невероятно, но факт, — ответил Григорий, — три человека, волей случая сошедшиеся в этом городе, в этом институте, в этой комнате, оказывается, видят сны об одном и том же. Вероятность такого факта равна нулю. Поверить нельзя, остается принять, как есть.
— Понимаете, я тоже вижу сны… — Кирилл разволновался. — Я тебе, Гриша, рассказывал о той стране, помнишь?
— Помню.
— Это Иканоя. Я там катанабуси, странствующий рыцарь…
— Рыцарь он… — проворчал Самохвалов. — Еще один феномен на голову человечества.
С Разбоем вдруг произошла неуловимая перемена. Он поднялся с дивана и пошел к дверям. И уже когда выходил, обернулся:
— Слушай, Самохвалыч, чуть не забыл, зачем пришел — тебя шеф хотел видеть.
— А чего он не позвонил? — спросил Марк.
— Он сейчас у эпээрщиков, ты зайди.
— Уже лечу.
— Смотри, наш режиссер пришел в себя, — сказал Григорий, когда за Иваном закрылась дверь. — Может, там проснулся?
— Ну да, такой кошмар бедняге приснился, — ответил Марк. — Если он еще раз мне в таком виде на глаза попадется — прибью!
— Остыньте, дюк, — перебил Григорий. — Тебе когда эти сны начали сниться?
— Двадцать шестого сентября.
— У меня днем ранее. Выходит, всё у нас с тобою началось недели три назад. Здорово. Ну, у Вани спрашивать, по-моему, бесполезно. И что думаешь — кто-то психотронным оружием балуется?
— Живем мы в разных концах города. Нет, если и оружие, то не дома. Что, если здесь? У нас в комнате или за стеной, или в доме напротив? — предположил Самохвалов.
— А как же с Разбоем? Он сюда редко заходит, реже меня.
— Ну, поэтому у него наблюдаются такие накладки со снами.
— И как думаешь проверять гипотезу, экспериментатор? Думается мне, что роль следователя тебе не чужда.
— Подумать надо… — Марк уже думал, уже крутил в голове эту проблему и так и эдак, пытался припомнить, что он слышал или читал о психотронном оружии.
— Постойте, мужики, — вмешался Кирилл. — Я ведь тоже вижу подобные сны.
— Это только подтверждает нашу гипотезу, — ответил Марк. — Ты же целыми днями торчишь в лаборатории.
— Э, нет. Я Иканою вижу с детства. Только раньше как бы извне. А сейчас, с конца лета — изнутри. Живу я там. Ночью, во сне перехожу в тот мир и живу. А днем вспоминаю: как говорит Гриша — нирвана…
— Это правда, — подтвердил Цареград. — Он мне еще года два назад о своем мире рассказывал. Так что не знаю… — и вдруг с иронией в голосе Григорий продолжил: — Вы, экспериментаторы, люди твердо стоящие на ногах, причины явлений склонны искать в простых инженерных решениях. А я простой теоретик, витаю, знаете, в облаках всяких. Только имеется и у меня нечто посильнее вашего железного ДРОНа. Я рассказывал Кириллу, и больше никому об этом говорить не собирался. Тебе, Марк, всё же расскажу. В свете, так сказать, обстоятельств. Имеется у меня такая забавная кибернетическая система, работающая, естественно. И она описывает физические законы. Давать ей рекламу и что-то доказывать я сейчас не стану. Поверь мне, Марк, она кое-что умеет. Так вот, я получил результат, касающийся времени до рождения нашей Вселенной. Выходит так, что вселенных не одна и не две, а очень много, может быть, даже бесконечно много — но кибернетические системы не оперируют бесконечностями, и поэтому наверняка сказать не могу. Эти вселенные должны общаться друг с другом. Агент связи между ними идентификации не подлежит, но он несомненно существует. Если бы вселенные не имели этого общения, то все законы в них не имели бы никакой устойчивости. Кисель, сплошные флуктуации. Так вот я думаю, что те, кого мы видим в своих странных снах и кого считаем собой в ином мире, — это результат связи между вселенными. Как это достигается — не спрашивайте, не отвечу. Как вселенные передают информацию одна другой, я не знаю.
— И дюк Авторитетнейший — это не я? А? — с некоторой тревогой спросил Марк.
— Может, и ты. Не знаю. Как вольный философ могу предположить, что наше личное Я существует одновременно во всех вселенных. Но не каждому дано собрать воедино всех существ, в которых оно там вселяется. Правда, чего стоят эти мои слова — судить не возьмусь, пока что они ничего не стоят. Хотя лично мне идея со вселенными нравится.
— Мне тоже, — заметил Кирилл.
— А мне нет. По-моему, всё намного проще. Здесь и одной вселенной много… — не согласился Марк. Но иных соображений у него не было и он решил свернуть разговор: — А не пора ли, мужики, по домам? Наедине с собой обдумаем, и завтра там, или еще когда обсудим.
— По домам, так по домам. Ты завтра подойди ко мне, я тебе покажу свою папку с результатами, может, впечатлит.
Пухлую папку с описанием результатов, полученных кибернетической системой, а также с заметками философического характера Григорий в шутку называл «моя диссертация» и держал на работе, в несгораемом сейфе, приобретенном на собственные средства. И никогда не думал, что и его теория найдет такое странное практическое применение.

Глава четвертая

Мастер Ри был еще юношей, но юношей с твердым характером, закаленным серьезными испытаниями, через которые проходит каждый, кто избран духом Иканодзу быть катанабуси. Удары судьбы он держал, как воин держит удар на поле боя, и не ждал от жизни ничего — ни хорошего, ни плохого. И жил сегодняшним днем.
Мастер Ри был воином Империи Конских островов, как называют эту загадочную страну люди с континента. А сами обитатели Конских островов — Иканоей. Учитель Матахаса Аа отправил его на континент — пройти свой Путь Одного без помощи наставника и товарищей по оружию, а заодно изучить обычаи северных варваров.
Путешествовал катанабуси по континенту уже второй месяц и ничего интересного здесь для себя не находил. Жители были скорбны умом и скуповаты. Могущественные походили на детей, падких лишь до бранных утех. Крестьяне же малообщительны, глядят на вооруженного с плутоватой предусмотрительностью: то ли боятся, то ли выгоду себе высматривают.
Но сегодня, наконец, произошло событие. Может, был сегодня день судьбы: Мастера Ри нашел сам Король Артур, посвятил в странствующие рыцари и отправил в поход.
Впрочем, обо всём по порядку.
Светило осеннее зябкое солнце, порывами налетал ветер. Мастер Ри сидел на пригорке, под могучим дубом. С полей поднимался дым сжигаемого жнивья. Шумели деревья, ветер срывал золотую листву. Над всем этим осенним миром в кристалле недоступности летели, курлыча, журавли.
Мастер Ри был сосредоточен и отрешен. Ножны с удивительно длинным мечом покоились рядом, безмятежно ожидая прикосновения руки хозяина. Взгляд Мастера Ри скользил по краскам, моментам, далеким движениям, по переменам, свершающимся вокруг. Слух же пребывал во власти ветра, несшего вести из дальних далей.
Послышался неторопливый перестук копыт и позвякивание сбруи. К холму приближались всадники.
«Меня не минуют», — подумал Мастер Ри.
Ветер швырнул к ногам катанабуси багряный лист. Мастер Ри поднял его и посмотрел сквозь него на солнце — лист ожил, словно вспыхнуло багровое пламя.
На опушку неторопливо выехали трое рыцарей. На двоих были черные, расшитые серебром плащи. У третьего же — фиолетовый, с золотисто-зеленой каймой.
Трое приблизились. И громкий, повелительный голос — не без некой высокомерной нотки — произнес:
— Мир тебе, рыцарь!
Всадник, обратившийся к Мастеру Ри, был совершенно уверен в его подчиненном положении.
Мастер Ри промолчал, ожидая, когда заговорит действительно старший из незваных гостей.
— Сударь, к вам обращается Рыцарь Круглого Стола! — подал голос самый молодой из троицы.
— О, господа, прошу вас, не берите в голову, — в разговор, наконец, вступил третий; его голос был снисходительно мудр.
Это был тот самый седовласый человек в фиолетовом плаще с золотисто-зеленой каймой. В лице его Мастеру Ри почудилась некая странность: на устах играла доброжелательная улыбка, глаза же улыбались с плохо скрытой издевкой.
— Помнишь, Ланселот, предсказание старой Пифии? — спросил он молодого рыцаря.
— Поганой кривоногой ведьмы? — отозвался Ланселот, сплюнув. — Какое же, сир, именно? Она много чего набрехала.
— Молодой человек опрометчиво вспыльчив. Оно и понятно, ведь старая ведьма вытянула из него целую пригоршню золотых, — в несколько церемонной манере промолвил сэр Борс Александер, рыцарь средних лет.
— Вот еще! Я и не думал сердиться из-за каких-то там золотых. Хотя, признаюсь…
— Не стόит об этом, — оборвал его обладатель снисходительно-мудрого голоса. — Она предсказала моему отцу смерть от падения с коня в ночь новолуния. Так всё и случилось. Клянусь моим мечом, старуха хорошо знает свое ремесло!
— Мой государь прав, именно так погиб отважный король Хлодвиг Второй! — вскричал сэр Борс.
Государь тускло глянул на него:
— А что, Хлодвиг тоже скончался подобной смертью, да будет проклято его имя вовеки?!
Борс Александер поперхнулся.
— Наш «равный из равных», вероятно, вспомнил службу при дворе норманнского варвара, — съязвил Ланселот.
— Ну что ж, юноша, — обратился, наконец, к Мастеру Ри Король Артур, — да будет тебе известно, что пред тобой — сам Король Артур, государь Камелота и предводитель Рыцарей Круглого Стола!
Катанабуси лишь коротко глянул в его сторону и преспокойно вернулся к созерцанию осеннего мира. Он не знал, что такое государство Камелот, чем оно знаменито и где находится.
— Гм-м… Однако… Послушай, незнакомец, а не желаешь ли ты честного рыцарского поединка с этим юным рыцарем, отважным Ланселотом Озерным? — спросил Король Артур.
— Почему со мной, государь? — Ланселоту казалось недостойным сражаться со столь невоинственным рыцарем.
— Гм-м… Изрубить бы, да и вся недолга. Но предсказание это… — задумался, глядя на Мастера Ри, Король Артур.
Он нехотя спешился, потрепал кобылу и приблизился к Мастеру Ри.
— Я перед тобой, незнакомец. Изволишь ли говорить со мной, как пристало мужчине?
Говорить с этими троими Мастеру Ри было не о чем. Опасности для себя он в них не видел. Он точно знал, что произойдет, попытайся хоть один из них обнажить меч — все трое будут мертвы. Это было простое и точное знание катанабуси. Но было здесь и иное, чуждое знанию Иканодзу, духа-хранителя Иканои, и чуждое этому осеннему миру с его пылающим убранством лесов, с его плутоватыми крестьянами и простодушными рубаками-воинами. Имени этому не было.
«Этого не миновать», — подумал Мастер Ри и, взяв в руки меч, поднялся и склонил голову в поклоне.
— Назови себя, рыцарь! — властно молвил Король Артур.
— Я Мастер Ри, катанабуси Империи Южного Моря! Надо мной нет власти иной, кроме дружеской власти моего гения.
— Гения?
— Подобно гению Сократа, существу незримого мира.
— Я сразу приметил в тебе, Мастер Ри, некую необычность…
— Просто нахал, коего давно не секли по ягодицам! — рявкнул сэр Ланселот.
— Не будь столь суров, — улыбнулся Король Артур. — Есть ведь и иные, куда более действенные способы внушить почтение.
Мастер Ри посмотрел вверх. В поднебесье парил коршун, зорко высматривая добычу. «Какими он видит нас? — подумал Мастер Ри. — Четверо охотников? Четыре тени?»
— Я должен сообщить тебе, рыцарь, что мне было важное предсказано, — продолжал между тем Король Артур. — Было мне поведано, что в день, когда задует восточный ветер, встречу я на холме у старого дуба странного рыцаря. С одного боку — вооруженного воина, а с другого, опять же, — невоспитанного юнца, с мыслями, отвращенными от зримого…
«Он не свободен», — подумалось Мастеру Ри.
— К сожалению, судьба Камелота окажется в руках этого, гм, рыцаря. Внемли, рыцарь Ри…
— Мастер Ри, — поправил Мастер Ри.
— Что? — запнулся Король Артур, будто сбившийся с роли актер.
— Я — Мастер Ри.
— А-а… Так вот, внемли! Отныне ты Странствующий Рыцарь Короля Артура. И надлежит тебе, мой мальчик, отыскать и завоевать Королевство Бород, коим правит Железный Грон, да будет его имя проклято навеки. Железного Грона охраняет страшное заклятье, снять которое никому не под силу, кроме юноши с «отсутствующим взглядом, рыцарского звания, к сильным мира сего равнодушного». Так что прими свою судьбу, сэр рыцарь Ри!
— Мастер Ри, — вновь поправил Короля Мастер Ри.
— Что?!
— Я — сэр Мастер Ри.
— Быть посему. Мое слово — закон. Отныне и навсегда.
— Король, я не вижу себя на пути, предложенном тобой.
— Посмотри вправо, сэр рыцарь.
Мастер Ри посмотрел. Бесчестное чародейство: за плечом угрюмо возвышался, раскачиваясь, мрачный башибузук ростом по меньшей мере в пять саженей, с кривым ятаганом, с плохо прорисованным ртом. Башибузук хмуро ухмылялся.
— Смотри, рыцарь. Этот воин всегда будет у тебя за плечом, незримо для прочих. Куда бы ты ни шел, что бы ты ни делал. И если свернешь с предначертанного пути… — Король махнул рукой.
Тускло сверкнул ятаган чародейского воина, и могучий дуб рухнул наземь, срезанный, как подсолнух, одним ударом.
— Так будет с тобой, сэр рыцарь.
До слуха Мастера Ри, словно издалека, донесся голос: «Это твой путь».
— Я берусь за это дело.
— Ха! Еще бы тебе не взяться! Несчастный, что ты знаешь об этом мире, о его чудесах и силах? Воистину ничего!
— И этот сопляк должен решать судьбы королевств! — презрительно процедил сквозь зубы юный Ланселот.
— Прощай, рыцарь. Помни, кто у тебя за правым плечом…
Вскочив в седло, Король Артур рысью погнал коня вниз по склону. Вслед за ним устремились и двое его спутников, успевших осоловеть от безделья во время разговора Короля с неучтивым чужестранцем; вскоре странная троица исчезла из вида, словно её и не было.
Восточный ветер налетел свежей волной, бросив в пространство: «Всё тщета. Всё не то».
Мастер Ри глянул на поверженный дуб, засунул меч за пояс и, подхватив куль с доспехами и провиантом, стал спускаться с холма.

Глава пятая

Приват-доцент Пим Пимский был человеком глубоко пьющим. Если на занятиях в университете он еще как-то держал себя в руках, то к вечеру расклеивался и, как правило, напивался.
Обычно ходил по гостям, особым нюхом чуя, в каком доме сегодня прием, или кутеж, или игра. Хотя сам в карты не играл, любил, однако, присутствовать. Потому что к его услугам всегда был буфет. Пима тоже любили — за всякие экстравагантные выходки и безудержную склонность к напыщенным речам на исторические темы. В речах этих перемешивал он времена и эпохи, помещал кровавых тиранов прошлого в либеральную современность, и наоборот, велеречивых думских деятелей — в темное средневековье, где особо не разговоришься.
Была уже ночь. На улице разыгралась непогода. Вовсю лупил холодный дождь, от порывов ветра содрогались стекла окон. Капли молотили в окна, словно армия маленьких, но беспощадных троллей-камикадзе в ворота осажденной крепости.
Пимского еще до дождя привез домой с очередного кутежа дюк Глебуардус. Приват-доцент был, что называется, «в дрова». Пришлось дюку, как это случалось уже не раз, уложить пьяного товарища на кровать.
Пелагеи, служанки и домработницы Пимского, дома не оказалось, он обычно отпускал ее на выходные. Дюк вышел на улицу, хлопнул дверью, проверил, хорошо ли заперлась, и укатил.
Среди ночи Пимский проснулся. Всякий пьющий человек хорошо знает, что за напасть эти ночные пробуждения с перепою. Ведь, собака, мало того что душа наизнанку, так еще и помнишь всё, что вчера начудил, и до того стыдно, до того отвратительно, до того себя презираешь… И ведь, если снова не выпьешь — до утра не уснуть.
Пим, когда с ним случалось это несчастье, спасался розовым ликерчиком, который делала ему Пелагея по особому рецепту. Этому искусству она научилась, когда была в дворовых девках у князей Новгородских. Ликерчик Пимский употреблял маленькими стопочками, чтобы всё шло плавно и естественно. Усаживался в свое знаменитое кресло неизвестной этнокультурной принадлежности, ставил бутыль рядом и принимался за дело.
Кресло Пимского, как и весь интерьер кабинета, заслуживало подробного описания. Обширное дубовое кресло, имея глубокую посадку, опиралось на четыре мощные когтистые лапы, а от широких подлокотников отходили небольшие, крепкие крылья с филигранной резьбы перьями; венчала всё весьма правдоподобно вырезанная морда филина над изогнутой спинкой, которая, судя по всё тем же перьям, была спиной этой самой неведомой птицы о четырех лапах.
Вокруг кресла стояли два журнальных и один ломберный столик, все от разных гарнитуров, все три завалены какими-то манускриптами, разрозненными листами плотной желтой бумаги, какая употреблялась два столетия тому назад, свитками древнего пергамента и современными книгами.
У стены, рядом с диваном, имелось массивное бюро восемнадцатого века, за которым любил работать Пимский. На бюро громоздилась настольная лампа с малахитовой подставкой. У прочих же стен высились монументальные книжные шкафы, битком набитые книгами. С потолка на трех цепях свисала люстра, выполненная в средневековом духе, с плафонами из фряжского стекла.
Пимский сидел при свечах — на ломберном столе имелся подсвечник. Приват-доцент уже успел пропустить полдюжины стопочек, уже немного попустило на душе, уже воспоминания о вчерашних безобразиях потускнели и не досаждали, уже мысленный взор его блуждал в исторических материях. Время от времени он даже начинал бормотать: «Афиняне, сволочи, убили Фокиона… Сократа, подлецы… Всех убили… Всегда вот так…»
Вдруг в двери кабинета медленно вошел человек в черном мокром плаще.
— Здравствуй, Пимский, — сказал человек, сбрасывая плащ на спинку другого кресла, вполне обыкновенного, обтянутого кожей. — С чего это афинян ругаешь?
Пимский поднял взгляд на гостя. В и без того хмельной голове всё словно потекло. Он не знал, следует ли удивляться визитеру или у них было договорено? Он сейчас не мог бы даже твердо сказать, какое время суток — вечер, ночь, или уже светает, но из-за дождя по-прежнему темно? Поэтому отвечать не стал и не нашел в себе сил спросить у гостя, кто тот таков.
— О! Каков фимиам — разит, однако! — Гость потянул носом воздух. — Набрался, Пимский?
— Чем имею? — наконец выдавил из себя приват-доцент.
Гость блеснул моноклем и уселся в кресло, закинув ногу за ногу.
— Ну-с, приступим, — по-хозяйски произнес он.
Пимский смотрел на него и никак не мог подумать, ухватить хоть что-то отчетливое. Его не удивляло, каким образом гость проник в его квартиру, а между тем Символист Василий, так звали гостя, воспользовался обыкновенной воровской отмычкой. Его не удивляло, что гость может так бесцеремонно требовать внимания. Ничего его не удивляло. Единственное, на что сподобился приват-доцент — наполнить еще одну стопку и выпить единым глотком.
— Значит, афинянами недоволен, — еще раз помянул гость афинян. — А меня не узнаешь?
Пимскому почудилось, что он припоминает этого человека, что где-то когда-то между ними что-то было… или могло быть?.. или еще будет? Он помотал головой — в не й как будто несколько прояснилось. Но возникла тревога. Он посмотрел на Символиста уже с беспокойством.
— Ну так я тебе напомню. Символист Василий. В своем роде, свободный художник. — Гость хохотнул.
Этот смех не понравился Пимскому. Но в голове уже возникли названия брошюрок: «Символист и Луна», «Мироздание и честный Символист». И были эти названия из мира двадцатого столетия.
Пимский часто вспоминал двадцатое столетие. И все эти машины, механизмы, книги и моды не казались ему чем-то диковинным. Эти образы приходили к нему из памяти Григория Цареграда. Да вот беда — помнил всё это Пимский только будучи сильно пьяным, а протрезвев, напрочь забывал. И снов, какие снились тому же Григорию, не видел и о существовании двойника не подозревал.
— Что-то припоминаю, — признал приват-доцент. — Постойте. «Символист и Луна» — не ваша ли вещь?
— Моя, — усмехнулся гость. — Поесть найдется? Замерз как бобик.
— Я отпустил Пелагею. Могу налить. — Пимский приподнял бутыль за горлышко.
— Этого не употребляю. Чай есть?
— Есть, но меня, понимаешь, ноги не держат.
— Я сам разберусь.
Гость вышел на кухню. «Ну сам так сам», — подумал Пимский и употребил еще стопку. А потом еще одну.
Вскоре Символист вернулся с подносом, уставленным провизией. Похоже было, что он основательно выпотрошил запасы Пимского. Тут были и большой земляной орех, произрастающий на востоке, в Поднебесной империи, и миндаль в сахаре, и конфеты, и любимые ванильные пирожные Пимского. Символист Василий водрузил всё это на ломберный столик, прямо поверх рукописей, снова вышел и вернулся с самоваром и большой литровой бутылкой кваса.
Снова расположился в кресле, не спеша налил себе чаю, — хозяину не предложил, — кинул в рот пригоршню миндаля и, прожевав, сказал:
— А скажи мне, Пимский, откуда ты так хорошо знаешь будущее? Что интересно — только двадцатый век.
— Откуда мне знать? — хмуро ответил тот.
— Ну как же. Повесть «Символист и Луна» написана в двадцатом веке. И написана мною. Так-то. Признайся, ты знаешь, что такое «самолет» или, скажем, «танк», а? Ну шевели мозгами!
— Знаю, — подтвердил Пимский. — Слова знакомые, и как выглядят знаю. Да что вы…
Символист поморщился:
— Пимский, давай на «ты». Скажи, что ты по этому поводу думаешь?
— На ты, так на ты.
— Да нет же, я о твоем знании двадцатого века.
— Шут его знает. Делириум.
— Да нет, Пимский, не горячка у тебя. Пимский, ты почему не помнишь? Ты врешь, ты всё помнишь! Ты не можешь не помнить, ты ведь так устроен, чтобы помнить всё! Ты же знаешь, кто тебя таким устроил!
— Грехи мои тяжкие, — медленно и вдумчиво произнес Пимский. И протянул руку за бутылью.
— Хватит пить. — Символист поднялся и бесцеремонно отобрал бутыль. — У нас серьезный разговор. Я долго тебя искал. Ты думаешь, я забыл наши прошлые встречи? Где твои громы, где молнии? Ты решил играть со мной? Играть в пьянчугу?
Пимский всей пятерней сдавил лицо. Хмель куда-то улетучился, Пим уже не был тем приват-доцентом, чудаковатым историком, точнее, был не только им, но и кем-то еще. Тем, кто на самом деле когда-то, в иных мирах встречался с этим существом, которое нынче сидело перед ним и разрезало земляной орех. Но Символист удивлялся не зря, Пимский на самом деле ничего этого не помнил, словно кто-то запер на ключ его глубинные воспоминания.
Василий блеснул моноклем, бегло глянув в глаза Пимскому, — не вспомнил ли тот. Пимский смотрел на Символиста жестко и враждебно. Но и только. Откуда-то он знал, что Символист — враг, смертельный и беспощадный. Но не понимал истоков и смысла этой вражды.
Символист очистил орех, отрезал дольку и съел. Запил квасом. Поставил чашку на стол и, вдруг изменившись в лице, вскочил и закричал:
— Забыл, как топил меня в Меконге?! Забыл, как замуровал меня в пирамиде?! Забыл, кто тебя предал в руки жрецов «Щита»? А как рвали тебя на куски голодные львы?! Неужели ты и это забыл?!
Вспышка Символиста закончилась так же внезапно, как и началась. Он вернулся в свое кресло и взял ванильное пирожное.
Пимский понимал, что всё, о чем говорил гость, было. Но не вспоминалось ничего.
А Василий пытался напомнить об их встречах в иных мирах. Была история с рекой, которую сейчас Символист назвал Меконгом. На самом деле река называлась Змеей, и текла в ней не вода, а жидкий метан. И на людей оба они нимало не походили. А уж о сути конфликта и вовсе рассказать тяжело. Пирамида была в аналоге древней Мексики. Символист узурпировал трон, а Пимский, которого, как, впрочем, и Василия, звали совсем не так, был в той стране оракулом и предрек гибель народа, если узурпатор не принесет себя в жертву. Из-за предсказания вспыхнул мятеж военачальников. Символист был принесен в жертву, положен в яму, сверху придавлен базальтовой плитой. И над этим местом воздвигли пирамиду.
Со жрецами «Щита» история вышла более содержательной. Оба, и Пим и Василий, были жрецами. Государство напоминало Древний Египет Нового царства. Символист был одним из вдохновителей тайного культа Щита. Эта секта существовала внутри египетского жречества, и целью их было не допустить второго Эхнатона с его «мерзким культом Единого Солнца». Защищали они отнюдь не пантеон египетских богов, а нечто другое. Щитоносцы тайно поклонялись Хозяину Ночи. Который, по их представлениям, должен был вот-вот воцариться в мире богов, сделав их своими рабами. А для этого следовало нести стражу, дабы боги не ведали о скором пришествии Хозяина и ничем не могли ему помешать. Помешать могло воцарение культа Единого Солнца, бога, который изначально был великим воителем с силами хаоса и мрака, мистических ипостасей Хозяина Ночи.
Съев пирожное, Символист вновь заговорил, на этот раз негромко.
Он несколько успокоился. Когда зашел к Пимскому и увидел, что тот пьян, решил покуражиться. Ему было смешно оттого, что Пимский его не узнает и пропускает уколы. Но потом стало не до смеха. Сообразил, что Пимский его не узнает вовсе не из-за Бахуса, и не прикидывается. С такой петрушкой Символист столкнулся впервые. Во все их прошлые встречи, в иных мирах, узнавание происходило мгновенно, да иначе и быть-то не могло. Как два полюса магнита чуют друг друга, так и эти два заклятых врага, воюющие чуть ли не самое Вечность, узнавали о присутствии противника в этом мире на любом расстоянии.
А на сей раз, мало того что Символисту пришлось изрядно потрудиться, разыскивая Пимского, так этот самый Пимский и в самом деле ничего не помнил. Символисту подумалось, что это неспроста, что сила, которая стоит за Пимским, устроила ему неожиданную ловушку. А ведь и Символист в этот раз, в этот мир пришел не с голыми руками. Имелось у него тайное оружие. Если бы только Пимский помнил — ничто бы тогда не спасло ни его, ни его друзей-соратников.
И Символист сорвался, потерял самообладание. Но поняв, что и это всё ни к чему, — ни к чему не вело даже убийство Пимского, — Символист решил действовать иначе. Имелся у него и другой план, более изощренный. Если крепость нельзя взять приступом, в силу невидимости ее стен и защитников, так возьмем подкупом. Авось, кто-то и покажется, выйдет из невидимых ворот.
Итак, Символист заговорил негромко.
— Слушай, Пимский, внимательно меня слушай. Вы всегда проигрывали. Всегда. Никогда и нигде вы не могли избавиться от нас. А наша власть только росла. В чем была наша власть? В том, чтобы не было вашей абсолютной власти. Но теперь всё меняется. Теперь наша власть — чтобы вас не было совсем. Вы обречены. Это предсказано издревле во всех мирах. И ваш хозяин прекрасно осведомлен. Он жертвует вами. Для него ничто были страдания ваши и множества существ, ради которых вы якобы стараетесь. Вы думаете — вы бессмертны? Вы думаете — вы непобедимы? Не-ет! — Символист Василий помахал пальцем перед носом Пимского. — Вы исчезнете из всех миров! Все и бесследно. Ты понял, бесследно! Если не думаешь о себе, хоть о других подумай. Ты всё равно вспомнишь, рано или поздно. И тогда твоих друзей в других мирах ничто не спасет. Их ждет небытие. Я мог бы сейчас говорить это твоему двойнику, как его, кстати, зовут?.. — Символист сделал паузу, внимательно глядя на Пимского.
Тот молчал, хотя и вполне осмысленно, но что с того?
— Тебе выпал исключительный шанс, один из миллиарда миллиардов. Я дарую тебе вечность. Скоро ты поймешь, насколько я прав. Не опоздай присоединиться к сильнейшему! Вселенные станут одним миром, новым мирозданием, нашим мирозданием! Всякая сущая ныне жизнь истребится. Мы создадим новые сущности, гораздо более разумные и правильные. Смотри, не опоздай стать на сторону Хозяина Мира! Ибо близится последняя битва.
Символист вещал. Он расхаживал по кабинету, жестикулировал и гримасничал. Мысленно он уже видел эту титаническую картину гибели вселенных. И был в числе демиургов нового миропорядка.
Но вот он остановился, глянул на часы. И уже иным, вполне деловым тоном, произнес:
— Ну вот-с, и поговорили, господин приват-доцент. Я вас навещу намедни. Вы обдумайте мое предложение. Спешить не надо. Главное, чтобы мы оба могли поговорить по существу. Надеюсь, к сроку вы вспомните, откуда пришли и куда, собственно, идете. Да. Пирожные были неплохие, но орех перезрелый. Можешь себе позволить самые лучшие продукты, а такую гадость покупаешь.
Символист натянул плащ и вплотную приблизился к Пимскому, всё так же сидящему в кресле. Василию то ли показалось, то ли так оно и было — Пимский ныне в полной его власти, что его воля, которую Символист никогда не мог победить, на этот раз побеждена. Поэтому он пошел на последний трюк, который проделывал только с простыми смертными. Он подхватил бронзовый поднос, на котором приносил из кухни еду, взял его под мышку и, обернувшись к Пимскому, промолвил:
— Ну, что ж, теперь и ты мне должен. Так даже лучше. Жди меня, Пимский, скоро.
И с тем ушел.
Пимский поднялся из своего фантастического кресла, шагнул за бутылкой розового ликера, стоявшей под креслом, где еще недавно сидел Символист, но ноги его подкосились, и он упал на ковер. Упал и забылся сном. Все-таки он был очень пьян.

Глава шестая

После встречи с Королем Артуром направление пути Мастера Ри обратилось к северу. Башибузук с кривым ятаганом не досаждал, напротив, сколько б Мастер Ри ни оборачивался, всякий раз видел дремлющего янычара. Для прочих же башибузук был совершенно незрим.
День шел за днем. Постепенно вид местности менялся. Всё меньше попадалось полей с аккуратными стогами сена, деревень и городков, обнесенных надежным частоколом. Лес густел, поля становились всё запущеннее, словно на них давно уже не сеяли и не убирали. Иногда, то на холме, то на одиноком утесе возвышались зáмки, один нелепее и несчастнее другого. Дорога становилась всё безлюдней. Случалось, за целый день не встретишь ни души: ни пешей, ни конной.
До поры до времени ничто не нарушало однообразия пути.
Беда случилась в лесу. Старый был лес, большой, но ни крика, ни писка зверя или птицы, ни одного живого голоса не слышно было в этом лесу. Лесная дорога была завалена перегнившей листвой, местами ее преграждали стволы упавших деревьев. И к вечеру, когда сгустились сумерки, в голове словно взорвалось, словно ударило изнутри, он даже споткнулся о выпирающий из земли корень и упал. И вдруг почувствовал, что не в силах подняться: слабость и необычайная сонливость. Но, будучи катанабуси, он мог заставить себя действовать помимо желаний и нежеланий тела. Озарилась воля, он поднялся и двинулся вперед, как слепой, держащийся за посох поводыря.
Его разум словно накрыло плотное свинцовое облако. Всё стало безнадежно пусто и уныло в этом сумрачном и печальном мире. Здесь некуда и незачем идти, все пути ведут в никуда, в безбрежное море мрака. У этого сумеречного моря нет ни начала, ни окончания; здесь властвует многоликая безысходность: то устрашающая, неистовствующая, то мягкая и вкрадчивая, убаюкивающая, то холодная, выстуживающая, то опускающаяся как снег, но тяжелая как урановое покрывало. Не нужно тебе, рыцарь, никуда идти, потому что безысходность, овладевшая миром, для которой всё равно чем владеть, — человеком ли, морем или горой, или воздухом над землей — уже здесь, и нет, и не может быть от нее спасения.
Но Мастер Ри всё шел, точнее брел, утратив ощущение пространства, и время для него словно остановилось. То и дело натыкаясь на деревья, он ничего не видел, а между тем дорога под ногами давно исчезла; он проламывался сквозь дремучую чащобу.
Когда весь изодранный, едва волоча ноги, он выбрался из леса, солнце стояло на закате. На опушке безнадежность и тяжесть отступили, рассеялся мрак перед глазами — он снова мог видеть и чувствовать. Но чувствовал он только боль и безнадежность. И слабость осталась; если бы не его особенная воля, он не смог бы сделать и шагу.
Впереди клубился бледный дымок. Наверное, село или хотя бы хутор. Волоча избитое, будто чужое тело, он двинулся туда. Вскоре из-за деревьев показались крыши.
На поверку хутор оказался обыкновенным домиком с пристройками, с огородом вокруг да стогами сена на небольшом, тщательно убранном поле.
На пороге стоял немолодой, могучего телосложения мужчина. Он был похож на воина, благородного рыцаря, а не крестьянина. За поясом у него торчал кинжал, на рукоять которого он положил руку при виде вооруженного человека.
На пороге появилась хозяйка и, мягко взяв за локоть мужчину, произнесла:
— Этот рыцарь болен, Труворд.
Тот опустил руку и шагнул в сторону:
— Входи, воин.
Воля, владевшая телом катанабуси, уступила место мягкой власти голоса хозяйки. Мастер Ри мешком рухнул в траву.

Кириллу и в эту ночь снился иканийский рыцарь. В этих снах Кирилл забывал о себе и становился Мастером Ри. Но, в отличие от реального катанабуси, он не переживал той глубины чувств — мук ли, радости ли, потому что жизнь странствующего рыцаря была всё же жизнью странствующего рыцаря, и как бы они не были связаны, каждый должен был пройти свой жизненный путь.
Но неведомая сила, овладевшая Мастером Ри в колдовском лесу, бумерангом ударила и по Кириллу Белозёрову. Он не был катанабуси, и не мог он сопротивляться чужой беспощадной воле, вынырнувшей из чужого мира, сопротивляться этому чувству бессмысленности всего сущего. Он лишь закричал, заметался в постели, пытаясь скинуть с себя оковы сна, но они держали крепче самого крепкого железа.
И вдруг он оказался в пустоте. Это была не пустота теплой ночи, не пустота космического пространства. Абсолютное ничто смотрело на Кирилла, и он ощутил взгляд , исполненный холодной злобы. Не было ничего в мире, кроме этого взгляда, этой злобы. Он снова закричал в тщетной попытке освободиться. «Велика моя власть, и ты в моей власти», — говорил взгляд .
Кирилл не слышал, как Алла, отчаявшись привести его в чувство, набирала номер телефона скорой помощи. Он был на грани, отделяющей жизнь от смерти.
Он летел на космическом корабле. Сидел в рубке и смотрел на экраны. На экранах блестели немигающие звезды, множество разноцветных, сияющих светил. И казалось, что звезды — это догорающие костры, это тлеющие руины домов, это коптящие и вздрагивающие от порывов ветра факелы в темном подземелье. А пространство — огромное и прожорливое чудовище, навеки поглотившее его корабль-песчинку. Пульт управления, и тот, казалось, мигал и переливался сполохами тревоги.
Прямо по курсу — зеленая планета, цель его долгого странствия. Он сбросил скорость и повел корабль на посадку.
Звездолет снижался, а планета уже менялась.
Нет, не двигатели обезображивали ее. Что-то происходило с самим миром: белоснежные горные вершины становились призматическими надгробными глыбами, радостно-зеленые верхушки холмов превращались в угрюмые безжизненные плеши. Деревья расплывались корявыми тягучими тенями, кусты рассыпались на биллионы копошащихся насекомых, бессмысленно нагребающих по крупицам кучи смолянисто-черного, едко дымящегося песка, возникшего там, где только что колыхался бархатный ковер серебристо-жемчужных и изумрудных трав.
Корабль оказался на острие чудовищного меча, беспощадно падавшего на эту зелено-голубую планету. Враждебная реальность, несомая кораблем Кирилла, вторгаясь в чужой мир, превращала его в нечто ирреальное, в мертвенно-спящее подобие живописи Сальвадора Дали. Звери превращались в пляшущих монстров, реки и озера становились желеобразными наледями или гигантскими свинцовыми лоскутами тяжко всплывали в небо, оставляя земле черные раны котлованов. Стая красивых розовых птиц обернулась сонмищем членистокрылых, которые, лениво помахивая уродливыми перепонками, покрикивая тухлыми голосами и алчно поблескивая глазами, увязались за кораблем.
У него был выбор — посадить корабль, навсегда превратив этот мир в могилу, или улететь прочь, и будь что будет.
Он принял решение — звездолет начал набор высоты. И членистокрылые, оставшись позади, снова превратились в красивых птиц. Планета снова оделась зеленой листвой, чистыми реками и озерами, белыми шапками ледников.
Но возникло оно. Оно не могло принадлежать этому миру, оно было вообще вне всякого мира. Его не должно было быть здесь, не могло оно встать на пути корабля. Но оно встало, и его невозможно было избегнуть.
И был скрежет металла и грохот взрыва. Обломки корабля падали в зелень, снова превращая ее в смутный бред, на этот раз — навсегда.
Врачи приехали вовремя. Искусственное дыхание, непрямой массаж сердца, дефибриллятор. Остановившееся сердце забилось вновь. Карета скорой помощи мчала Кирилла по ночному городу.
А он, с головы до ног закованный в тяжелый доспех, нёсся верхом на драконе по выжженным дотла просторам. Он знал, что должен успеть кому-то помочь, и дракон мчал быстрее стрелы. Низкое рубиновое светило разливало кровавый сумрак, обугленные останки деревьев под ударами крыльев дракона рассыпались в прах. Казалось, облако пыли за спиной всадника растянуто угасающим временем на многие мили.
Вдалеке возник столб смоляно-черного дыма. Это горел окруженный врагами лагерь. Кирилл спешился и выхватил меч. Устоять перед ним не смог бы никто.
Лагерь защищала лишь баррикада из массивных телег. Телеги горели.
Дракон изрыгнул пламя, враги, какие-то низкорослые гоблины, трусливо расступились, путь стал свободен. Сейчас он выведет друзей из огненного кольца, и — спасены.
В тот же миг из ниоткуда вынырнул он .
Он был холодом самой студеной, не знающей рассветов, ночи. Его нельзя было миновать или победить. Кирилл замер с поднятым мечом, и сотни стрел, копий и клинков пробили его доспех.
Тем, ради кого он вступил в бой, надеяться было больше не на что: Кирилл Белозёров умер.
Дефибрилляция, еще дефибрилляция, инъекция адреналина. Остановившееся сердце забилось вновь.
Потом он был горноспасателем, ангелом со сломанным крылом, еще кем-то…
И вдруг всё закончилось. Кирилл открыл глаза и увидел лицо склонившейся над ним жены. Она что-то говорила, но он ничего не мог разобрать.
Он лежал на койке, в палате интенсивной терапии, в отдельном боксе. От руки тянулась змейка капельницы, мерно пикал кардиометр.
Пожилой профессор, местное светило кардиологии, которого Алла своим звонком подняла среди ночи прямо с постели, вывел ее в коридор.
— Леонид Анатольевич, что вы скажете?
— Голубушка, я могу сказать одно, сейчас он вне опасности. Но если вы спросите, встречался ли я с подобным в своей практике, отвечу честно — случай уникальный. Рефлекторная остановка кровообращения, причем несколько раз, без видимых причин… Сердце-то ведь здоровое. Пять запусков подряд выдержало… Не знаю, не знаю… — Профессор развел руками. — Никаких органических нарушений нет. Уверен, если до утра эти странные приступы не повторятся, всё будет в порядке. Полу́чите своего мóлодца живым и здоровым. Но недельку подержим, понаблюдаем. Так сказать, от греха подальше.
Когда Кирилл проснулся, первое, что он произнес — неразборчиво, плохо выговаривая слова, — была странная, на взгляд Аллы, фраза:
— Вера — это когда выталкиваешь этот мир к Богу.

Мастер Ри очнулся, когда женщина подошла и села на краешек кровати. Низкий потолок, закопченные дубовые балки, треск поленьев в камине; лучи света пятнами лежат на стенах. Тихо. Пахнет знакомым с детства — сдобой.
Он взглянул на женщину. Русоволосая, то ли молодая, то ли нет; смотрит серьезно, а в уголках губ прячется улыбка. Ему показалось, что он знает ее, словно бы встречал когда-то, словно бы знал ее всегда.
В руках она держала кружку. Он хотел приподняться, но понял, что не в силах оторвать голову от подушки. Тогда он закрыл глаза, и пришло воспоминание.
Это было летом десятого года его жизни. В то утро он проснулся рано, собрался идти в лес — вырезать из орешника удилище. В доме царил тот самый аромат сдобы и еще чего-то неуловимо знакомого, что бывает только в родном доме и только в детстве. Тихонько встал, проскользнул в кухню, где уже хозяйничала мама, и, взяв нож, вышел из дому.
Он шел по лесной дороге, придирчиво вглядываясь в заросли орешника, росшего по обе стороны, — ведь удилище должно быть и ровным, и длинным, — когда впереди послышался мерный стук копыт. Он отступил с дороги, из-за поворота выехал всадник, верхом на исполинской, как ему показалось, лошади. На всаднике был алый плащ с белой подкладкой, у луки седла — копье, за спиной, в ножнах — длинный меч. Лучи утреннего солнца пробивались сквозь листву, и по плащу, по плечам всадника прыгали солнечные зайчики, а длинные волосы, казалось, испускали сияние.
Поравнявшись с мальчиком, воин обернулся, улыбка чуть тронула губы, а рука приподнялась в приветственном жесте. Мальчик так и замер с открытым ртом: впервые он увидел живого катанабуси, воина меча, защитника родных Конских островов.
А вечером того же дня — впрочем, это сейчас ему кажется, что того же, но вполне может быть, что и другого, к ним в дом пришел гость в сером плаще, и они с мамой долго разговаривали в горнице. А потом мать позвала его, и в ее взгляде были гордость и тревога. Человек в сером внимательно и цепко заглянул ему в глаза и, кивнув, произнес: «Да, это его путь».
Человек в сером плаще был воином духа, айконадзобуси. Он благословил Мастера Ри на его путь — путь воина меча, путь катанабуси.
Он вновь открыл глаза, воспоминанье растворилось в солнечных бликах и шорохе голубей под крышей. Женщина приподняла ему голову — щека ощутила прикосновение ее волос, — и поднесла кружку к губам. Там оказалось обыкновенное молоко. Мастер Ри выпил совсем немного, но ему стало легче — он снова мог говорить.
— Как твое имя? — спросил он, медленно выговаривая сложные слова северного наречия.
— Можешь звать меня Хозяюшкой, воин, так зовут меня все, кто со мной дружен.
— Я — Мастер Ри, рыцарь…
— Я знаю, ты с Конских островов. А я… Хочешь узнать — послушай сказку, Мастер Ри.
Хозяюшка отодвинулась, лицо стало отрешенным. И в тихое пространство дома словно проник шум давних времен.
— Давным-давно, — рассказывала Хозяюшка, — в одном маленьком королевстве северо-запада, из тех, что словно из ниоткуда возникали на месте пепелищ, но столь же легко приходили в упадок и гибли, жила принцесса, единственная наследница трона. Король нежно любил свою дочь. И думал о подходящей партии для нее. Ему хотелось, чтобы брак укрепил королевство и вместе с тем принес счастье дочери. Однако она не спешила отдавать свое сердце. Впрочем, и сам король был доволен осмотрительностью принцессы. Всеобщая любимица, она могла позволить себе самые причудливые капризы, но этого не было. Принцесса была серьезна и редко смеялась. Казалось, она предчувствовала необычное и удивительное, что должно было однажды войти в ее жизнь.
Приступ странной болезни впервые случился с нею, когда король решил начать большую войну. Король послал гонцов к своим союзникам, чтобы те явились к нему держать совет. Однако время шло, а гонцы всё не возвращались.
Однажды, когда все обедали в охотничьей зале дворца, принцесса встала и обратилась к королю с такими словами:
— Отец мой, король! Умоляю тебя, не мешкая собирай дружину и скачи в Северные горы, за перевалы, там твои гонцы в большой беде и взывают о помощи.
— Опомнись, дочь, — отвечал король, — кто тебе сказал такое? Даже если правда, что ты говоришь, нельзя поспешно выступать навстречу неведомой опасности. От основания королевства не бывало в нем такого.
Но принцесса всё твердила свое и ходила как безумная три дня. А через три дня и три ночи пришла она к королю. Король держал совет со своей дружиной в тронном зале. Она вошла и сказала «Они мертвы» и замолчала. И вновь была принцесса спокойна, безумие оставило ее.
Король тоже успокоился, однако спокойствие его было недолгим — приступы стали повторяться — принцесса умоляла помочь попавшим в беду, спасти неведомых людей. Вскоре открылось, что в словах ее есть истина и молила она не напрасно. Но это лишь породило слухи, — сперва при дворе, а затем и в народе — мол, наследница безумна, а то и вовсе ведьма, мол, злым чародейством изводит людей со света, а затем слезы свои ведьмовские по ним проливает; и это грозит королевству бедой, и что лучше бы ей исчезнуть, сгинуть.
Отец даже ради блага всего королевства не причинил бы дочери и малейшей боли. Но она тоже любила отца. Однажды вечером вывела своего любимого коня из королевской конюшни и покинула те земли навсегда. И ничего о ней с тех пор в королевстве не слыхали.
Хозяюшка прервала свой рассказ.
— Хозяюшка, эта история — твоя? А что было дальше, как сложился путь принцессы? — спросил катанабуси.
— Дальше была жизнь, длинная, какие бывают только в сказках. Принцесса стала помогать всем, кто просит помощи на трудном пути. Как просил ты, воин.
— Я не просил…
— Просил, воин. Ведь я услышала и привела тебя в свой дом. Так ясно увидела, что ждет тебя — слепое блуждание в чародейском лесу, пока последние силы не оставят тебя, а потом уснул бы ты колдовским сном и спал бы, покуда не остановилось твое сердце. Ах, воин, люди так часто просят о помощи, но почему слышны мольбы лишь немногих? Я помогла бы всем, у меня много сил, я бы смогла. Но их слов не слышно, ведь они не просят, они лишь произносят слова, бедные страдальцы. А когда, наконец, вспомнят, кого просить — это случается так поздно, что даже я не всегда успеваю…
— Хозяюшка, вышло так, что твой дом оказался у меня на пути. А если бы ты жила за тридевять земель?
— А я и живу за тридевять земель. Там наш дом — мой и Труворда. Ему я тоже помогла когда-то. Он полюбил меня и остался со мной. Не испугался разделить ношу… Но довольно воспоминаний. Тебе, воин, надо хорошо отдохнуть. Тебя ждет долгий путь. И я вижу тень смерти у тебя за плечом.
Мастер Ри вспомнил о башибузуке и осторожно повернул голову — того не было.
— Нет, — покачала головой Хозяюшка, — здесь, в моем доме даже эта тень отступает. Но ты ведь не останешься навечно здесь затворником, а избавить тебя от тени я не могу. Отдыхай, Мастер Ри. Сейчас я еще напою тебя и накормлю. К тебе вернутся силы. А завтра в путь.
Вечером на пороге дома возник странник.
— Ну, вот я и пришел, Хозяюшка, — сказал странник и постучал посохом по крыльцу.
Она кивнула и прошла мимо, неся в дом крынку с парным молоком.
— Болен, стало быть, — странник подошел к постели катанабуси с таким видом, словно они были знакомы уже лет сто и виделись в последний раз не далее вчерашнего, и положил свою шершавую ладонь на лоб Мастера Ри. — Выздоравливаешь. Ну что ж, завтра с рассветом уходим.
Странник подсел к огню. Там он просидел весь вечер. Что-то перебирал в походном мешке, что-то штопал, читал в ветхой книге, время от времени подкидывая дровишки в очаг. Пламя уютно играло тенями на бревенчатых стенах. Мастер Ри заснул…
— Вставай, лежебока! — Странник толкал его в бок. — Вот и утро. Пора идти любоваться рассветом.
Мастер Ри поднялся. Вчерашней разбитости как не бывало — он ощущал себя легким и отдохнувшим. Хозяюшка накрыла стол, они позавтракали, все вчетвером. А потом, собрав вещи, странник с катанабуси вышли из дома.
— Ну, стало быть, мы ушли, — попрощался странник и зашагал в сторону леса.
— Прощайте. Спасибо вам, — поблагодарил Мастер Ри.
— Не благодари за помощь. До свидания, Мастер Ри, отважный воин. Мне нечего дать тебе с собой, но пусть улыбнется тебе удача и дух твоего народа да будет с тобой, — Хозяюшка прощально помахала рукой.
Молчаливый Труворд стоял рядом с ней и улыбался.
Мастер Ри со странником углубились в лес и пошли по тропе, петляющей среди редких деревьев. Катанабуси обернулся, чтобы еще раз увидеть гостеприимный дом — но странно, даже дыма уже не было видно.
Еще немного они прошли и незаметно очутились на большаке. Остановились осмотреться.
— Однако отклонился ты, рыцарь, — заговорил первым странник. — Ведь тебе на север и к востоку?
— Туда я иду.
— Эта дорога ведет в иную сторону. Разве не знал?
— Нет. Я шел по тракту, но в лесу сбился с пути. Сильно отклониться, думаю, я не мог.
— Эх, молодо-зелено, — вздохнул странник. — Знаешь, что это за земли? О, здесь тебя ожидает много чуднóго! Отныне я тебя поведу, так будет вернее. Куда и зачем идешь — то мне ведомо. Дорогу туда я знаю.
Мастер Ри задумался. Лес совсем не походил на позавчерашний — колдовской, страшный. Редколесье тянулось по левую руку большака, — оттуда они и вышли, — а по правую, к востоку, расстилался большой луг. Насколько луг велик — сказать было трудно, из-за тумана. Туман стылыми струями змеился у земли, а дальше, к горизонту, поднималась розовая стена. Лучи восходящего светила уже проницали эту пелену, чтобы вскоре ее развеять без следа.
Раздался треск ломаемой ветки — через большак перескочила косуля и понеслась по лугу, исчезая в тумане. Мастер Ри проводил ее взглядом и сказал:
— Что ж, веди.
— Тогда пошли, рыцарь. Ты верно меня понял. Я тебя выведу. Сначала вот этой дорожкой, ну а потом, как стемнеет, пойдем по звездам. Держать путь по звездам — самое верное в этих местах. Звезды не обманут.
Когда странник, наконец, объявил отдых, присел на поваленное дерево и полез в мешок за едой, Мастер Ри, случайно глянув вправо, обнаружил давно уж не маячившую там фигуру башибузука. Тот как будто мирно посапывал, но был разбужен взглядом Мастера Ри — зевнул, ухмыльнулся и со значением провел пальцем по лезвию сабли.
— Вот она, началась твоя дорожка, рыцарь, — сказал странник, указывая на узкую тропку, уводящую вправо от большака. — Стало быть, по ней нам и идти. А пока давай посидим-поедим.
Вечером, на привале в лесу, у костра, когда на огне поджаривался изловленный Мастером Ри заяц, завязался у них разговор.
— Знаешь, зачем идешь к Железному Грону? — спросил странник.
— По предсказанию Королю Артуру, — ответил катанабуси.
— Нет, рыцарь, в мыслях у тебя иное, — странник смотрел на пламя костра, на аппетитную, истекающую жиром тушку.
— Почему ты ведешь меня? Тебя позвала Хозяюшка?
— Да, она меня просила. Но есть и иная причина, какая — не скажу. А еще мне надо всё видеть. Всё самое главное, что происходит в этом мире. Такая моя судьба — видеть великое и свидетельствовать об увиденном. Знаешь, сколь много брехни родится в головах тех ничтожных, что неспособны подать грош несчастному бедняку, а рядят себя в тоги героев? Знаешь, сколько мерзких дел выдается за великие и созидательные деяния? Поживи с мое — узнаешь. Да, я прихожу только к носителям великих судеб, рыцарь. Твоя судьба тем и привлекла меня. Судьба и Хозяюшка, вот так.
— Ты умеешь читать судьбы, странник? Может, ты волшебник, предвидишь будущее?
— Э-э, пустое. Не волшебник я вовсе. Волшебники и колдуны и близко к землям Железного Грона не ходят. И будущее не могу я предсказать. Меня иное интересует. Слыхал о книге судеб?
— Слышал. У нас, иканийцев, есть три книги судеб.
— Нет, эта книга иного рода. Не у людей она, нет. Там, где она пишется, наша жизнь, будь она длиною в один день, будь в тысячу лет — лишь одно слово.
— Может, ты говоришь о знаках судеб? Мы, иканийцы, знаем, что у каждой судьбы есть свой знак — об этом и говорят наши книги.
— О знаках… Пусть будут знаки, видно уж, иначе с тобой, иканийцем, не поговоришь, — махнул рукой странник. И веско изрек: — Знай, о рыцарь, меня не интересуют судьбы, у которых всегда один и тот же знак…
— Но других судеб не бывает, — удивился Мастер Ри.
— Ну да! Есть судьбы, у которых по два, а то и по три знака. Странные они, когда повстречаешь их здесь, среди людей…
— Человек с судьбой разных знаков — разве возможно такое?
— Что ты смыслишь в этом, юный рыцарь? Человек и есть судьба. А судьба — не то, что будет, а что уже есть сам человек, если смотреть оттуда, — странник показал пальцем в ночное небо, — на нас.
— И ты смотрел оттуда?
— Э-э… куда мне.
— Откуда тогда всё это знаешь?
Странник вместо ответа затеял есть зайца. Крякал от удовольствия да нахваливал Мастера Ри за поварское искусство. Только перед сном, когда стали укладываться, зарываясь поудобней в листву, произнес:
— А бывают судьбы вовсе без знака. И такие я тоже ищу, рыцарь.
— Пусть будет с тобой удача, — повторил почти дословно прощальные слова Хозяюшки Мастер Ри и удивился себе.
Да, удивительные люди повстречались на его пути, пришли к нему. Кто их позвал? Или призвал? Чей то был голос ему на холме под дубом? Великие судьбы и судьбы без знака — судя по словам странника, всё это о нем, о Мастере Ри. Но странник, кажется, не собирается больше ничего объяснять.
Но какие бы таинственные силы не угрожали или же благоволили Мастеру Ри на его пути — не могли они лишить его присутствия духа. Пускай до поры до времени всё идет своим чередом, он не станет вмешиваться в ход событий. А когда придет время, тот, чей голос позвал его в путь, укажет ему на это. И тогда вмешательство катанабуси будет как удар молнии: внезапное и окончательное.
Они заснули под негромкое потрескивание догорающего костра.

Глава седьмая

Вот уже вторую неделю Иван Разбой чувствовал себя не в своей тарелке. Работать не мог. Приходил в кинопавильон ровно в десять утра, просто, чтобы чем-то занять себя: привычка быть среди тех, кто зависит от тебя. Помощник подносил свежую кипу газет. Иван усаживался в режиссерское кресло, раскрывал газету, брал в руки ножницы… И так читал и резал, резал и читал до самого обеда. На обед заказывал обычно щи и что-либо из области студня или жареной куропатки. Заедал когда крем-брюлле, когда ванильным мороженым. Запивал исключительно крепким чаем вприкуску.
После обеда он и вовсе распускал труппу и отправлялся восвояси, гулять, куда глаза глядят.
Актеры и персонал пребывали в полной растерянности, о причинах столь странного поведения главного режиссера оставалось лишь гадать. Даже появление на съемках главного мецената, графа Мамайханыча, не вывело Разбоя из состояния мрачной задумчивости.
Между тем всё объяснялось просто и одновременно загадочно: к мучившим в последнее время режиссера снам про двадцатый век и научный институт прибавились куда более неприятные сны про «последний поход».
Сон этот повторялся каждую ночь с завидным постоянством. Каждый раз с неизменной стратегией сценария: он призывался к своему непосредственному начальнику, командиру, монарху, учителю, отцу-настоятелю и отправлялся за Эликсиром Жизни. И вот он уже шел, ехал на осле, коне, бронетранспортере, а то и летел на дирижабле, вертолете, «боинге», птице-фениксе, брел, плыл. И слышался один и тот же звук — бой далеких барабанов, и голос: «Это его последний поход. Это его последний поход…» Голос не был человеческим. Конец же пути венчала встреча с неприятелем. Неприятелем был один и тот же человек — то в пышном жреческом одеянии, то в скромной военно-полевой форме, то в сплошном рванье, то в начищенной кольчужке, а то просто в виде отдельно взятой головы. Человек смотрел на Ивана в упор устало-равнодушным взглядом, словно доводя до сведения — «видишь, как оно — я-то здесь по принуждению, а вот ты по своей воле пожаловал».
И невоспроизводимой скороговоркой что-то произносил. Разбой ничего не мог разобрать, он рассыпáлся на множество мыслей-воспоминаний о прошлых «последних походах» и погибал.
К слову сказать, особенно неприятной штукой в этом весьма похожем на явь сне было то, что в очередной раз, получив задание добыть эликсир, Иван вполне отчетливо помнил, чем заканчивались предыдущие последние походы. И еще, в этом сне он был не собой, а кем-то другим, казалось, персонажем бездарно снятого фильма или плохо написанного романа.
После «гибели» Иван безо всякого перехода попадал в двадцатый век, в лабораторию научного института и становился научным сотрудником, человеком совершенно иной природы. Но и там он не знал покоя: не мог освободиться от мысли, что на самом деле спит.
Сегодня Разбой решил после обеда направиться к Пиму Пимскому, благо не заходил к тому уже чуть ли не месяц. Но того дома не оказалось. Заспанная Пелагея недовольно пробурчала что-то про остывшие блины и скукожившуюся запеканку. На вопрос Разбоя, давно ли ушел Пимский, ответила, что «как ушел с утра на «лексию», так дононе не являлси». И вообще, оказывается, вот уже который день кряду барин уходит с утра, а возвращается затемно, причём «тверёзый и сердитый».
Это было странно. Разбой хорошо усвоил жизненную методу Пимского, знал, сколь большой тот любитель сидеть дома именно что после обеда. Выгнать его на улицу в это время могло разве что нечто совершенно неожиданное.
В задумчивости побрел режиссер домой. Войдя к себе во двор, направился к сараю, который арендовал под механическую мастерскую. Там и пришлось скоротать время до вечера, вытачивая очередную шестеренку к очередным хитрым часам и с тоскою думая о предстоящей ночи с очередным «последним походом»…

Иван Разбой — инженер Иван Разбой — был известен в институте своей добросовестностью. Был он родом из крестьянской семьи, из тех, кого принято называть «куркулями». Когда младший сын (в семье детей было семеро) изъявил желание учиться в городе, родители не стали чинить препятствий, а прикупили ему небольшой домик в городском частном секторе. После смены эпох, домик помогал Ивану пережить трудные времена: Разбой выращивал на приусадебном участке картофель, который бойкая соседка продавала потом на рынке.
Видимо, эта крестьянская жилка сказалась и в его научной добросовестности. Как-то раз начальник Разбоя задумал поставить грандиозный эксперимент. В эксперименте было заложено тридцать серий по двадцать образцов в каждой. Всего, сами понимаете, шестьсот образцов сверхпроводящей керамики. И вот наш Иван два месяца кряду растирал, «давил» на прессе «таблетки» и запекал в лабораторной печи, запекал и растирал…
Но сейчас душевный покой инженера был нарушен. Причиной были странные сомнамбулические состояния, в которые он в последнее время стал впадать в самых неподходящих местах, очень часто прямо на работе. Его и так угнетало, что он переставал быть самим собой, но, кажется, за спиной сотрудники уже обменивались на его счет странными взглядами. И ни к кому не обратишься с бедой, разве что к доктору. Но докторов Иван остерегался, сказывалась крестьянская натура.
Но именно Ивану с его «глюками» суждено было стать началом цепочки удивительных событий, объединивших одним общим делом людей из совершенно разных миров.
Шел он однажды к Марку Самохвалову, поболтать. В темном и низком институтском коридоре повстречал унылого Андрея Дубовика, по кличке Дубовичок Радиоактивнейший. На самом деле, того уже давно отправили в длительный отпуск за свой счет, и зачем он временами наведывался в храм науки, оставалось загадкой.
— Привет, ты как? — спросил Разбой просто чтобы поздороваться.
Выглядел Дубовичок излишне энергично, глаза блестели, одет неважно.
— Дела серьезные. Знаешь, с какими людьми я завязался? Про сеть магазинов «Копенгаген» слышал? Я им всё делаю. Перешиваю чипы в кассовых аппаратах, чтобы сами обнулялись, когда надо, чтобы никакие проверки…
— Да? — Иван понял, что с Дубовичком ему говорить не о чем. — И много платят?
Вопрос Дубовичку не понравился.
— Я ведь только сон, — как-то буднично, ни с того ни с сего сообщил Дубовичок Радиоактивнейший.
— Как это?
Разбою подумалось: «А вдруг и Дубовичок себе снится? А то ведь временами и не знаю — сплю я или бодрствую?»
— Я — сон. И ничего больше. И никого не боюсь! Понял?
Дубовичок нарочито хохотнул и, не видя больше причин задерживаться, пошел своей дорогой.
«Случай у человека тяжелый, — пожал плечами Иван. — Ему бы к психотерапевту… А мне куда? Да, я же к Самохвалову».
На улице валил снег и хлестал ветер. Снег падал в лужи, оставленные вчерашней оттепелью, и превращался в ржавую кашу, в месиво. Всё это летело фонтанами из-под колес машин, хлюпало под ногами прохожих, которые упорно, словно безумные кондитеры, месили и месили тесто какого-то на редкость несъедобного пирога. Месили, чтобы его отведал тот, кто из года в год насылает на город такую погоду в начале ноября.
Марк Самохвалов был в своей рабочей комнате на четвертом. И угрюмо смотрел в окно на серый мир. Всю жизнь Марк боялся всякого рода неприятных событий, как то: служба в армии, война, неизлечимая болезнь. Боялся перехода, зависания, когда еще не уверен, но уже подозреваешь, что жизнь твоя переменится. Однако оказавшись в гуще событий, Марк обретал иное состояние души, переставали его волновать необычность и опасность. Но сейчас всё казалось скучным, хлюпающим каким-то, как этот грязный снег за окном.
Мысли о собственном сумасшествии, коллективном помешательстве в этой комнате, или о пресловутом психотронном оружии больше не занимали Марка. Он больше не видел никакой трагедии в собственном раздвоении. Даже успел привыкнуть к тому, что его двойник — большой человек. Уже никаких сильных эмоций это не вызывало. Марк старался не задаваться вопросом — кто же он на самом деле. Просто теперь ему с этим жить. Вот и всё.
Дверь распахнулась, и в комнату, диковато озираясь по сторонам, шагнул Иван Разбой.
— Опять я здесь, дюк, — огорченно произнес он. — Ну что ты будешь делать.
Иван развел руками, уже привычно уселся за стол у компьютера.
— Сон, значит, — так же привычно стал рассказывать Разбой. — Вообразите, дюк, мое положение. Наяву кому сказать — сочтут чудаком. Так я хотя бы во сне пожалуюсь. Хотел сегодня излить душу Пимскому, так дома не застал. Забавное дело — жаловаться на сон в ином сне… Вообразите, дюк, снится мне, что я — некий Скирд, дружинник царя Ашоха. И вот вызывает меня их верховный жрец, Агот… Имена одни чего стоят, я наяву таких слыхом не слыхивал. И отправляет меня в поход… За чем бы вы думали?
— За эликсиром жизни, — угрюмо произнес Самохвалов.
— Откуда вы знаете? Впрочем, да, сон. Так, значит, вы всё знаете про последний поход? Вот беда, и здесь мне не найти сочувствия…
Марк потянул из пачки сигарету, неловко чиркнул спичкой — раз, другой. Наконец закурил и, выпустив клуб дыма, осведомился:
— А младший храмовый жрец по имени Иу-ти? В государстве Аату-а?
— Мерзейшее название! Дюк, вся беда в том и заключается, что каждую ночь я делаюсь кем-то иным, новым, и этот новый помнит всё о тех, предыдущих, которые погибли в последних походах! Да, я же там каждый раз погибаю! Хоть и во сне, а всё же неприятно.
— М-да… — Марк думал о чем-то своем. — А скажи, голубчик, фамилия Веров тебе ни о чем не говорит?
— Веров? — Иван почесал в задумчивости щеку. — Веров. Веров… Нет, дюк, ни о чем не говорит. Впрочем… Но это же не из области сновиде…
Разбоя качнуло так, что он чуть не слетел со стула. Он в недоумении огляделся.
— Марк, а как я сюда попал? Вот хрень, опять у меня помутнение.
— Не бери в голову.
— Здесь на меня уже косятся. Что делать?
— Спроси об этом Гриню, он тут умный, пусть посоветует какие лекарства.
— Вспомнил, я же к тебе и шел. Кстати, встретил Андрюху Дубовичка…
— Дуб он, а не Дубовичок, — машинально поправил Самохвалов. — Большой, ветвистый, твердый, как все дубы.
— Говорит, что он сон.
— Прикалывается. Соврет — дорого не возьмет.
— На полном серьезе говорит. Нет, серьезно, так и заявил: «Я — сон». Как это понять? Может быть, он тоже снится самому себе, как со мной случается?
— Еще один феномен на мою голову, — сказал Марк. — Ты что, Победитель, Дуб-Дубыча не знаешь? Прикалывается, чтобы другим было так же фигово, как ему.
— Его-то я знаю. Я не знаю, что со мной, — ответил Иван. — Думал у тебя спросить…
— Зачем тебе знать это? Жизнь длинная и небезопасная. Вот и живи. Ты ж у нас Непобежденный Реальностью Победитель — вот и побеждай, — обрубил дискуссию Марк.
Иван Разбой обиделся. Молча поднялся и пошел из комнаты.
— Постой, Ваня, — крикнул ему вслед Самохвалов. — Не обижайся, у меня самого дела хуже некуда. Ты новый роман Верова уже читал?
— Ветрова? Детективщика?
— Константина Верова. Фантастика. Недавно книга вышла.
— Нет. Марк, по фантастике это ж ты главный спец, я больше детективы…
Дверь за Разбоем закрылась. Марк ещё некоторое время курил, расхаживая по комнате, а затем чуть ли не бегом кинулся к Григорию Цареграду.
Тот был на месте — в своем полубоксе-полуподвале. Попивал чаёк и созерцал дисплей компьютера, на котором то рисовались, то рассыпались калейдоскопические узоры.
— Бездельничаешь? — поздоровался Марк.
— Медитирую, — пояснил Гриша, указав чашкой на дисплей. — Хорошая программка получилась. Наблюдай и лови нирвану. Каждому гражданину по личной нирване, большой и увесистой.
— Есть новости. Как говорится, всё страньше да чудесатее… Разбой, Победитель наш, стал видеть чудные сны.
Марк сделал эффектную, как ему казалось, паузу в ожидании вопроса. Но Цареград молчал и невозмутимо смотрел на дисплей. Про сны Ивана наяву он знал. Что может быть чуднее их?
— Да что ты за человек такой! — вспылил Самохвалов. — Тебя хоть чем-то пронять можно? Выключи ты эту болботень!
— Ты рассказывай, на самом деле я внимательно слушаю, — не отрываясь от экрана ответил Цареград.
— Слушает он… Ну так слушай. В двух словах — заваливает ко мне Иван, в образе кинорежиссера. Сон, понимаешь, режиссеру новый снится из ночи в ночь. Про его последний поход.
— И?
— А то, что «Последний Поход» — название нового романа некоего Константина Верова.
— О романе тебе Разбой-режиссер сказал?
— Ты фантастику не читаешь?
— Нет, мне и без нее хорошо.
— Веров живет в нашем мире. Здесь! А режиссеру снятся буквально главы его романа! И при этом ни режиссер, ни наш Иван ни о каком Верове не знают. Оцени!
— И как, хорошо пишет?
— Что? Да так себе, все так нынче пишут. Да постой, Грегуар, я о другом. Ты дослушай. Вроде бы наш, местный автор, а с другой стороны — вроде бы и нет никакого Верова. Никто его не видел. У меня с книготорговцами нормальные контакты: и о новинках сообщают, и о новых авторах, и по заказу что надо из столицы привезут. О местных авторах они знают всё. Я и о Верове интересовался. Говорят, что это, само собою, псевдоним, причем неизвестно, одного человека или сразу нескольких. И больше о нем ничего не известно. А теперь выясняется, что и роман у него странный. Там всё построено на том, что персонаж постоянно перевоплощается, накапливает память о прежних жизнях в разных мирах. Во всех же своих жизнях раз за разом у него приблизительно одна и та же судьба. Всякий раз погибает от руки таинственного противника, охраняющего эликсир жизни. Сечешь, о чем я?
— Надо думать, ты этого Верова хочешь тоже в сновидцы записать.
— А вдруг? С чего бы тогда этот роман снился Победителю?
— А ты у него спроси, у Верова. Найди и спроси.
— Ну да! А что я ему скажу? Я, знаешь, не люблю, когда на меня как на чокнутого смотрят.
Цареград выключил монитор, снял с этажерки еще одну чашку и наполнил чаем из термоса.
— На, Марк, пей. Я сейчас тебе расскажу кое-что поинтереснее. С Пимским не всё ладно.
Григорий принялся рассказывать про ночного гостя приват-доцента. Марк хмурился, морщился, пару раз порывался что-то вставить, но сдержался.
— И вот после встречи с Символистом Пимский сниться мне перестал. Такие дела. И вот что, Маркуша. Я это не тебе рассказываю. Я это твоему дюку рассказываю. Может, найдет решение… Может, отыщет того Символиста. Потому что не к добру был его ночной визит.
— Как же, — фыркнул Самохвалов. — Станет он искать. Это же не человек — кремень! У него психика как три наших. И дел у него хватает, государственной важности. Для него что сон, то, безусловно, сон. Я для него — нечто близкое, но всё же виртуальное.
— Это мы будем посмотреть. Кстати, ты обратил внимание, что Кирилла уже две недели на работе нет?
— Да, что-то он не в меру манкирует, Мастер наш…
— Ты бы ему позвонил. Его чуть не убил сон про рыцаря.
Марк поперхнулся чаем и закашлялся, пролив жидкость себе на штаны.
— Рыцарь угодил в переделку, что-то вроде злого чародейства на него наслали. А у Кирилла во сне сердце остановилось. Хорошо, Алла, умница, в «скорую» успела… Профессор смотрел. Сказал — уникальный случай. Без видимых причин пять остановок сердечной мышцы. Я бы тебе этого не рассказывал, да вот только… — Григорий решил спародировать собеседника и взял паузу.
— Что только? Да говори уже, хрен бы тебя забрал!
— Остановки сердца сопровождались видениями, очень напоминающими сны Ивана. С одним «но» — смерть «персонажа» и вызывала у Кирилла эту самую остановку. Взаправду вызывала. Такие, Марк, пироги.
Самохвалов уже взял себя в руки.
— Значит, что же выходит? Выходит, что ситуация в одном мире вызывает проблемы в другом. Так?
— Страшно, да?
— Страшновато. Я, знаешь ли, не против того, чтобы быть не как все, но не до такой же степени!
— За всё надо платить.
— За что? — не понял Самохвалов.
— За то, скажем, что не всякому дано видеть себя наследным дюком и другом государя-императора…
— Не завидуй.
— Было бы чему.
— В психологии, вижу, ты не силен. Возьмем нашего Маленького Мастера. Ведь рыцарь его не с пластиковым мечом по лесу бродит, с настоящим. Каково будет нашему толкьенисту, если его рыцарь кого-нибудь взаправду зарубит? Он же эту кровь как пить дать на свой счет запишет. К гадалке не ходи. Да-а… Ну а как он там своей Алле с кем-нибудь изменит? То-то же. А говоришь тут…
— Ты вот что мне скажи, экспериментатор сиятельный, что следует из того факта, если Веров все-таки сновидец?
— Ну, надо подумать.
— Значит, у него в каком-то из миров есть двойник.
— Так. И дальше?
— Почему не в девятнадцатом веке?
— Молодец, уважил. А почему бы ему не быть жителем Атлантиды или Гондваны?
— А тогда были люди?
— Когда?
— Когда Гондвана.
— Это принципиально?
— Для нас — нет. Но если бы твой дюк поинтересовался обстановкой в литературном мире?.. Понимаю, Символиста искать — дело сложное. Но литература — дело вполне приемлемое. Нас интересует фантаст. Имя может быть каким угодно, но произведения должны как-то соотноситься с произведениями тутошнего Верова. Так? Кроме того, скорее всего, и псевдоним не случаен, возможно, точно такой обнаружится и там. И если он, в самом деле, не случаен, тогда точно не Гондвана, а Россия иного мира, очень возможно, того, где обитает дюк. Жаль, если твой дюк окажется таким толстокожим. Мое впечатление о нем, напротив, самое положительное. Хотя, конечно, государственные дела у человека… Но ведь и на попойки у него времени хватает?
— Ему время от времени необходимо расслабляться, по-русски.
— Ну, это я хорошо понимаю. Мой Пимский, кажется, дорасслаблялся. И все-таки через дюка многое можно было бы узнать. — Цареград неожиданно подался вперед и положил руку на плечо Марка: — Не подкачай, ваше сиятельство. Очень тебя прошу: не подкачай…

Глава восьмая

Cценарист Серню и Писатель Фомич шли по Малой Мясницкой. Осень. Шорох листьев, каблучки спешащих дам, цокот копыт и скрип проезжающих пролеток.
— Что ж это выходит, Фомич, сколько я не читал из твоего, э-э, наследия, нигде нет даже намека на присутствие женщин. Разве так можно писать? — спросил Серню.
Он любил старину Фомича, такого же, как и он, студента, изучавшего цикл естественных наук на втором курсе университета. Такого, да не совсем: в Морскую войну Фомич воевал в составе русского Добровольческого корпуса. Поэтому Серню еще и побаивался своего друга.
— А как иначе, старик? Женщины, они все как-то мимо, ни с боку ни с припеку, — благодушно возразил Фомич. Собственно, их и нет вовсе. Где ты их видел, старина? Их нет, это всё пар, иллюзия!
— А вот эти что, не женщины? — показал Серню на проходящих мимо дам.
— Ну и что? Ты докажи, что они есть…
Сценарист закашлялся. Он знал, что если Фомич хотел спорить, то готов был спорить с самой очевидностью.
— Ладно, я твоих софизмов касаться не буду. Но ведь во всяком литературном произведении всегда обнаруживаешь даму, и не одну…
— А зачем?
— Как это? — не понял Серню. — Если желаешь, изволь я тебе поясню…
Он имел кое-какой литературный опыт, писал сценарии и потому полагал себя компетентным в литературных материях.
Но посмотрел на довольного Фомича и осекся. Потом спросил:
— Что, небось, ловушку заготовил?
— Не без этого, старик. Ну, так зачем они нужны в этой самой литературе?
— Как же, ничто в нашей жизни не обходится без них, — повел речь вовсе не о литературе Серню. — Всякое событие, движение души несут в себе знак их присутствия. Из-за них рушились империи и опять же созидались; Генрих Восьмой отказался от католичества и сделал Англиканию англиканской. Потом…
— Так ведь это всё литературщина, мой друг, дань романтической традиции, уже порядком изжившей себя.
— Но Генрих Восьмой?
— Он вполне мог пылать страстью и к небесным светилам. Результат был бы тот же. Если бы судьбы империй зависели от женщин, то никаких империй не существовало б, а жили б мы натурально в шалашах и грызли кости мамонтов…
— Позволь, но мамонты давно вымерли…
— Это фигура речи, при том — не бессмысленная.
— Но исторические примеры?
— Ты еще скажи, что курок является причиной выстрела из ружья, а не охотник вкупе с пробегающим мимо зайцем. Или скажи, что какой-нибудь Раскольников порешил старушку потому, что где-то спёр топор.
— Я этого не говорил!
— А тогда при чем здесь женщина?
— Но, дорогой мой, Бальзак, Тургенев, классический роман…
— Ты сценарист. Если в сценарии не будет дамы — его возьмут для съемок?
— Нет. Разве что это какой-нибудь «Аттила» или «Царь Пирр».
— Ну а если в романе дамы не будет, то хватит фантазии у писателя?
— А это здесь при чем?
— При том при самом. Писание романов — тяжкий труд. Ты думаешь, чтó вдохновляет писателя?
— Что же?
— Вот этого ты и не знаешь. Душа таланта — потемки. А у не-таланта — так полный мрак. А я тебе расскажу, я их, писателишек, насквозь вижу. У всех у них наблюдаю я не вдохновение, несомненное и настоящее, а комплекс солдата.
— Какого солдата?
— Обыкновенного. О чем двадцать четыре часа в сутки думает солдат?
— О чем?
— Ясно, ты в войске не бывал. А мне вот пороху понюхать довелось… О бабе солдат думает. Об ином просто не интересно, не выходит у него об ином. Уяснил?
— А-а…
Оба замолчали и, свернув на Несуглинную, направились к ближайшему трактиру.
— Послушай, — вдруг сообразил Серню.
— Слушаю.
— А не приходило тебе в голову, что у тебя комплекс сражающегося солдата? Скажем, во время рукопашной солдат вспоминает о дамах?
— Как можно, бой ведь идет!
— Вот у тебя это самое и есть.
— Да ну! Разве я в рукопашной?
— Хуже, старик. Всякая рукопашная имеет завершение, а у тебя… — Серню картинно махнул рукой.
— Что же выходит? Ты решил приравнять меня к этим писателишкам? Но только с обратным знаком?
— Так и выходит, брат.
Фомич сделал вид, что обиделся. Надулся и замолчал.
— Вот именно, с обратным, — всё более воодушевлялся Серню. — В каждом твоем сочинении не «шерше ля женщину», а наоборот, «не шерше ля женщину», или так — «лучше и не ищи», — эдакий императив. Не потому, мол, написано сие сочинение, что «она есть», а потому, что «ее нету и быть не должно»! И всё в таком роде.
— Ах ты, прохвост! — перебил его Фомич. — Ах ты, шельма! Как это ты так ловко умудрился воткнуть даму в мои произведения?
Тут Фомич сделал страшные глаза и ухватил Сценариста за лацкан сюртука.
Что поделаешь, любил он такие грубоватые шутки. И особенно — то, что знакомые, обычно, вот как, скажем, Серню, принимали его гнев за чистую монету и нешуточно пугались.
— Ну, стоит ли из-за этого ссориться, ведь мы с тобою старые друзья, и, право, эдакий пустяк… — залепетал Серню.
— Ха! Пустяк. Да за такое оскорбление порядочные люди стреляются на дуэли.
— Послушай, старина, давай лучше заглянем вот в эту книжную лавку, а? Поглядим, как твои труды распродаются. Должно быть, бойко распродаются…
Фомич сразу сменил гнев на милость, отпустил Сценариста и даже помахал тростью, словно бы в предвкушении пиршества славы.

После визита Символиста Василия с Пимом Пимским приключилась скверная перемена. Он потерял вкус к жизни. Ничто не трогало душу, ничто её не одушевляло. Не хотелось даже пить. Каждое утро он, как автомат, безо всякого интереса волочился в университет, так же вяло читал лекции, после чего отправлялся бесцельно бродить по городу. И бродил дотемна. Домой возвращаться тоже не хотелось.
Не то чтобы приват-доцент не боролся с этой внезапной и необъяснимой хандрой — один раз он честно попробовал напиться. Стало еще хуже. Пимский забросил светские визиты и некогда регулярные кутежи с дюком Глебуардусом Авторитетнейшим, своим покровителем и бессменным кредитором. Удивительно, что с ночным гостем он всё это никак не соотносил. Более того, наутро он начисто позабыл про ночного визитера. Помнил только, что ему непременно нужно что-то важное вспомнить, да вот что именно?
Вездесущий случай привел его сегодня к книжной лавке господина Требесова. Войдя туда, Пим отправился к самому дальнему стеллажу и принялся бесцельно листать книги.
Господин Требесов приходился Сценаристу Серню дядей, поэтому книги Фомича — а писал он всё больше батальные повести про Морскую войну — красовались на видном месте, но не на центральном прилавке, где вальяжно покоились тома в твердых переплетах, а на стойке справа, где были разложены книжицы в мягких пестрых обложках, выпускающиеся главным образом для народа. В том, что труды Фомича не разделили общей радости солидных трудов, барственно взирающих на них, сирых, с главного прилавка, был повинен сам Фомич. Именно он, соблазненный предложением издателя, сулившего минимальные затраты при быстром и несомненном барыше, согласился на мягкие обложки и разрозненные книжицы, — по одной на каждый опус.
По правде сказать, Фомичу это было, в общем-то, безразлично, книги про Морскую войну пользовались в народе не меньшим спросом, чем, скажем, получастушечные стишки модного «крестьянского» поэта Небраскова. Но сегодня он поймал кураж и потому решил продолжить представление.
Начал он негромко:
— Что ж, дружище, выходит, я никому и не нужен?
— Отчего ж, — отвечал Серню. — Видишь ли, твои книги покупает народ всё больше малообразованный…
— А где же высокообразованный народ? Отвечай, милейший, — возвысил голос Фомич.
— Да известно где — вон у того прилавка.
— А почему же тогда, я тебя спрашиваю, мои книги здесь, а не там? Отчего, спрашиваю я, проистекла такая нелепость?!
— Да ведь ты сам пожелал, чтобы их печатали в мягкой обложке да на серой бумаге, ты сам…
— Я?! Да как ты смеешь обвинять меня! Я писатель, и мое дело — писать, а не издавать и по прилавкам раскладывать! Ясно?
— Но ведь ты сам…
— Опять я?!
Пим Пимский был большой любитель подобных сценок, но теперь, глядя из своего угла, лишь равнодушно скользил взглядом по лицам двух спорщиков, один из которых показался ему смутно знакомым. А видел он его в павильоне Ивана Разбоя, на съемках, но сейчас не узнал.
— Думаешь, я не заходил в эту лавку? — всё распалялся Фомич. — Вчерашнего дня, между прочим, заходил. И что же? Вон там, — он указал на центральный прилавок, — лежал двухтомник какого-то Верова. Что за Веров такой, никто не знает. А сегодня его уже нет! Изволь видеть — нет!
Ситуацию на главном прилавке Фомич успел оценить, ещё когда только вошел в магазин.
Он снова схватил Сценариста за лацкан сюртука и чуть ли не ткнул носом в прилавок. После чего развернулся и размашистым шагом пошёл из лавки прочь. Серню грустно потеребил свою фуражку и поплелся следом.
Между тем при словах «какого-то Верова» стоявший у прилавка человек поднял голову и приват-доцент узнал дюка Глебуардуса Авторитетнейшего. Тут уж, несмотря на свое плачевное состояние, Пимский удивился.
Дюк Глебуардус, разумеется, любил показать себя либералом, не чуждым простой жизни, да он и в самом деле не чуждался её. Потому носил он серый недорогой костюм, обычно с черным узким галстуком. Из рубашек же предпочитал хлопковые. Но книги всегда просматривал дома, у себя в кабинете, куда ему на выбор доставляли их приказчики от издательств. И встретить его в книжной лавке было делом совершенно внезапным.
— Признаться, удивлен. Какими судьбами, дюк? — произнес Пимский, подойдя к прилавку.
— По твоей милости, — усмехнулся дюк и, внимательно поглядев на Пима, добавил: — Разве не припоминаешь?
Пимский не помнил своих переходов во сне в другой мир, поэтому забеспокоился, решив, что когда-то по пьяному делу просил дюка о какой-то услуге, а теперь позабыл.
— А что, разве я тебя просил? Может, это было в гостях у Боунов, где, признаться, я несколько перебрал? Но ведь это так давно было, в прошлом месяце. Не пойму, о чем ты спрашиваешь.
— Нет, это коннектировано с теорией сна, дорогуша.
Пимский удивленно глянул на дюка, — такие странные слова в его устах! — но ничего не ответил.
— Сейчас поймешь. — Глебуардус повернулся к приказчику и осведомился: — Скажи, любезный, а нет ли Верова?
— Никак нет, ваше сиятельство, — бодро ответил тот, но дюк уловил заминку в ответе.
— Откуда знаешь, кто я таков?
— Да кто ж вас не знает, ваше сиятельство!
— Тогда почему врешь? — Дюк грозно уставился на юношу.
Тот смутился и часто заморгал.
— Видите ли… В самом деле, таких книг нет. Извольте видеть, не далее как сегодня утром зашел к нам некий господин и выкупил по немалой цене все книги. Это двухтомник… Не извольте гневаться…
— Что? Что ты мелешь, болван? Сочинил мне черного человека… Говоришь, скупил все книги? А цену кто надоумил поднять? Отвечай.
— Видно хорошо было, как они ему нужны. Отчего же не поднять, когда такая надобность? Дело коммерческое. Господин Требесов и назначил твердую цену.
— Вот тебе, Пимский, роковое стечение обстоятельств. Я до этого дня ни о каком Верове слыхом не слыхивал, — дюк снова обратился к приказчику: — Кликни-ка сюда своего хозяина.
— Сию минуту!
Приказчик опрометью бросился на второй этаж и вскоре спустился в сопровождении хозяина, господина Требесова. Тот держал под мышкой два синих тома с золотыми буквами на корешках.
— Не извольте волноваться, ваше сиятельство, — поклонившись, заговорил он. — Вы удостоили нас честью посетить наше скромное заведение, и такая незадача. Не извольте гневаться, ваше сиятельство, всё можно уладить самым наилучшим образом. Есть, есть ваши книги. Вот!
— Что ж, благодарю. Как же понимать слова приказчика?
— Всё правда. Сами были крайне удивлены. Неделю тому назад от издательства прислали, и ведь всего пять экземпляров, по два тома. Автор, сказать по чести, неизвестный, спросом у публики не пользовался, так что до вчерашнего дня лежал мёртво…
— Неизвестный, говоришь? Что ж, Пим, вот и запахло жареным. Теперь держись, — и вновь вернулся к разговору с господином Требесовым: — Так что же произошло сегодня?
— Хотя спросом книги не пользовались, но я отложил один экземплярчик для себя, быть может, выйдет когда библиографическая редкость. А уж когда господин этот захотел купить все экземпляры, какие ни есть в моей лавке, тут уж я и подавно решил, ваше сиятельство, — нипочем ему свой не продам. А он уж допытывался, как учуял что, и даже вдвое против цены платил.
— Скажи, милейший, а каков из себя тот господин?
— Внешности самой непримечательной, господин дюк. Затрудняюсь, право… Я ведь решил, что это автор и есть. Стыдно ему стало или навроде того, — такие казусы в истории, знаете ли, известны. Тем более, думаю: нипочем не отдам экземплярчик. Никому не отдал бы — вам отдаю ваше сиятельство.
— Что ж, сколько я должен? — спросил дюк.
— Ни единой копейки! — Хозяин торжественно вручил дюку книги, только что завернутые приказчиком в белую мелованную бумагу.
Дюк Глебуардус, однако, потребовал назначить цену и именно ту, что уплатил незнакомец. Затем они с Пимом вышли на улицу.
— Гм! Что всё это значит, объяснись наконец, — Пимский был в крайнем смущении, как обычно бывает с человеком в подобных обстоятельствах, когда надо вспомнить, что ты делал вчера на собственных именинах, а вспоминаются только, как на грех, чьи-то похороны.
— Книги эти заинтриговали меня благодаря тебе, — дюк Глебуардус был доволен произведенным эффектом. — Не ты ли изволил назвать меня толстокожим?
— Но… я не помню… Зачем мне было тебя обижать? Я знаю, многие принимают меня за чудака, но это исключительно из-за моей болезни. Да, излишняя любовь к вину — это болезнь. И разве я могу отвечать за слова, сказанные в момент приступа этого недуга?
— Не обижайся, друг. Говорил те слова ты во сне. Вспомни хорошенько свои сны — и всё станет на свои места. Я подозреваю, что мы находились с тобой в одной твиннинговой реальности, в одно время и в одном месте. Забавно, не так ли?
— Да уж, — только и выдавил из себя Пимский. — Чего забавней. Я своих снов никогда не помнил. Не знаю даже — вижу ли я сны?
— И заметь, — невозмутимо продолжал Глебуардус, — мы оба помним, что жили когда-то в двадцатом столетии. Я ранее полагал это за наш с тобою возвышенный бред. Это сближало нас, выделяло из общего сэрраунда. Итак, в одном из снов я вновь попадаю в тот самый двадцатый век, о котором ты, на самом деле, очень хорошо помнишь, обнаруживаю там тебя, себя, Ваню Разбоя. И Разбой рассказывает мне содержание романа Константина Верова, никогда не читав его и не слышав об этом литераторе. Ты же убеждаешь меня искать этого Верова наяву, здесь. И вот я, в совершенной уверенности, что мне привиделась ночная иллюзия, фата моргана, и что никакого такого Константина Верова нет, совершаю поход по книжным лавкам, чтобы только очистить совесть. О Верове даже Катрин не слыхала…
— О-о! — встрепенулся Пим Пимский при упоминании сестры дюка.
— Ну да, так она и сказала — фантазии.
— Ты ей рассказывал про свои сны?
— Нет, разумеется, только спросил об этом энигматическом писателе. И вот я здесь. Дальнейшее ты видел сам: их принесли на продажу с неделю тому, и некто неведомый скупает тираж. Так как ты догадался, что книги Верова должны быть наяву? Отвечай!
— Я не понимаю, чего ты постоянно от меня требуешь, — поморщился Пим.
— Ну, хорошо. А что за гость к тебе приходил ночью?
— Не помню. Кто-то приходил. Я только сегодня вспомнил, что недавно у меня с кем-то был ночной разговор. О чём был разговор, с кем? Оно и то странно, что я это припомнил, ведь если спьяну забываешь, то навсегда. А я даже помню, что неприятный был разговор. С того дня я и захандрил. А ты откуда о нём знаешь?
— Из сна… Пора бы тебе уже всё вспомнить, Пим.
— Увы, твои слова для меня загадка. При чем здесь сны?
— Из них наша память о грядущем веке. Ты ведь часто двадцатый поминаешь.
— Ну, находит временами, когда выпью. Врачи говорят — такое у меня от некоего потрясения, пережитого в раннем детстве.
— Нет, не увернешься. Придется тебе всё вспомнить, милый, выложить всё как есть. Иначе…
Воцарилась пауза. Затем Глебуардус предложил:
— Предлагаю прямо ко мне. Думаю, нам есть о чем побеседовать. Не торопясь.
— Ну что ж…
— Да, и смотри у меня, чтобы с сестрой не было никаких эксцессов. Она и так уж косо смотрит на твои чудачества, так изволь держать себя мудрецом, то бишь помалкивай. А на вопросы старайся отвечать кратко и без заднего смысла.
— Ну что ж… — повторил Пим.
— Пожалуй, пошлю и за Иваном. Он, быть может, тоже свидетель твиннинга.
Они сели в кабриолет, и он покатил. Погода стояла отменная. Солнечные осенние дни — что может быть лучше? Прозрачная прохлада осени. Ясное небо, и деревья, и листва, и ее прелый аромат. И ожидание перемен, и вера в их благоприятность.
«М-да. Вот ещё один день пропал», — думал Иван Разбой, покидая съёмочный павильон. Но в этот миг в павильон вошел посыльный от дюка Глебуардуса. Дюк звал отобедать у него дома.
Приглашение и обрадовало и удивило Разбоя. Глебуардус Авторитетнейший никогда ещё не приглашал его к себе в дом. Что же случилось? Разбой шел и думал о своих снах, о том, что надо одолеть себя и приступить, наконец, к съемкам, что сны — это всего лишь сны… Что надо уметь быть выше обстоятельств. Потом незаметно перешел на опасные мысли о ценности искусства. Зачем он снимает картины, для чего? Чтобы ублажить толпу? Древние считали поэтов и ученых вторым сортом. За первый сорт полагался только тот, кто работал на себя и для себя. Да и сейчас в глаза восхищаются твоим талантом, а за глаза пускают смешки, мол, что за профессия такая, режиссер — ни то ни сё. Погруженный в свои мысли, Разбой не замечал ничего вокруг. Помнил только, как пропорхнула мимо стайка гимназисток. Они глянули на него и зашушукались: должно быть, узнали. За спиной он расслышал их смешок. Помнил ругань извозчика, который вполне мог бы на него наехать, но не совершил оного происшествия по причине собственной трезвости. Единственный его довод так и звучал: «А ежели б я был выпимши?» Иван запомнил этот вопрос, потому как в одном слове почудилось «Пим».
Только вдруг Иван поднял глаза и увидел, что стоит на Воробьиных горах, прямо перед особняком Глебуардуса Авторитетнейшего, точнее, вот уже несколько минут прохаживается перед парадным крыльцом. «Здόрово», — подумал он и решительно поднялся по лестнице.
Его ждали. Пожилой дворецкий помог снять пальто и неторопливо провел в кабинет.
В кабинете присутствовали: сам Глебуардус, его сестра Катрин и Пим Пимский. Последний выглядел обескураженно.
— А, какие люди! Позволь, Иван, представить тебя моей сестре, — поднялся со своего места Глебуардус. — Вот, Катрин, это наш талант, не знаю даже, как я не приглашал его к нам ранее, ведь ты о нем не раз спрашивала. Иван Разбой. Над какой картиной творите, мэтр? А! Руки всё так же черны, заметь, Катрин, каков цвет его рук. Знаешь ли, он собирает часы из подшипников и прочих шестерёнок.
— Большие часы, даже куранты, случается, — сказал Иван.
— Ведь я ваш фильм смотрела с подругой на прошлой неделе! «Сон горничной».
— Что же, не понравился?
— Отчего? Напротив. Мне ваши фильмы нравятся, они необычны. Вообрази, Глебус, зимний вечер, сумерки… Обширная зала. Горит лишь одна свеча — на рояле. И, опершись на крышку рояля, дремлет горничная. Знаешь, у нее еще такая метелочка, для смахивания пыли. Так забавно, право. И вот зала начинает наполняться людьми. Сперва заходят дворецкие и зажигают все свечи. И свечей так много, что свет заливает всё — и стены, и потолок с таким чудным узором кремовых тонов, и даже снег за окном. Как вам это удалось?
— Включили софиты. Что ж здесь такого, — пожал плечами Иван.
— Вы оригинал, Разбой. И вообрази, Глебус, залу заполняет самая изысканная публика. На дамах, знаешь, такие платья — последней европейской моды, удлиненные с волньерами, эти шляпки с африканскими перьями. Бриллианты ослепительно вспыхивают. И вот один молодой человек, очень даже недурен собой… Где вы его нашли, Иван?
— Да кто там его искал, они сами к нам приходят.
— Вы большой шутник. Так вот, этот молодой человек, этот юный лев, подходит к горничной. Но ее всю не видно, только голова, покоящаяся на руках. И вот он склоняется и что-то ей шепчет на ухо. Она просыпается, удивленно озирается, и, вообрази, она уже одета в белое бальное платье с розовым рюшем. На ней колье со «слезками» голубого жемчуга. А на рояле — большая белоснежная шляпа. Бежевые перчатки на руках…
— И что было дальше? — не вытерпел Пимский.
— Погодите, Пимский. Что же вы перебиваете? Вы этого не желаете понять. Разумеется, сказка о Золушке. Но в картине это не главное.
— Вот как? — заинтересовался Глебуардус Авторитетнейший.
— Ну да, об этом я и пытаюсь вам рассказать. Экие вы, право. Важно ведь не то, что происходит, а то, как происходит. Вот зимний вечер. Вот окна и стены, окрашены закатным солнцем, голубой снег с искринкой. И чуть в стороне — свеча. И всё. Это одно. Затем — свеча, рояль, спящая горничная и полумрак вокруг. Это следующее. Затем прислужники, вспыхивают свечи, и свет заливает всё вокруг, так что снег за окном становится как бы частью залы. И главное — не что делают эти ваши прислужники, а свет. Это он сам вошел и всё осветил. И оказывается, — в нем стало видно всё, что было скрыто в полумраке, нет, не так, — в пустоте залы. А там была вся эта блестящая публика: элегантные дамы, седоусые генералы… Они ходят, беседуют. Музыканты раскладывают ноты. И всё так волшебно, удивительно. И нет никакой горничной. Понимаете, вспыхивает свет — и уже совсем иной мир, но как бы в том же самом. А дальше…
— Ну что скажешь, Пим, — поэтическая натура моя сестра? — Глебуардус Авторитетнейший улыбнулся.
— Я поражен. Надо будет посмотреть фильм. А то как-то вижу весь процесс съемок с задника и после идти в синема уже не тянет.
— Это, собственно, и есть искусство. На площадке бардак, а на экране — фильм, — пояснил Иван Разбой.
— А над чем вы работаете сейчас? — обратилась к нему Катрин.
— Да вот. Не работаю я сейчас. Нет настроения.
— Определенно, вы — загадочная личность. Но я вас понимаю. Гениальные произведения должны рождаться в муках.
— Да не дай бог! — бурно отреагировал Иван Разбой. — С меня хватит и этих снов.
— Каких-каких снов? — буквально впился в него взглядом Глебуардус. — А ну-ка, братец, поведай. Уж не про последний ли поход?
Иван обалдело глянул на него и ущипнул себя за ухо. Поднялся и стал прощаться:
— Извините, прошу прощения, приятно было… Мне надо идти, я спешу…
Глебуардус подошел к сестре, коснулся ее плеча, мол, не удивляйся, всё в порядке, и обратился к Разбою:
— Погоди уходить. Ведь тебя-то нам и недоставало! Что же ты молчал всё это время! Третий недостающий свидетель твиннинга! Извини, Катрин, ты этого еще не знаешь, это наш небольшой секрет, — Глебуардус выразительно глянул на Пима Пимского. Тот обалдело кивнул. — И потом, не пройти ли нам в залу, там, полагаю, всё уже готово к обеду. А? Не удивляйся, Иван, всему есть объяснения. Задержись еще на часок, и тебе всё станет ясным. Итак…
— Ах, дорогой Глебус. Кого ты хочешь провести? — улыбнулась Катрин. — Что ж, я в ваши мужские секреты вторгаться не буду. А теперь прошу всех пройти в залу. В самом деле, Глебус, ты всех нас задержал, а ведь господа, пожалуй, еще не обедали.
После обеда, уже втроем, они собрались в библиотеке. Среди фолиантов царила атмосфера мудрого покоя, что-то вроде полудремы на сытый желудок.
— Ну-с. Что, никто не курит? А я вот сигару выкурю, люблю после обеда. Нет, скорее после ужина, да и то за карточной игрой. М-да. Пожалуй, лучше трубочку, — и Глебуардус потянулся за одной из бережно разложенных в малахитовой чаше трубок.
Пимский бессмысленно листал тома Верова. Разбой озирал огромные шкафы, набитые книгами, и думал о странностях жизни. О том, что дюк знает его секреты, которые Иван никому не открывал.
Все трое расположились в креслах, ближе к окну. Раскурив трубку, Глебуардус Авторитетнейший обернулся к Пимскому:
— Ну что? Вспомнил?
— Что?
— Наш разговор во сне.
Иван вздрогнул. Ему опять захотелось немедленно уйти.
— Наш разговор? — вяло спросил Пим.
— Ну да. Скажешь, раз во сне, значит, неправда? Не отвертишься. Вот, Иван, в чём дело, — обратился Глебуардус к Разбою. — Нам троим снятся удивительные сны. Пимский утверждает, что ему ничего не снится, так он просто ленится вспомнить. Во снах этих мы видим друг друга. События в них развиваются в двадцатом столетии. Именно в одном из таких снов вы, Иван, жаловались мне на последний поход.
— Я припоминаю, но я ведь спал! Как такое возможно, чтобы и вы!..
— А! Слышишь, Пимский, а ведь в его снах о двадцатом и ты бываешь.
— Что из того?
— Так вы, дюк, помните, что я вам говорил об этом дурном «походе»? — спросил Иван.
— Слово в слово.
— И вы знаете, в чём дело?
Разбой сейчас был вполне уверен, что дюк всё знает, ведь недаром, в Морскую войну, он проник в магическую пирамиду ацтеков. Ему теперь, быть может, и не такие тайны открыты.
Но Глебуардус ничего пока объяснять не стал.
— Сны о двадцатом веке прошу считать данностью и не строить гипотез. Что же до «последнего похода», то это сюжет из романа Верова. Но не этого, — Глебуардус кивнул на двухтомник, который Пимский уже оставил в покое, положив на стол, — а того, что живет в именно что двадцатом столетии, мире наших снов. Как события из его романа смогли вам присниться, не ведаю. Но теперь у нас имеется это, — он вновь кивнул на книги. — Попробуем извлечь из них максимум полезного. Ну-ка, дай-ка полюбопытствую, — и Глебуардус взял со стола книгу. — Та-ак-с. Роман «Лес зачарованный». Посмотрим…
— Можно? — спросил Иван Разбой, потянувшись к столику, и, взяв другой том, принялся его листать.
Пимский сидел и смотрел в потолок. Он чувствовал слабость и думал, не подремать ли ему.
Глебуардус же углубился в дебри романа и, кажется, потерял интерес ко всему окружающему. Пим еще посидел, а затем стал подремывать. Но задремать как следует не вышло, так как Иван вдруг хмыкнул и громко произнес, почти выкрикнул, никому особо не адресуясь:
— Вот! Лечение от сонной раздвоенности у древних кефалхов.
— Что? — Глебуардус Авторитетнейший поднял голову. Взгляд его был, однако, далек от местных событий.
— То же, что и у меня! Хотя, конечно, способ лечения — это он насочинял. Жаль, а то бы я попробовал полечиться. Хотя, — Иван разочарованно вздохнул, — этого парня тоже не удалось вылечить. Но зато дальше: «Высланный в погоню отряд из сорока воинов окружил пещеру Мура. Солдаты провели весь день незамеченными, решив напасть ночью, врасплох. Даже двое чутких, самых осторожных рабов Мура, посланные за водой, не обнаружили чужого присутствия. С наступлением сумерек в пещере разожгли огонь. Ужин был скромным, так что большая часть беглецов улеглась, мучимая голодом. Вскоре все уснули. И только три охранника, из рабов, безмолвно несли стражу. Уснул и сам Мур. Как обычно, он попал в мир огромных домов и самодвижущихся экипажей. Он ехал в одном из таких вместе с симпатичной брюнеткой. Ее волосы развевались на ветру, она шутила. Они ехали к морю. Уже можно было бы различить шум прибоя, если бы его не заглушал мотор.
Воины царя Киркура разом ворвались в пещеру и в считаные минуты изрубили всех спящих. Мур лежал в луже крови с рассеченной как орех головой. Но он всё так же ехал в своем экипаже, именуемом Машиной, улыбаясь счастливому лепету возлюбленной». Это, собственно, конец. Кстати, как раз в моем сне есть машины, которые самодвижутся. И вертолеты есть…
Иван Разбой окинул обоих собеседников утвердительным взглядом и, задумавшись, стал ходить из угла в угол.
Пимский откинулся на спинку кресла и собрался было вновь закрыть глаза. Промямлил:
— Это не Мур, а мура собачья. Язык отвратительный. Развел Глебуардус сыр-бор, понимаете, из-за графоманства. Какие-то черные люди… — и закрыл глаза.
Глебуардус снова углубился в изучение «Леса зачарованного».
Через полчаса расстановка была следующей: Разбой, находившись, сел. Уставился в окно, почти не моргая. Пимский посапывал. А Глебуардус читал.
Но вдруг он оторвался от книги:
— Послушай, Пим. Ты всё же ученый. Как ты объяснишь такое. — Глебуардус зачитал: — «Когда некто исчезнет из всех N миров, ты, о Могучая, станешь хозяином самой себя. И все миры, текущие через тебя в своей подобности, содрогнутся от твоего Ужаса». 
Пимский проснулся, недоуменно посмотрел на дюка и зевнул.
— Это как бы о… Впрочем, Мур вроде бы был одновременно в обоих мирах, — обронил Иван.
— Одновременно! Они были в разных мирах. При чем здесь одновременность? Пимский, объясни, наконец, ему!
— Не желаю ничего никому объяснять, — вяло произнес Пим.
— Но что же это может быть? — спросил Разбой.
— Вот! — Авторитетнейший улыбнулся. — Вот я и задаю сей вопрос нашему профессору: что значат эти N миров?
— Мне? Какой же я профессор, приват-доцент, ни то ни сё.
— Тебе, милейший, задали вопрос, — направил Глебуардус поток его мыслей в нужное русло.
— Вопрос, что ж. Вопрос, само собой. В том смысле, что нуждается в ответе. А ответа, как известно, без вопроса не бывает. Это достоверно так. Эрго, и стало быть…
— Ваня, не в службу, а в дружбу, встряхни-ка ты этого малого, — попросил Глебуардус.
Разбой подошел к Пиму и крайне нерешительно попытался потеребить его плечо.
— Сейчас, сейчас. Отвечу, не извольте беспокоиться, и попрошу без суеты. Хороший ответ не терпит суеты… Кто бы из великих это мог сказать? А? Не припомню. Господи, я ничего не могу вспомнить… Кто я? Откуда, зачем? Длящаяся череда жизненных дней. Чьей жизни? Моей? Да кто я? Зачем?
— Кажется, я понял, — Глебуардус Авторитетнейший поднялся с кресла и подошел к двери. Приоткрыл ее:
— Самсон! Принеси, будь любезен, на три персоны. И орехов бы земляных, да покрупнее.
При виде янтарной жидкости, царственно-отчужденно заполняющей собой рюмки, Пим Пимский стал преображаться. Печать идиотизма на его физиономии пропала, сменившись выражением живого интереса. После первой рюмки Пимский предложил не мешкая перейти ко второй. После второй принялся за орех. С видимым удовольствием специальным большим ножом иссекал губчатую, сочащую скорлупу. А отложив нож, разлил по третьему кругу.
— Я пас. Мне вечером быть на именинах у Велирековых, — отказался Глебуардус.
— Я, пожалуй, тоже пас, — сказал Иван Разбой.
— За всё! — и Пим Пимский осушил свою рюмку. — Ну что ж, кажется, у вас были вопросы — охотно разъясню.
— Мы беседовали о тексте Верова. «Когда некто исчезнет из всех N миров…» Что это может значить? Имея в виду, что этот Веров связан с тем Веровым. И роман его должен иметь скрытый смысл, понятный только нам.
С лицом Пимского произошла перемена. Не будет преувеличением сказать, что лицо его исказила гримаса. Приват-доцент схватился за виски.
— Некто исчезнет из миров… исчезнет… Из всех миров! Ах ты, господи!
— Что с тобой, Пим? — обеспокоенно спросил дюк.
— Сейчас, — Пим машинальным движением подхватил бутылку, плеснул в рюмку, а затем так же быстро и машинально выпил. — Да нет, ничего… Голова что-то закружилась.
— Голова, говоришь? — прищурился дюк. — Что-то, братец, плохо выглядишь. Пользуясь случаем — в субботу намечается гранд-кутёж «У слияния». В восемь. Изволь быть.
Пимский снова потянулся к бутылке.
— Хороший коньяк…
— Послушайте, господа, — неожиданно предложил дюк. — Я сейчас подумал, жизнь-то всё же — длинная. Быть может, соберемся в другой раз, да хотя бы вот у тебя, Пимский. И всё, как подобает, обсудим.
— А, — махнул рукой Иван. — Я, право, совсем запутался. Сны, реальности… Может, точно, стоит передохнуть, чтобы всё уложилось.
— Глебуардус, ты большой человек, — заметил Пимский, — ты имеешь полное наследное право открывать и закрывать дискуссии. Но твои эн-миров во мне пробудили какое-то смутное воспоминание. Значит, в субботу, «У слияния»?
Он выпил уже шестую или седьмую стопку коньяка.
— В субботу, — подтвердил дюк. — Мы ещё вернемся к нашему разговору. А пока — отложить и обдумать, да. Серьезное дело суеты не терпит. И притом мне надобно переговорить с тобой face-to-face в той  реальности. Дело у меня к тебе там будет. А сейчас, господа, предлагаю прерваться. Позвольте откланяться. Мне и в самом деле вскорости надо быть у Велирековых.

Пимский и Разбой шагали по бульвару.
— Вот вы с дюком всё говорили об этом авторе, Верове. Вы его романы во снах читали? Неужели наши сны столь же реальны, как это всё? — Разбой мотнул головой, не удостаивая реальность более отчетливого жеста.
— Знаешь, бывают моменты, когда я вспоминаю. Вспоминаю отнюдь не сон. Что сон… Вспоминаю другую жизнь, в другом мире. Ярко… Но себя отчего-то не помню. Забавно. — Ивану послышалась то ли горечь, то ли раздражение в голосе Пимского. — Себя вспомнить не могу. Может, меня там вовсе и нет? А есть одни воспоминания.
— Как это? — Разбой поморщился, ему эта тема тоже стала неприятна.
— Да сам ничего не понимаю. Творится черт знает что такое. Куда там твоему Платону. А, — Пимский в сердцах развел руками, — всё это сон, мой Разбой. А воспоминания — лишь мысли о том, кто спит. К такой-то бабушке!
Теперь уже и Разбой чувствовал раздражение. Его раздражал Пимский, ему казалось, что тот нарочно кривляется. А Иван искал если не ответов на вопросы, то хотя бы намека на разгадку их общей тайны. До сегодняшнего дня ему не с кем было поделиться своим горем, именно оттого, что было оно столь странным, что напоминало безумие. Но теперь как будто появились друзья по несчастью.
— Прекрати, Пимский. То не сон, это не сон. А потом и вовсе — всё сон… Ведь отчетливо же я помню свои сны!
— Ну и что с того?
— А то, что они не могут быть снами! Так же, как и у Мура.
— Какого Мура?
— Такого! Его лечили от сонной раздвоенности. А он оказался сразу в двух мирах! — И добавил уже чуть ли не просительно: — Может, это ключ к моей тайне, а?
— Читай исторические хроники, а не беллетристику. Там уже всё сказано, всё, что могло произойти, уже давно произошло. Нам остается лишь повторять чужие ошибки.
— М-да. Прямо как во сне, — совсем пал духом Иван.
— Послушай, Ваня… А не пустишь ли ты меня к себе ночевать? — неожиданно предложил приват-доцент.
— Отчего же…
— Чую, сегодня он ко мне явится, — пробормотал Пимский.
Иван расслышал, но не ответил, а лишь пожал плечами: если угодно им с дюком играть в прятки, то пусть их играют. Они свернули на Несуглинную, взяли извозчика и покатили по направлению к дому режиссера.

От рассказчиков

А теперь, дорогой читатель, настала пора отойти от сюжетных перипетий и расслабиться. Можно откушать мягкую сдобную плюшку с чаем, травяной рецепт которого мы тебе и предложим. 
Итак, рецепт Настоящего Чайного Напитка Катанабуси. 
а) «вкусные травы» (по две, а то и три части каждая) — адзи-но-якуй-со: 
— мелисса лимонная; 
— мята перечная; 
— душица ароматная; 
— липовый цвет медоносный; 
— лист смородины душистый; 
— тысячелистник горьковатый; 
— боярышник (соцветия) с кислинкой; 
— плоды шиповника колючего; 
— чабрец луговой (вот его бы — четыре, а то и все пять частей, потому как основа); 
б) «чайные травы» (по одной части каждая) — тя-но-якуйсо: 
— ромашка полевая, гадательная; 
— пустырник дикорастущий; 
— зверобой продырявленный; 
— мать-и-мачеха (не худо бы увеличить до полутора частей, ибо хороша); 
— иван-да-марья (хороши как и их мать-с-мачехой); 
— крапива жгучая, витаминная; 
— подорожник придорожный; 
— земляника чащобная; 
— репешок пушистый; 
— череда раздельная; 
— сушеница топяная; 
— хвощ жесткий; 
— побеги черники лесной; 
в) «особые травы» (по полчасти каждая, а касаемо кореньев и коры — то и того менее, по вкусу, ибо специи и сильны) — токую-но-якуйсо: 
— одуванчик желтенький; 
— астрагал редкорастущий; 
— лепестки пиона медвяные; 
— лепестки розы нектарные; 
— толокнянка сладкогорькая; 
— шалфей эфирномасляный; 
— багульник дурнопахнущий; 
— корень аира болотного ароматный; 
— корневища элеутерококка живительного; 
— кора дуба могучего терпкая (дубу должно исполниться не менее ста пяти лет); 
— кора крушины терпковатая; 
г) «горькие травы» (этих уж — десятая часть каждой и не боле!) — нигай-но-якуйсо: 
— полынь всякая, но неизменно очень горькая; 
— бессмертник желтый (он же печеночник, он же цмин песчаный); 
— пижма желудочная; 
— календула декоративная; 
— гвоздика восточная; 
— корень девясила высокого. 
Заваривать же Чайный Напиток следует сосредоточенно, не торопясь, с благорасположением. Отрешитесь от проблем и забот, от недоброжелателей и просто врагов, от жены (мужа) и свекрови (тещи). 
Хорошо взять большой вместительный сосуд, лучше термос, лучше японский, и, поместив туда две-три чайные ложки состава, моментально залить крутым кипятком. Да! И не забудьте присовокупить добрую щепоть черного (котя) и зеленого (рекутя) чая соответственно. Это важно. 
Минут через сорок-шестьдесят — пора. Но не пить, а открывать термос. Ведь напиток должен остывать еще полчаса. Вам надлежит находиться поблизости, внимая аромату, источаемому травами. Это настроит вас на предстоящее употребление. 
Но если вы не желаете расслабиться или у вас нет под рукой требуемого состава трав, — не огорчайтесь. Выпейте пива или вина. Или ничего не пейте: жизнь, она хороша и так, сама по себе. Да и не все среди нас катанабуси. Да и вообще… 
Итак, пока вы отдыхаете, пока Марк Самохвалов мучается проблемой своего раздвоенного сознания, пока Мастер Ри неумолимо движется к роковой битве с неведомым чудищем, а его двойник Кирилл Белозёров изрекает глубокомысленные сентенции. Пока загадочный Символист Василий подбивает клинья под Пима Пимского, который, в свою очередь, на деньги наследного дюка Глебуардуса Авторитетнейшего предается горьким раздумьям о судьбах истории, пока последний таинственно хранит молчание. И наконец, пока в хитросплетение судеб героев входит загадочный писатель Константин Веров… 
В общем, мы хотим поведать тебе, дорогой читатель, историю одной удивительной страны. Да-да, вот именно: слово Кириллу Белозёрову. 

Иканоя

Тяжело описывать мир, который ты видел не собственными глазами, а глазами другого человека, пускай даже собственного двойника. Двойник твой думает вовсе не так, как привык это делать ты; имена и понятия, наполняющие его мысли, ускользают от тебя, а когда пытаешься вникнуть в них, понять, что они несут в себе, сопоставить со своими — лишь мучительные призраки наводняют тебя, безысходные, как потерявшиеся гомункулусы (это сравнение подсказал мне Гриша Цареград, может, оно что и проясняет, не знаю). Но двойник, хоть он и совершенно другой человек, есть двойник. Не буду описывать как — самому себе это объяснить трудно, — но мне удалось сперва ощутить, а затем понять его чувства. Я как бы стал понимать весь строй его мирочувствования, но объяснить умом, что я понимаю в этих чувствах, о чем они мне говорят, — не могу. Я создал из них как бы новый мир, свое отражение мира Мастера Ри. Я наполнил этот мир-отражение именами, я сделал его понятным — хотя и не вполне — самому себе, как и любому человеку нашей реальности. Я смог подобрать аналог, пускай очень-очень слабый, страны — родины Мастера Ри. Это Япония. В нашем мире эта страна по своей странности, с позиции европейца, напоминает положение Иканои в том мире. Я использовал японские слова, давая имена феноменам этой страны. По Гришиному совету я назвал страны и земли, лежащие вне Иканои, родины Мастера Ри, именами из нашего мира. Так у меня в мире-отражении и в моих записках появились просвещенные греки, воинственные римляне, хотя в том мире всё как-то совсем иначе, не так… Чувствую, что вновь проваливаюсь в трясину бесполезных объяснений. Поэтому стану просто описывать Иканою, как если бы она находилась где-то в нашем Средиземноморье…
Далеко-далеко, на краю земли, на бескрайних лазурных просторах Южного Моря, под теплыми лучами солнца расположились Конские острова. В нашем мире, в нашей двойниковой реальности эти острова зовутся Корсикой и Сардинией, а море — Средиземным.
В мире Мастера Ри оба острова издревле составляли одно государство, единую Империю Южного Моря, которая умудрилась даже просуществовать на особых правах римской провинции. Империей ее стали называть уже после падения Римской, хотя император у нее был с незапамятных времен, просто назывался он несколько иначе. Конскими же острова назвали те, чей марсовый с мачты впервые прокричал слово «Земля!», заприметив Иканою. На изумрудно-зеленом лугу, начинающемся прямо от кромки Южного Моря, паслись удивительно крупные кони. Они были и выше и мощнее обычных, намного превосходя их и в резвости, и в выносливости. Но, как выяснилось позже, эта порода не разводилась в других землях. Там их потомство оказывалось вполне ординарным. Вот из-за этих коней острова и получили свое имя.
Но кони — не главная странность, связанная со страной-империей Иканоя. Первое, что озадачило открывателей, было государственное устроение империи. Всё как будто было на своих местах: император с большим двором, вот могущественный город Киото, вот мелкие городки-провинции. Но Киото не был столицей, это был просто первый город в списке городов, а император не имел ни желания, ни возможности казнить или миловать.
Междоусобных войн в истории Иканои не случалось; трагедии, когда брат поднимает меч на брата, не ведали ее жители. Были они просты и мягки нравом. И хотя в античную эпоху охотно общались с Афинами и Коринфом, своих колоний нигде не создавали и у себя на островах создавать колоний никому не разрешали. Несколько раз по этой, а может, и по другой какой причине, случались у них небольшие стычки с греками. Но то были детские недоразумения в сравнении с последующими претензиями Карфагена, сопровождавшимися двумя большими и жестокими войнами.
Иканийцы, как звали себя жители Иканои, были тогда весьма разрознены. Они так и не смогли пропитаться духом этнического гражданства, которым так бодряще разило от греков и которым те настойчиво, но безуспешно пытались поделиться с иканийцами. С другой стороны, и подданными своего императора иканийцы себя не ощущали. Строй их душевных интересов не ограничивался сиюминутным: заботами своего города, села, дома. Да, города, безусловно, существовали, но полисами они не были. И главное — у иканийцев совершенно не наблюдалось племенного и родового деления. Такая парадоксальность исторической ситуации стала возможна благодаря буси — странствующим воинам.
Буси не принадлежали никакому хозяину и сами не были хозяевами. Они просто, как казалось со стороны, следовали путями своих душевных поисков и задач. Буси равнодушны были к удовольствиям этой жизни и потому не находили интереса ни в деньгах, которые их успешно обходили стороной, ни во власти. Единственная священная миссия, дело, которому была посвящена их жизнь, — охранение дел, установлений духа Иканодзу. Этим именем иканийцы называли дух нации.
Давным-давно это было, когда над островами лишь вольно гуляли ветра, шелестели травы и на просторах лугов паслись табуны чудо-лошадей. Однажды летним ранним утром первый луч восходящего солнца пронизал небесную голубизну прибрежных вод и на песок отмели ступил могучий Иканодзу. Он окинул взглядом просторы Конских островов, и появились иканийцы. Потом он учил их строить дома, ловить рыбу и приручать лошадей, растить травы и выпекать хлеб. А теплыми звездными вечерами у «костра речей» рассказывал им Истории Мира и давал свои установления. Поколения сменялись поколениями, а Иканодзу всё беседовал со своим народом. И казалось, что так будет всегда… Но однажды он ушел, растворившись в прозрачной воде Южного Моря, и снова стал прибрежным песком, купающимся в лучах восходящего солнца. Но остались иканийцы, и остались его установления. Это не были строгие правила, от которых нельзя отступать ни на шаг. Иканийцы принимали их как простые советы доброй жизни. На самом деле это и была плоть, какая-то странная волшебная основа их жизни, и тот, кто удалялся от этих установлений, больше не мог оберегаться доброй волей Иканодзу и переставал быть иканийцем. Хотя, честно говоря, таких отступников в истории Иканои почти не встречалось.
Мир иканийцы воспринимали не космогонически (всякие там черепахи, слоны, блин мира с хрустящим краем), а душевно. Мир в понимании иканийцев представлял собой то, что они чувствовали, ощущали, к чему могли обращаться душой; и то, что находилось вне их чувств. К первому относились духи земель — духи, населяющие природу этого мира, — и духи народов. Ко второму относились небесные духи, к которым иканийцы обращались через Иканодзу.
Обычаи иканийцев были пропитаны тем же ясным и терпимым духом. Бедные не ходили в бедности, а богатые в богатстве. Деньги внутри Иканои не имели никакой силы и служили только для торговли с внешним миром. Со времен Иканодзу, с изначальных времен повелось, что человек сам выбирает, чем он будет заниматься, чем он может послужить другим. Выбрав, иканиец становился мастером своего дела. Потому люди работали не за что-то, а для других и из любви к своему делу. Они могли сходиться в группы, объединенные одной ясной идеей, чтобы построить акведук или большое торговое судно, разводить чистокровных иканийских коней на горных пастбищах, построить в городе баню или переписать списки каких-либо книг для городской библиотеки или для частного собрания.
Работа, делание — естественное состояние иканийца. Духовный смысл его деятельности сильно разнится от того же у цивилизованных народов. Не деньги, не потребность быть одету-обуту влекут или понуждают иканийца действовать. Работая, он созидает свою душу. Так иканийцы и говорят: «Сначала душа человека как навес из ветвей, потом она — хижина, следом — дом из камня, затем она вырастает в дворец, а дворец — в храм». Для части иканийцев, называемых «катанабуси», последние ступени взросления души несколько другие: «душа вырастает из дома в крепость, цитадель, а крепость — в храм».
Изобилия подобный способ жизни не порождал. Нормальный человек, желающий заморских разносолов и деликатесов, изысканных составов для притираний и золотых треножников для дома, для семьи, получить всего этого не мог. Иканийское общество проявляло поразительную глухоту, черствость и невежество в столь возвышенных материях. Но и питаться, как какие-то спартанцы, чечевичной похлебкой и хлебом из отрубей, никто не питался. Ели сытно и жили тепло. Жизнь каждого иканийца сильно зависела от всех остальных соотечественников. Их соединенные талант, способности и возможности образовывали пространство свободы для каждого человека.
Общественное управление было организуемо системой общественных же проектов — совместных начинаний. Любой человек мог изобрести общественную надобность и привлечь единомышленников для ее осуществления. Так как обычно существование того или иного общественного явления сильно зависело от самих людей, то общественных организаций как таковых не наблюдалось. Начинания сменялись довольно часто и могли существовать одновременно в одной и той же сфере интересов и задач. Форм, передаваемых по наследству, косневеющих не существовало. Строй жизни не поощрял тупость и леность. Когда люди собирались для начала нового проекта, они обращались к Иканодзу, чтобы он дал им ясность мысли, благость идей и силу действий. И удивительное дело — действительно полезные общественные проекты входили в силу, а начинания легкомысленного порядка быстро слабели и рассыпались.
Общественное изобретательство не было делом мастеров-самоучек, вольно переходящих от изобретения универсальной колесной формулы велосипеда к изобретению не менее универсальной формулы общественного блага или прямому утверждению национальной идеи. Наоборот, века поисков принесли сложное знание, принимающее в расчет чуть ли не все связи всего со всем. Знание, где каждая сущность, наполняющая собою формы этого мира, имеет свой знак — иероглиф; а связи между этими сущностями и движимыми ими формами — суть правила соотнесения иероглифов друг с другом, пути возникновения смысла. И здесь иканийцы нечувствительно прошли мимо материковых традиций построения науки, создав знание, говорящее не языком чисел, а языком качеств-имен. Рассказывают, Иканодзу беседовал звездными вечерами у костра с первыми иканийцами именно таким языком, языком символов, духовных соотнесений. И окружающие предметы и события представали перед глазами и навеки запечатлелись в душах иканийцев удивительными именами, иероглифами. Потому и мыслили иканийцы странно. Соответственно и писали не предложениями, не смысловой линией, а узором смысла. Там, где образованный грек записывал немудреную, в общем-то, мысль на половине пергаментного свитка, иканиец ставил пару-другую иероглифов, располагая их рядом друг с другом, изменяя что-то таинственно в написании самих иероглифов, — и смысл, оставаясь похож как будто на мысль, высказанную тем же греком, оказывался многомыслием, обретал новые оттенки, внутренние связи и грани соприкосновения с остальным миром. Подростки в пору своего взросления забавлялись тем, что наобум соединяли разнообразные иероглифы, случайно, по воле прихоти изменяя что-либо в их написании, и, обнаруживая непредсказуемые смысловые переливы, в восхищении созерцали рождение новых миров, сочинить которые материковые народы и мечтать не могли. Так в игре подросток приучался всматриваться и вдумываться в начертанные им иероглифы и через них в скрытую суть мира.
Вариантов написания и понимания каждого иероглифа существовало великое множество, а произносился он всегда одним и тем же словом. Если бы греки вздумали перенять хотя бы иероглифическое письмо иканийцев, то оно у них не смогло бы перейти в живой разговорный язык, так как всё смысловое богатство иероглифа при его произношении ускользало. А что нельзя произнесть — то еще тяжелее помыслить. Отсюда проницательный читатель может заключить, что мыслили иканийцы как-то не так, не по-здешнему. И окажется прав.
Как же тогда они общались и как представлялись мысли их внутреннему взору? С последним просто — представлялись в виде тех самых таинственных иероглифов. Иканиец умел целую гамму чувств, взаимосвязей объектов мира передать одним иероглифом, не расплескав всего, в него заключаемого. А вот общались… Как бы это подоступнее… Мы можем назвать это телепатией или третьей сигнальной системой. И ошибемся. Можно это назвать… но лучше не надо даже пробовать. Потому как нет в нашем мире слов, способных назвать это. У иканийцев это называлось «чувством слова». Для иканийца слово, как яркий луч, несется в переливающемся облаке света — в связанных с ним чувствах. Когда иканиец произносил слово, его собеседник слышал в себе те самые «чувства слова», которые несут и смысловые вариации и эмоциональные оттенки и многое другое неповторимое. Как умудрялись иканийцы сообщать друг другу эти чувства — нам не понять, не обладаем мы той чуткостью, с нами в детстве не беседовал Иканодзу на своем небесном языке, не склонялся с доброй улыбкой над нашей кроваткой. В общем, не иканийцы мы. А жаль… Понятия иканийцев неотделимы от чувств, а чувства прямо соотносятся с самой сутью вещей. И что здесь можно добавить?
Отсюда проистекают все трудности словесной передачи иканийских понятий. Основной смысл произносимого слова заключен в согласных. Гласные же определяют «чувство слова» и могут быть любыми. Но без них голый скелет из согласных не имеет никакого смысла! Поэтому я и решил использовать в своих записках не иканийские слова, а японообразные.
Теперь я немного расскажу об известной мне истории Иканои. Об этом меня просил сам Григорий Цареград — как же ему откажешь. Вот, Гриша, специально для тебя пишу, хотя один бог ведает, каких мне стоило трудов раздобыть эту информацию из глубин сознания Мастера Ри!
Общей национальной идеи у иканийцев не было. Поэтому во внешнем мире они не имели каких-либо особых целей, мало интересовались соседними народами, чужие земли им были не нужны и о других народах иканийцы думали только хорошее. До поры до времени…
Отношение их к войне также отличалось от бытующего тогда в мире. Они относились к ней как к неизбежному злу. Видеть в неприятеле того, кого надобно убить, они не могли; считали его такой же жертвой, как и себя. Но законы мира неумолимы и безжалостны. Не хочешь воевать ты — найдется какой-нибудь кретин, который жизни своей не мыслит без войны с тобой. Деваться, собственно, некуда.
Приходилось иканийцам вести войны. Естественно, на своей территории. Собрать же народ в войско было делом нелегким. Простых парней от сохи отрывать было вообще бесполезно. Те не желали убивать людей. Более просвещенные иканийцы, научившиеся более или менее контролировать разумом свои душевные инстинкты, с тяжелым вздохом, но шли в войско. Кроме того, на время войны набирали наемников, обычно из греков, выделявших иканийцев из всех прочих народов за свободолюбие. Как только удавалось собрать такое войско — исход войны становился ясен. Иканийцы не ведали страха в бою и на поле боя никогда не поддавались панике — главному врагу любого войска. А конница, благодаря чудо-лошадям, наводила на неприятеля ужас уже одним шумом, поднимаемым тысячным топотом копыт и трубным ржанием. Психологически эта конница действовала подобно македонской фаланге, то есть фатально. Всадники, сидя высоко на лошадях, закованные в броню, были неуязвимы; действуя тяжелым копьем или алебардой, они разили сверху любого противника — пешего или конного.
Но пока это войско не было собрано и сколь-нибудь обучено, приходилось несладко. Чтобы не случилось катастрофы, а также для других, гораздо более важных, целей существовал орден буси. Он, как галактика, состоял из двух рукавов. Были воины-философы — айконадзобуси и воины меча — катанабуси. Всё, что известно об ордене, относится к катанабуси. Об айконадзобуси мне решительно ничего толком узнать не удалось: Мастер Ри им не был.
Живя в обществе поголовного ненасилия, катанабуси вели жизнь отшельников, странников. К ним относились с особым уважением, как к причастным к высшим тайнам Иканодзу и даже небесных духов. Да и в самом деле, это удивительная тайна, когда человек, относящийся ко всем людям по-доброму, берет в руки меч, чтобы противопоставить себя кому-то из них.
Для обычного человека нашего мира предыдущая фраза лишена смысла. Но взгляните на мир глазами древнего иканийца (за «современного» иканийца ничего не могу сказать — не ведаю), оказавшегося на пути какого-нибудь варвара. Иканиец знает, что варвара гнетет дух-без-лица, заменяя своей кровожадностью его собственную волю и мысли. Вы знаете, что как только бездыханно рухнете на землю, — в тот же миг отправитесь в прекрасную небесную страну, где с вами будет разговаривать сам Иканодзу, где царит радость и мудрость, а несчастный варвар всю свою жизнь будет жалеть об убийстве, — если не душой, то телом, которое будет болеть и медленно умирать, — оставаясь жалким рабом духа-без-лица при жизни и после смерти.
Чтобы избавиться от подобных гуманистических настроений, добровольцы, идущие в войско иканийцев, несколько дней молятся на священных площадях перед синто — своими храмами. А в это время против наступающего противника выступают катанабуси, находящиеся постоянно в боевой готовности.
Буси не боится смерти, как и любой иной житель Конских островов. Но, в отличие от остальных, буси не боится и чужой смерти. Вся сложность вот именно здесь заключена. Этот духовный опыт катанабуси мне не понятен. Понятно лишь, что катанабуси должен иметь постоянно открытой связь с Иканодзу, не позволяя духам-без-лица прервать ее. Такое не дается от рождения, но рождением предопределяется. Путь буси предрешен самим Иканодзу, его думами о своем народе, и по этому пути невозможно пойти в смысле добровольчества. Это жертва, которую душа избирает еще до рождения, находясь совсем в иных мирах.
Силы и волю, сообщаемые буси высшими духами и Иканодзу, сами буси могут эманировать в других людей. Так учителя укрепляют молодых буси, когда связь последних с высшими духами еще непрочна, не стала еще легкой и подобной лучу.
Так как орден буси невелик и каждый в нем на счету, то катанабуси, независимо от возраста, должен в совершенстве владеть оружием, обладать ясным умом и солидным знанием ведения войны. Но, как известно еще со времен Платона, о чем думаешь — тому и уподобляешься, поэтому чтобы не уподобиться самим духам войны, катанабуси большую часть времени проводят в общении друг с другом и с высшими духами; кроме того, они интересуются всем, что происходит на островах, вникают во все интересные начинания. Но сами принимать участия в проектах не могут. Их кодекс предписывает вести странническую жизнь, нигде не задерживаться подолгу. Катанабуси, оставаясь свидетелями общей жизни иканийцев, как бы скользят над ней.
Каковы же катанабуси в бою? Используют они длинные двуручные мечи, я называю их «катана», хотя от японских они отличаются, но я эти оружейные тонкости уже не различаю; оперируют, если на коне, — копьем или алебардой; великолепно стреляют из полутораметровых луков. Но техника владения оружием сама по себе опасна для их духа. Она способна исказить связь света. Поэтому буси превратили владение оружием в искусство, самоценное само по себе, в упражнение для укрепления силы духа. Использование оружия на войне считается у них делом вторичным, как для косца разрезать кожаный ремешок острием косы за неимением ножа. Так как владение оружием превратилось в искусство, то общего стиля у буси не существует, каждый обретает свой стиль. Поединков у них нет, но есть «встречи», когда буси бьются не ради результата, а ради духовной сути, тайна которой осталась для меня недоступной. В бою катанабуси бесстрашны в любых, самых немыслимых ситуациях. Их индивидуальные духи чудесным образом собираются в единый мощнейший дух, как магнитные частички — в большой сильный магнит. Противники же, сколько бы их ни было, оказываются перед этой духовной силой скопищем разрозненных песчинок, не соединенных ни общим долгом, ни дисциплиной. Человек ощущает на себе действие этого сверхдуха как психический удар, лишающий разума и стойкости. Бывало, сотня буси обращала в бегство десятки тысяч врагов.
Победить отряд катанабуси невозможно, если живы хотя бы двое из них. Последнему же предписывается кодексом бусидо покинуть поле боя, ибо он, последний катанабуси, считается тем же, чем у римлян значок на древке или знамя у других народов, то есть тем, что, безусловно, должно быть спасено от рук неприятеля. Сила духа и удивительная сила владения оружием делают небольшие отряды катанабуси необычайно эффективными в начале войны. Они не дают неприятелю как следует организовать высадку на острова, продвинуться в глубь территории. В прямом сражении сталкиваться с ними всем войском опасно: войско почти наверняка разбежится, давя само себя. Потом, правда, соберется вновь, ведь немногочисленные катанабуси вряд ли смогут нанести противнику значительный урон в живой силе. Но выйти пару раз на поле боя и оба раза навалить полные штаны — такое здорово отрезвляет горячие головы.
Обычно отряды катанабуси вступали в войны и заканчивали их без помощи ополчения и наемников. Было лишь несколько тяжелых войн, когда неприятель имел подавляющий, многократный перевес и мог поддерживать численность своих армий и боевой дух за счет всё новых подкреплений, — тогда понадобились усилия всех иканийцев. Такие войны велись с Карфагеном и Римом.
Однажды галлы пронизали насквозь Аппенинский полуостров и вздумали переправиться на Конские острова на судах, любезно предоставленных пребывавшими в панике италийцами. Всего в ту пору на островах насчитывалось тысячи полторы катанабуси, считая и совсем желторотых. А галлов только воинов было триста тысяч, а с ними шли жены, дети, старики — такое вот переселение организовали. Кто-то их из Европы погнал.
Полторы тысячи катанабуси решили проблему галлов за один месяц. Заманивали в горные ущелья, где тем невозможно было развернуться всей массой. Чуждые всяческой дисциплине галлы оказались крайне нестойки перед «психическим ударом» катанабуси и бежали от них раз за разом. Когда же отряд катанабуси числом в триста человек захватил весь лагерь галлов, где находились их жены и дети, война оказалась завершенной. Галлы были рады убраться с Конских островов. Можно лишь вообразить ту степень унижения галлов-воинов, когда их жены плевали в них и обзывали последними словами, если они вновь вернулись в леса своей родной Галляндии и свернули шею тому неизвестному нам ужасному противнику, что ранее толкнул их на великое переселение.
Но потом наступили не самые счастливые времена. Крепнущий Рим с упорством агрегата расширял свои владения. Его вторжения на Конские острова стали регулярными и изнурительными для иканийцев. Начавшаяся война с Карфагеном вынудила Рим пойти на заключение особого договора с Иканоей. Иканоя становилась самостоятельной провинцией Рима, то есть Рим чисто номинально назначал своих консулов на управление ею. Наместник имел свой дворец в портовом городе, выстроенном иканийцами специально для римлян, и дальше этого города власть наместника не распространялась. Иканийцам было безразлично — существует этот самый Рим или нет; главное — прекратились походы римлян на острова. По договору иканийцы поставляли римлянам лошадей, которые во многом решили исход войны с Карфагеном.
Но в эту эпоху яркие личности перестали почему-то рождаться на Конских островах. Жизнь стала тише и проще. Интересные вещи стали происходить с языком. Для тех, кто общался с римлянами и греками, живя в портовых городах, древнее иероглифическое письмо перестало быть единственным. Речь просвещенных иканийцев пополнилась оборотами, заимствованными от римлян. Это не был процесс упрощения языка, нет. Мышление иканийцев стало более разнообразным, но духовно ничем не обогатилось.
А в окружающем мире стало известным иканийское знание «соединенных сущностей», но использовать его не умели, слишком тяжело было освоить. Римляне охотно посещали острова, даже завязали оживленную торговлю. Среди знатных римлян считалось почетом отправиться в изгнание на Иканийские острова. Но с римлянами иканийцы общались лишь через несколько проектов, посвященных именно связям с Римом: торговый проект, несколько других, которые бы мы назвали «бытовые услуги и культурный досуг». Был и языковой проект. Так как иканийский язык выучить иностранцу практически невозможно, то сами иканийцы учили другие языки и создали «иканизированный латинский». Среди римской знати считалось престижным знать этот иканизированный латинский (латинизировать иканийский так и не удалось).
Буси стало рождаться совсем мало. Опасности вторжения извне в эпоху Рима не существовало — не было врагов у Рима в этой части Европы. К тому же Рим запретил иканийцам иметь отряды катанабуси. Поэтому катанабуси можно было повстречать в горных лесах, в городах же они появлялись редко и без оружия. Айконадзобуси римляне считали жрецами и не трогали. Но именно айконадзобуси охраняли дух нации всё это странное время.
Но вот Рим пал. Дороги Европы наводнили всевозможные племена варваров, принявшихся создавать свои маленькие королевства. Пытались они поживиться и на Конских островах. Естественно, ничего у них не получилось, и об Иканое в Европе забыли надолго, на столетия. А у катанабуси появился новый обычай — посылать молодых буси на материк странствовать и набираться опытности, так сказать, расширять свой кругозор.
Таким странствующим катанабуси был молодой Мастер Ри. Из недр его сознания я всё это с огромным трудом и почерпнул.

Глава девятая

Это был очень старый лес. Деревья стояли в нем редко, могучие седые исполины, древние и замшелые, знающие себе цену и потому не терпящие близкого соседства себе подобных. Только тощему лесному паслену да ежевике разрешалось ютиться у корней буков и вязов, грабов и осин, мохнатых сизых елей и мощных корабельных сосен.
Лучи осеннего солнца свободно пронизывали лесную чащу, между стволов беспечно разгуливал ветер. То и дело слышался треск сухой ветки, ломающейся под неосторожным копытом лося или продирающегося сквозь кусты дикого кабана. Лес кишел зверьем — непуганые косули с детским любопытством разглядывали двух путников, нелепых существ, невесть каким ветром заброшенных в эту первозданность; огненно-рыжие лисы мелькали в траве, токовали на лужайках глухари. Резкие голоса птиц сопровождали путников днем, а по ночам тоскливо и тревожно вскрикивала выпь да загадочно ухал филин.
Лес рос на холмах, покрывал холмы сплошным разноцветьем осеннего одеяла — из всё еще зеленеющей стены, словно факелы пламени вырывались золотисто-желтые и багряные струи. Проще простого заблудиться в таком лесу, если день выдался пасмурным и не видно солнца. Без ориентира не удержать направление среди однообразных холмов, и путник начинает ходить кругами, потом, поняв, забирается на вершину холма, карабкается на самое высокое дерево. Находит направление, идет — и снова сбивается, и снова кружит.
Между тем странник еще ни разу не сбился с пути и не заплутал. Вёл он уверенно, тропой — не тропой, скорее — лесной дорогой, заросшей кустарником и высокой, местами по пояс, травой. Дорога эта едва виднелась, но всё же указывала на то, что и в этой местности когда-то обитали люди.
А еще холмы изобиловали водой. Из-под круч сочились родники, стремительные ручьи часто пересекали путникам дорогу, а в ложбинках между холмами текли даже речушки, некоторые из них приходилось одолевать лишь по поваленным стволам, благо таковых хватало.
Как-то раз, у ночного костра, Мастер Ри спросил у странника — знает ли тот, что за народ некогда обитал здесь и почему обезлюдел этот благодатный край? Странник кивнул, мол, сейчас расскажу, рыцарь. Но, неспешно отхлебывая из деревянной чашки горячий чай, заговорил о другом.
— Да, рыцарь, тайна этого леса — великая тайна. И мне она отчасти ведома. Но сперва скажи мне — знаешь ли ты, какую власть имеют над людьми покойники?
— У тебя что ни вопрос, то жди подвоха. Ты спрашиваешь о наших предках?
— Ты иканиец, рыцарь, и тебе трудно такое понять. Вы поклоняетесь Иканодзу, небесному духу. Ну а все прочие народы поклоняются своим покойникам. Ты прошел через земли многих народов. Припомни — кого люди считают основателями своих родов или королевств? Покойников. Кто дал народу законы, по которым народ судит о справедливости и несправедливости? — давно усопший царь. Чем гордится человек прежде всего? — деяниями предков. О ком повествуют бесчисленные саги и легенды? О доблестных мертвецах. Родовые замки и дворцы построены руками мертвых, искусства и ремесла, несравненной красоты изделия созданы ушедшими мастерами. Почему люди говорят о прошлом с тоской? Почему золотой век — всегда прошлое? Почему могилы предков и склепы особенно почитаются потомками? Да рыцарь, для людей жизнь — великая ценность, но верят люди лишь покойникам.
— Удивительные вещи говоришь ты сегодня, странник.
— Но не это самое странное, что бытует между людей. Есть целые страны, в которых вся жизнь человека — приготовление к предстоящей смерти. Таков Египет.
— Ты бывал и в Египте?
— Доводилось бывать… Но я тебе показываю эту сторону жизни, чтобы ты сам прикоснулся к тайне древнего народа, населявшего некогда эти земли. Видишь, рыцарь, раньше здесь были земли очень древнего царства. Древнего, могучего и непонятного. Тысячу лет назад закончилась их история, время и лес скрыли от нас — кто были они, как строили свои дома, зачем жили. Но никто не стал здесь селиться после их ухода. Послушай, рыцарь, я не знаю еще, куда заведет тебя твоя дорога, но скажу — по какой дороге бы ты ни шел, кто-то уже прошел ее до тебя. Его уже нет, но, пройдя этой дорогой, он оставил на ней для тебя важные пометки, которые надо уметь разглядеть. Через них ты откроешь смысл и предназначение пути — и тогда будешь идти с открытыми глазами. Надо правильно выбирать дорогу. И если твой путь лежит к великой цели, то иди дорогой, оставленной великими предками. Знай, что я веду тебя царской дорогой. Ее проложили великие цари древнего народа. Скоро ты сам разглядишь ее, увидишь воочию. А завтра мы пойдем к скале и возле нее заночуем. Скалу оставил ушедший народ. Для нас оставил. Он многое здесь оставил для нас, потомков. Думается мне, для того это сделано, чтобы не оборвалась связующая нить с великими ушедшими. Кто знает, быть может, когда поднимешься на скалу — что-то важное откроется на ней твоему внутреннему взору. Но может быть, и ничего не откроется. Пока путь не пройден — тайна его сокрыта.
Странник закончил говорить. Мастер Ри спросил:
— Тебе приходилось бывать здесь раньше?
— Нет, в этих краях я не был. Но я — странник, и потому знаю, как искать нужную дорогу. Давай спать, рыцарь.
— Долго ли отсюда до скалы?
— Думаю, к полудню доберемся.
Но шли они целый день. Когда солнце уже клонилось к закату, странник уверенно покинул лесную дорогу, круто свернув в чащу.
Вскоре они подошли к скале, массивной серой громаде, неведомым спящим зверем разлегшейся среди леса. С трех сторон скала была гладкая, с совершенно отвесными стенами, а в выступах четвертой, пологой угадывались древние ступени, занесенные землей, поросшие травой; из расщелин тянулись, стелясь по ступеням, ветви можжевельника.
Мастер Ри забрался на скалу, осмотрелся и свистнул:
— Фью! Поднимайся сюда, странник, здесь удобное место.
— А нет ли там логова голодного и страшного зверя? — пошутил странник и вскарабкался следом. — Между прочим, ты наконец-то назвал меня по имени.
— Я не знаю твоего имени.
— Ты позвал меня — «фью!», а именно так меня называют — странник Фью. Да, место любопытное.
Плоская просторная площадка словно плыла посреди моря-леса, раскинувшегося вокруг сколько хватало взора. И лишь на западе, куда клонилось сейчас светило, различимы были бледно-розовые пики далеких гор.
Посреди площадки валунами выложен был очаг. Странник посмотрел и пробормотал:
— А дров-то нет. Рыцарь, там привалилась сухая сосна. Наломай с нее веток.
Мастер Ри обвязал верхушку сосны ремнем и вытянул на скалу всё дерево. Доверив страннику заботы о костре, он присел на гладкий камень, положил перед собой меч на вытесанные кем-то два плоских выступа и засмотрелся на сверкавший над горизонтом круг солнца.
Легкие розовые облака безмятежно раскинулись по небу. Небесный свод играл изумительными красками заката. Тот, кто создал в стародавние времена эту картину, был щедр и, судя по всему, остался доволен тем, что у него получилось. И, чтобы имя его не избылось в веках, поставил свой знак на этой картине, свой иероглиф, свою печать. И сейчас эта печать переливалась искрящимся золотом, замерев над далекими вершинами гор, сверкавшими в лучах печати-солнца на самом краю лесного моря.
Казалось, это небо, эта синева, горы и лес — всё это нездешнее, светлое, удивительное и доброе. И два человеческих существа, вторгшиеся в этот мир, — их просто нет.
Мастеру Ри вспомнился другой вечер, другие горы, другое солнце.
Вспоминались горы Уго, где он провел полгода, совершенствуясь в «движении сквозь пустоту». Учитель Матахаса Аа сидел перед Мастером Ри; было, как и сейчас, время заката. За спиной учителя медленно, словно нехотя, опускался красный диск солнца. Но вот учитель взмахнул руками и пошел дождь, запели соловьи и подул теплый южный ветер, который принес с гор звуки большой битвы. На плечо учителя сел белоголовый ворон. Его глаза были полузакрыты. Он был стар, как учитель, а белые перья на голове казались седыми. Мастер Ри понял, что его, Мастера Ри, здесь нет. И не было. Перед учителем сидит другой человек. Но это было не сейчас, а когда-то. И это было заблуждение. А сейчас — момент осознания. «Кто я?» Мастер Ри смотрел на всё происходящее, и оно совсем не удивляло его, потому что его ни в чем этом не было.
Мастер Ри посмотрел на учителя. Матахаса Аа улыбался — его не было. Мастер Ри посмотрел на ворона. Тот открыл глаза — и ворона не было. Всё происходило, всё свершалось, но ничто не имело своего имени. Мастер Ри так и не нашел знания — кто он и просто принял свое отсутствие. Мир скользил мимо. Так холодная сталь бритвы скользит по щеке, не в силах ее повредить, так табун огромных иканийских лошадей бешено скачет по кругу, в центре которого стоит маленький ребенок и куда-то показывает ручкой. «Лошадка», — произносит он. Слабость и сила смотрят друг на друга, но в мире каждой из них нет места для другой.
Перед Мастером Ри молча сидел его учитель и чистил картошку. Потрескивали сучья в костре. Солнце было уже далеко внизу. Небо охватили сумерки. Всё это было обычное. И здесь был настоящий Мастер Ри. Единственное было не так: этот Мастер Ри был ложью, потому что никакого Мастера Ри никогда не существовало…
— Рыцарь, вы, иканийцы, в чем видите душу солнца? — вдруг спросил голос за спиной, и Мастер Ри вспомнил о страннике.
— Свет, это и есть его душа, — обернулся катанабуси. — У солнца нет тела.
— Да ну! — казалось, удивился странник. Он уже успел разжечь огонь и теперь развязывал свой походный мешок. — Но ведь душа невидима. В нашем мире главное — тело!
— Тело ни в каком мире не бывает главным, ты сам это знаешь, — возразил Мастер Ри. — Тело — только черточка в иероглифе души.
— А-а! — обрадовался странник. — По-иканийски заговорил, рыцарь! У вас основа иероглифа-души — иероглиф-солнце. А сердце иероглифа-солнца — иероглиф-любовь, — последнее слово странник произнес по-иканийски.
Мастер Ри спросил:
— Фью, кто ты?
— Э-э, пустое… Послушай лучше, Мастер Ри, сказку.
— Заварю чай, — Мастер Ри извлек из своей котомки плотно завязанный кожаный мешочек.
— Настоящий чай катанабуси?
— Он самый, — Мастер Ри распустил узел, и над площадкой повеяло ароматом далекого летнего луга. — Ровно сорок трав и кореньев.
— Да я еще пару-тройку своих добавлю, — Фью запустил руку в походный мешок. — Не возбраняешь?
Мастер Ри кивнул и подсел к очагу.
Когда в наступивших сумерках тихонько тлел костерок, когда в руках у обоих уютно расположились деревянные чашки с горячим чаем, когда на небе разгорались звезды, а тишину нарушал только шепот ветра, странник Фью вспомнил об обещанной сказке.
— Я обещал рассказать сказку. Так слушай, — глядя на угли костра и невольно макая бороду в чашку, но того не замечая, повел рассказ странник.
— Давно это было. Много раз восходило и заходило солнце с тех пор. В горном ущелье росло дерево. И всё бы ничего, да вот только горы окружали его странные. С одной стороны ущелья высились белые скалы, покрытые шапками ледников. Прозрачный словно хрусталь ручей стекал от них прямо к корням дерева, и когда оно пило эту студеную влагу, то цвело нежными цветами, а с листьев его стекал волшебный сок удивительной целебной силы. Но приходили иные времена, ветра менялись, и тогда корни дерева питал ручей, стекавший с другой стороны ущелья. А там мрачно темнела аспидная скала, над вершиной ее вечно клубился зловонный пар, а по склонам бурлили потоки грязи. И когда корни дерева впитывали воду мутного тепловатого потока, — странник повертел чашку в руке, но глотка не сделал, — оно покрывалось ядовитыми шипами, источало едкий колдовской экстракт.
Странник замолчал, задумчиво глядя на угли костра. Тихонько потрескивали ветки, шелестел лес, вскрикивали ночные птицы. Но эти звуки, казалось, преодолевали огромные, нескончаемые расстояния, прежде чем им удавалось пробиться, достичь верхушки скалы, где сидели люди.
Странник поднял взгляд. Что-то мелькнуло в его глазах, а может, это был просто отблеск пламени.
— А потом в ущелье пришли люди. Им был нужен камень, красивый белый камень. И они разбили, раскололи, превратили в маленькие кирпичики большую белую гору. Они построили из этих кирпичиков дома и колодцы, стены городов и сараи. Они растащили по камушку всю белую гору, всю без остатка. И ее не стало… И хрустальной чистоты поток перестал нести свою влагу корням дерева, навеки, — странник залпом допил чай. — И дерево стало корявым, и его кору покрыли глубокие раны, а из ран сочился яд, сильнее которого не было, — странник умолк.
— Фью, — сказал рыцарь, — ты сотворил «одну голову на двоих».
Странник не ответил. Только потянулся к котелку и налил себе еще чая.
— Говоришь о дереве, а думаешь о человеке. Говоришь о теле — думаешь о душе.
— К сожалению, рыцарь, часто именно тело выбирает дорогу в этом мире. И когда ему очень хочется пить, то оно пьет из первого же источника, потому как пить-то очень хочется. А если ты — дерево и к твоим корням течет грязный поток — что прикажешь делать? Конечно — не пить и умереть!
Помолчал и пояснил:
— Если душа избрала сон — дорогу в этом мире выбирает тело…
— Но и белого камня не хватило. Люди явились вновь и разбили, раскололи, распилили черную гору, — неожиданно продолжил Мастер Ри сказку. — И пресекся теплый грязный поток. И дерево снова изменилось. Затянулись его раны, и пробились сквозь частокол колючек молодые, зеленые листья, и оно зацвело. Но теперь это было просто дерево, одно из обыкновенных.
— Как же мы назовем эту историю?
— Отныне это «Сказка о дереве, утратившем душу», — сказал Мастер Ри.
Вот так и возникают сказки в этом мире — у костра, под звездным небом, в тихой неспешной беседе.
— Но Железный Грон, рыцарь, это не просто черная гора, и не может найтись тот, кто разрушит ее, — вздохнул странник. И добавил, зевнув:
— Это две черных горы, одна из которых белая… так мне, вроде бы, видится… Устал я, пойду спать.
Он лег спиной к костру и вскоре уже похрапывал.
Мастер Ри выпил еще чашку чая под звуки песни старого странника, а потом вернулся к своему камню у обрыва. Привалился спиной к нему и задремал.
Ему приснилось, что он — клубок нитей, катящийся по хрупкому холсту тончайшей материи. Он не мог понять, что же в этой материи необычного, пока не разглядел, что каждая ниточка этой материи — живая душа, как и он, когда-то, быть может, бывшая таким же клубком, а теперь размотанная и намертво вплетенная в общий узор. Тогда он почувствовал, что на него смотрит некто, и хочет поймать его, и тоже вплести в холст. Мастер Ри проснулся. Светало. Уже горел костер, странник сидел у очага и зябко кутался в плащ.
А через два дня лес кончился, и перед путниками открылась унылая равнина, лишь изредка украшенная то одиноким чахлым кустом, то низкорослым деревом, то безобразным валуном. Воздух отсырел, солнце бледно проглядывало сквозь туманную дымку. Попахивало близким болотом.
Погода стояла тихая, а потому всадника, во весь опор мчащегося им навстречу, было слышно издалека.
— Это самое, рыцарь, — поежился странник, — слышишь, скачет кто-то, стало быть, будь начеку. Да пошли поскорее, место это дурное.
Мастер Ри хранил молчание, продолжая размеренно вышагивать по тропе навстречу увеличивающейся черной точке.
— Ты, рыцарь, меч-то уж изготовь.
Катанабуси успокаивающе поднял руку в знак того, что слышал и понял, но меч обнажать не поспешил.
Черная точка по приближении оказалась здоровенным детиной, сплошь закованным в черные зеркальные доспехи, верхом на такой же огромной и закованной лошади. Приблизившись к путникам, детина натянул поводья, и лошадь стала тормозить, выставив вперед все четыре ноги. Такого Мастер Ри еще не видывал. Он даже слегка опешил. Лошадь, оставив за собой длинную внушительную борозду, встала колуном поперек тропы.
— Тебя я искал, сын гиены, — совершенно бесцветно, в ритме метронома, произнес всадник, повернув скрытое черной стальной маской лицо к страннику. Черная рука, не мешкая, выхватила тяжелый боевой топор и занесла его над головой Фью.
Странник смотрел на нависшую черную башню, и в его взгляде читался ужас. Шел человек, встречал на своем пути опасности и препятствия, с трудом или без преодолевал их. Но вот встретил очередное и понял — это смерть.
Меч катанабуси совершил лишь одно движение — сначала срезало голову всаднику, затем лошади, затем меч снова оказался в ножнах. Странник сперва ничего не понял: казалось, меч и не покидал ножен.
То, чем стали всадник и лошадь, немного постояло с вознесенным топором, а потом с грохотом обрушилось на тропу. Из образовавшейся груды изверглись и во все стороны покатились, пропадая в траве, блестящие металлические штуки: пружинки, колесики, шестеренки…
Старик шагнул к груде и потыкал посохом в лошадиную голову.
— Механоид, однако, — пробормотал загадочное слово странник. — Ну да и ладно. Пойдем, рыцарь.
В этот день больше ничего не произошло. Но у вечернего костра странник всё прислушивался да всматривался в ночную мглу.
Мастер Ри послушал землю и, завернувшись в одеяло, сказал:
— Места эти безлюдны, Фью.
— Нельзя тут ночевать, рыцарь, место, видишь сам, дурное. С этим-то монстром управились, да явятся похлеще. Безумство это. Именно так, безумие — ночевать в самоё щупальцах Железного Грона.
Он еще долго ворчал и ворочался. Но всё же уснул.
На следующий день тропа волшебным образом превратилась в превосходную каменную дорогу, проложенную, наверное, в незапамятные времена. Дорога была широка, сложена древними массивными плитами, замшелыми, скользкими, но без единой трещины.
— Смотри, рыцарь, — значительно произнес странник. — Я говорил, что веду тебя царской дорогой, так вот это она и есть. Ты по ней и иди, а мне теперь влево надобно, не для меня эта дорога.
— Мы расстаемся, странник Фью?
— Это дорога твоя, приведет тебя к городу. Но я тебя потом снова повстречаю или не повстречаю, смотря как рассудишь. До свиданья говорю тебе, рыцарь.
— До свиданья, Фью, — Мастер Ри поклонился страннику и зашагал по дороге.

Город возникал перед Мастером Ри своими стенами. Они были огромны. Они побеждали закон перспективы, и, казалось, не путник приближается к ним, а сами они растут вверх прямо из земли. Широкая дорога, по которой шел катанабуси, была теперь выложена розовыми зеркально поблескивающими плитами. Казалось, что дорога пролегла вовсе не через заброшенный невесть когда край, настолько чистым и ухоженным выглядело это розовое зеркало. Мастер Ри подумал, что дорога вполне могла некогда пересекать всю Европу от Северного моря до Южного, но сохранилась только здесь, вблизи этого города. Строить такие стены и дороги мог лишь великий народ, каких теперь нет на земле; может быть, даже легендарный народ гипербореев. Мастер Ри ступал по плитам, и они при каждом шаге издавали глухой звук. Этот звук то сопровождал путника, то отставал от него, то снова нагонял и вырывался вперед.
Стена всё росла. Наконец Мастер Ри остановился перед аркой ворот. Ее свод терялся в полумраке где-то высоко. Была она сложена из огромных блоков серого камня с розовыми ветвями жил. Створок у ворот не было.
Мастер Ри беспрепятственно вошел в город. И остановился — прямо на него наплывали крыши домов, словно волна обрушилась на городские стены. Но можно было представить, что волна не обрушивается, а вздымается, уходя ввысь, в глубь города. Крыши горчичного, красного, зеленого цветов уходили гребнями вверх, одна за другой вырастая вдаль, покатые только в одну сторону — в сторону стен. Вслед за крышами росли и дома. Те, что ближе, походили на гигантские особняки, иные — на огромные каменные сараи. Чем дальше к центру, тем дома становились выше. Но росли не этажами, росли сами этажи. Окна вытягивались вверх, кирпич превращался в каменный блок. Возникали колонны, расположенные на разных высотах, так, что казалось, были это не этажи, а поставленные друг на друга цельные дома, каждый из которых, к тому же, обладал собственной архитектурной фразой.
Мастер Ри долго шел вперед и, наконец, очутился перед кольцом домов-башен. Это был один огромный дом, окаймлявший центр города по выверенному кругу. Быть может, это была еще одна, более древняя, стена. Башни подпирали небо, соединяясь друг с другом внушительными арочными мостами, под которыми проходили улицы.
За кольцом башен всё изменилось. Дома стали одного роста. Архитектура — строгая и отрешенная, казалось, жила собственной, иной жизнью. Эти дома не могли быть построены для людей. Они были слишком огромны, слишком холодны для взгляда. Мастер Ри не смог представить шумную толпу горожан, собравшихся на рыночной площади, окруженной этими домами. В воображении возникали бесстрастные тени каких-то высоких седовласых титанов в длинных одеждах. Они молча слушают друг друга, неторопливо двигаются. И от них исходит сила — непонятная, неприложимая ни к чему вне стен этого города.
Дома как корабли вплывали своими острыми носами на центральную площадь. Посреди нее Мастер Ри увидел молчаливый строй людей в серых балахонах. Они стояли неподвижно с надвинутыми на лица капюшонами. Мимо сновали горожане. Справа расположились ряды зеленщиков, слева — торговцы скотом. Была здесь и кучка богато одетых людей, державшихся подчеркнуто особняком, наверное, знатных граждан.
А молчаливый строй «серых плащей» стоял посередине площади, и казалось, что этот мир с его заботами находится не здесь, не в этом городе, не в этой вселенной.
Мастер Ри подошел поближе. Стал накрапывать мелкий дождик. Звуки шагов, голосов, скрип повозок, ржание, мычание и тишина капель дождя — всё это существовало, всему было место, ничто не теснилось и не сплеталось. В движении горожан не было чего-то привычного.
Мастер Ри остановился и еще раз осмотрелся. Теперь он смотрел не на детали, а просто повел взглядом, слушая. Люди встречались, сходились, говорили, расходились. Путь каждого не пересекался с путем другого. Ничто их не соединяло. Или так только казалось? Ведь вокруг царила обычная городская жизнь. Разве что площадь была куда как больше, чем в других городах. Но своей вовлеченности в это Мастер Ри не ощущал. Это было как наваждение — бесстрастное, непонятное; сморгни — и ты исчезнешь из этого ирреального мира.
Кажется, Мастер Ри понял, откуда исходило это неуловимое чувство, лишавшее персонажей площади-сцены их личного аромата, их вещественной терпкости. Оно шло от кораблей-домов, принесенное ими из далеких морей. И оно было больше всего человеческого, сдувая его куда-то в неизвестность.
Мастер Ри смотрел на прохожего, слушал стук его деревянных башмаков. Потом взгляд пересекла струна падающей капли, и Мастер Ри отчетливо расслышал звук ее падения на каменную плиту. «Это движение сквозь пустоту», — подумал Мастер Ри.
И Мастер Ри понял, что люди в мире этого города — ложь. И что город в мире этих людей — тоже ложь. И что его, Мастера Ри, нет ни в том, ни в другом мире.
Он подошел вплотную к строю «серых плащей». Оказалось, что на правом фланге отдельно стоит человек, в таком же сером плаще, но с откинутым капюшоном. Стоит и смотрит на людскую суету. Его седые вьющиеся волосы ниспадают на плечи. Острый с горбинкой нос, тонкие пальцы рук. Человек повернулся навстречу Мастеру Ри, словно знал, кто к нему подходит.
— А вы заметили, молодой человек, что оружие здесь не носят? — внезапно заговорил он.
Мастер Ри посмотрел на свой меч. За поясом его не было. «Что-то не так, он что-то другое мне говорит», — подумал Мастер Ри, и эхом до него донесся другой голос — далекий, но сильный:
— Добро пожаловать в форпост земель гипербореев.
— Здравствуйте, — ответил Мастер Ри.
Он ясно ощущал, что его левая рука надежно покоится на рукояти меча. Но посмотреть вниз уже не решался.
— У вас есть дело ко мне, молодой человек? — спросил «лейтенант».
Мастер Ри чувствовал, что не стоит ему обращать внимание на эти слова и в особенности пытаться понять происходящее. Он просто смотрел в глаза «лейтенанта» и ничего не ожидал. А «лейтенант» смотрел в глаза Мастера Ри, и вместе с тем казалось, что смотрит он в другую сторону.
— Забавный карапуз у вас за плечом. Тень нерожденного ребенка?
— Джинн, взятый на королевскую службу сиром Королем Артуром.
— Джинны описываются как великаны, творящие всякого рода большие глупости. Этот, однако, не больше поросенка. А что это у него в ручонках? Никак сабелька? А ну, дай-ка я его… — «Лейтенант» протянул руку.
Мастер Ри увидел вдруг себя как бы сверху и почему-то в образе странного человека в леопардовой шкуре, молодого, совсем юнца с усатым поросенком, парящим над правым плечом. Поросенок дремал, сжимая под мышкой тусклое лезвие ятагана. Но вот откуда-то возник пожилой крестьянин и быстренько поймал поросенка одним взмахом поместительного кожаного мешка.
— Вот так-то. Королевской службы в Рольнодоре быть не может, — пояснил «лейтенант». — Теперь можно знакомиться. Я — Снолис, лейтенант, если вам так понятней. А это — гвардия Рольнодора.
— Мастер Ри, иканиец.
— Это верно. На рыцаря ты не похож. Будь ты рыцарем — тебя бы уже здесь не было. Я вижу, ты понимаешь, о чем я говорю.
— На моем языке это значит — «расстаться со своей формой».
— Хороший язык. Иканои гипербореи не знали. Их могущество пришлось на столь древние времена, что все ныне живущие народы их не помнят.
— Так это город гипербореев?
— Это Рольнодор. Граница. Граница отделяет землю от суши. Но теперь осталась только суша. Земли гипербореев больше нет.
— Я знаю легенду об атлантах. Говорят, некоторые из них бывали на наших островах и даже положили начало одному из наших родов. Говорят также, что атланты и гипербореи были двумя великими народами, поделившими мир между собой.
— Нет, они существовали в разных потоках. Белое и красное встречается в одной реке, но в океан всё равно впадают двумя рукавами — белым и красным. Для атлантов гипербореи были слабым и немногочисленным народом, не умеющим отстаивать свои интересы. Но на самом деле они нас не видели. Но ты, Мастер Ри, иногда смотришь на меня, значит, у вас, иканийцев, хорошие учителя. Было бы забавным обнаружить, что ваше знание восходит к атлантам. Нет. Те были маги, а в тебе этого нет.
— Это знание Иканодзу, — а до слуха Мастера Ри опять донесся далекий голос:
— Подойди поближе, иканиец.
Мастер Ри непроизвольно сделал шаг вперед. Но улыбнулся про себя и спросил:
— В этом городе жили гипербореи?
— Нет, они не жили в городах. Они их строили. Они их только строили. Сохранять было не их задачей.
— Но если не гипербореи жили здесь, то что за племя могло освоиться в этих стенах?
— Ты уже совсем рядом, Мастер Ри. Дело оказалось невеселым, никакой народ здесь жить так и не сумел.
Снолис посмотрел вокруг себя. Мастер Ри сделал то же. Площадь была пуста. Только синие квадраты ткани колыхались в центре.
— Здесь никто не мог жить. Нынешние люди просты, им кажется, что всё в порядке. Они спят в сагохорах, а им чудится, что в приличных человеческих домах. Имеют доходную торговлю, так как город не донимают всякие, которые на королевской службе. В одном из асфегов они собирают совет и решают свои дела. Но в огаласах они уже не появляются.
— Огаласы, это вот эти дома-корабли?
— Да, они. Но не дома, а огаласы.
— Асфеги — это башни?
— Да, но не башни, а асфеги.
— Значит, во внутреннем городе никто не живет, сюда только заходят?
— Нет, во всем Рольнодоре никто не живет. Но, с другой стороны, ты прав, надо ведь это как-то назвать. Пусть будет по-твоему.
— Я шел по тракту много дней. Эти места совсем безлюдны. А здесь, в Рольнодоре…
— Ты прав, всё так и есть. Это тоже люди, как и ты. Они здесь неплохо устроились, им здесь хорошо. Хотя их жизнь в Рольнодоре ничто в сравнении с его камнями. А вокруг — безжизненные пространства, ибо это земли Железного Грона.
— Значит, Рольнодор неподвластен Железному Грону?
— Города гипербореев никому неподвластны, даже времени.
— А эта гвардия? Как вы защищаетесь?
— Ты из клана воинов. Крестьянина можно победить, потому что он — крестьянин, воина — потому что он воин. Победить можно то, что видишь. Но нельзя ни победить, ни даже просто потрогать то, что есть, но есть не для тебя.
— Понимаю. Если гипербореи обладают таким знанием, почему они ушли?
— Произошло то, что дόлжно. Где они сейчас, и где их земля — неизвестно.
— А где еще их города?
— Их нет. Рольнодор — пограничный город. Но и он скоро уйдет. Его интересуют люди, а здесь для них ничего нет. Здесь есть всё, но не для них. Поэтому Рольнодор обречен уйти из времени. Он уже постепенно вываливается из времени, и если бы я не позаботился, людей давно смыло бы с этих улиц. Слышишь этот запах?
— Это запах Северного моря?
— Нет, но ты недалек от истины. Что-то морское есть в нем.
Снолис замолчал. И снова шелест дождя…
— Покинуть город можно через любые ворота — западные, восточные и северные. Через западные ты попадешь сразу к океану…
— Но до океана — тысячи фарлонгов.
— Через восточные — в обитаемые земли ромеев, через эти ворота единственно и ходят все горожане. Ну а через северные — прямиком в гиблые болота у отрогов черных скал. Скажи, Мастер Ри, твой путь по-прежнему лежит дальше на север?
— Да.
— Тогда иди. В гостинице, вон за тем асфегом, — Снолис махнул рукой, указывая, — можешь отдохнуть и как следует перекусить. Покинешь Рольнодор через северные ворота и тем сократишь путь. У ворот получишь то, что тебя давно дожидается.
Снолис глубоко вздохнул и закрыл глаза. До Мастера Ри донесся далекий голос:
— Уходи.
Снолис повернулся к гвардии и произнес певучую фразу. Сильный порыв ветра ударил по центру площади, и хор хрустальных снежинок плавно и сферически правильно поплыл во все стороны, растворяясь в каплях дождя и гомоне торгующего люда.
Центр площади был пуст. И уже через него шел крестьянин, на ходу снимал шляпу перед Мастером Ри.
А потом были северные ворота, как две капли воды похожие на южные, через которые Мастер Ри вошел в город. У ворот Мастера Ри нагнал запыхавшийся посыльный от магистрата. Почтительно произнес:
— Примите, о незнакомец, — и протянул Мастеру Ри ларец. — Это ваше.
Мастер Ри покинул город. За воротами был вечер. Вдали, на холме, неясно трепетали отблески пламени. «А странник опередил меня», — подумал Мастер Ри и двинулся к подножию холма.
Под ногами чавкала грязь, небольшие болотные лужи поблескивали по сторонам, не переставая, сыпал дождь вперемешку с мокрым снегом.
Невысокий пригорок, на котором горел костер странника, был единственным мало-мальски пригодным для ночлега местом среди этих промозглых, туманных просторов. И где-то еще севернее, но уже совсем близко, Мастера Ри поджидали черные скалы Железного Грона.

Глава десятая

Казалось, непогода мертвой хваткой вцепилась в город. Холода сменялись оттепелью, и дождь смывал с мостовых остатки выпавшего вчера снега, а назавтра снова холодало и снова с неба сыпалась то ледяная крупка, то снежные хлопья, подгоняемые жестким, пронзительным ветром.
Марк сидел в своей лаборатории поближе к теплому боку радиатора, курил, следил за безумным танцем снежинок за окном и ждал Григория.
Григорий, не заходя к себе, поднялся на четвертый этаж.
— Пришел? — хмуро приветствовал Марк Григория.
— Есть новости? — в той же манере поздоровался тот.
— Имеются.
— Надо полагать, насчет Верова?
— Насчет всего этого. Тревожно мне, вот что.
— Где гордо поднятый нос, дружище дюк?
— Ну давай без подколок, — возмутился Марк.
— Может, боишься, что параллельные миры — это бред, а мы с тобой — гигантские флуктуации? Самые гигантские после Вселенной, которая тоже суть флуктуация, но поболе. Одно только нам физика объяснить не может — что такое флуктуация, откуда она, зараза такая, берется?
— Кончай со своими заездами. А то сейчас морду набью.
— Хм, не советую, — ответил спокойно Григорий. — Итак, почему оно должно флуктуировать? Если мы флуктуации, значит, ничего достоверного об окружающем мире знать не можем, даже того, случаются ли в нем флу… — Григорий глянул на физиономию Самохвалова и усмехнулся. — Мы хаос. Дерьмо собачье, желе, студень. Вторичный продукт. Знаешь, что наша Солнечная система — это вторичное вещество? Когда-то была большая такая звезда, и вот она… Ты не зверей, Маркуша, расслабься. Скажи лучше, как жить будем?
В это время в комнату вошел Кирилл.
— Ага, рыцарь, Мастер наш Наимельчайший. Как там, странствуешь? — приветствовал его Марк.
— Что такие смурные? — ответил тот, встряхивая мокрый плащ.
Григорий Цареград пожал плечами.
— У тебя хоть нет таинственных незнакомцев, вроде того, который скупил все книги Верова, — Марк задавил бычок в пепельнице.
— Ты бы курил не здесь. В коридор иди, — поморщился Григорий.
— У меня похуже, мужики. У меня Железный Грон, — сказал Кирилл.
Впрочем, он не ждал от друзей понимания. Так получилось, что неведомая угроза по имени Железный Грон разделила его с ними. Они не хотели его понять, а он недоумевал — почему они так взволнованы проблемой книг Верова и совершенно не интересуются тем, что прямо несет смерть. Или Мастер Ри для них — нечто совершенно сказочное?
Марк извлек из кармана мятую пачку «Примы» и тупо на нее уставился. Вышел в смежную комнатенку к ДРОНу, пощелкал там чем-то и, закурив снова, сказал:
— Слышь, Грегуар, как ты допёр внушить дюку мысль насчет поискать Верова?
— В «Лесе зачарованном» в самом деле что-то интересное? — спросил Григорий.
— Вот сейчас ДРОН перезагружу и поведаю. А то от нетерпения истаешь.
Но, перезагрузив ДРОН, Самохвалов вновь, в третий уже раз, закурил и заговорил о другом:
— А давайте-ка, хлопцы, еще раз попробуем выяснить, что с нами конкретно происходит.
— Легко, — согласился Григорий. — Итак, я ложусь спать и засыпаю. И вижу очень реальный сон, как я, Пим Пимский, просыпаюсь в своей меблированной квартире с отдельным входом. Пелагея несет утренний кофе. Ну и день начался. Но это неважно. Там может пройти и месяц, пока я сплю. Или здесь может пройти месяц, пока мне это снова приснится. Никакой системы, по-моему, в этом нет: однажды тот тип ложится спать, засыпает. И вот я-он снова здесь, в нашем маразме, in corpore . И думаю себе: «Хоть бы или я не просыпался, или тот алкаш не засыпал». Вот, собственно, и всё.
— Ясно. А что у тебя? — Самохвалов ткнул дымящейся сигаретой в сторону Кирилла.
— У меня, мужики, хреновня сплошная. То умираю по два раза на день, то бодро шлепаю Железному Грону голову снести.
— Не густо, — констатировал Самохвалов, — только умирать-то зачем? Столько раз-то… Сколько раз, говоришь, умирал?
— Много. То в видениях, то в колдовском лесу.
— И где такие леса произрастают?
— Это я смутно, меня тогда так скрутило… И что погано: умираю, умираю и всё равно чего-то кому-то должен. И поделать уже ничего не могу. И Грон этот Железный — достал он меня, парни…
— Какой еще гром? — Самохвалов наконец обратил внимание на жалобы Кирилла.
— Да тот чудак, которого надо уничтожить. Сам Артур-король-его-величество просил. Этот умеет уговорить. В общем, не нравится мне это.
— Это дело надо запить. Ну-ка, Григорий, что у нас в термосе? Так вот, Веров, «Лес зачарованный», — прихлебывая чай, начал рассказывать Марк. — Дело происходит в пустыне. Каменистое нагорье, воздух — опилки, а почва — голые камни. Герой — некто Перчик. Посылают его отыскать «волшебную гору, сплошь поросшую лесом». Где искать — неизвестно.
— Кто посылает? — перебил Григорий.
— Да вождь племени, аксакал. Они какие-то кочевники, овец пасут.
— Ты же сказал — там пустыня.
— Не придирайся к словам. Племя хилое, загибается, всюду враги и податься некуда. А легенда гласит о большой горе и чудесном лесе на ней. Так сказать, последняя надежда, last escape . Дальше нудное описание его пути, всякие чудеса, но это всё мелочи. Находит он эту гору и видит: всюду у подножия кости человеческие. Ну, поправляет амуницию — и к вершине. Легенда же утверждает: «Водрузивший свой Знак на вершине, горой да владеет». А кто ею владеет, тот может перемещать ее куда попало, в любом направлении стран света. И ставить ее на любую сушу или воду. Вот. Доползает он из последних до вершины и видит — на мечах насмерть бьются двое. Лиц не видать под масками. Оба обильно истекают кровью. Вот один падает обессиленный, сверху валится второй. Два трупа. Перчик подходит и заглядывает под маски. Ну-ка, Грегуарий, с трех попыток — кого он там видит?
— Кого же?
— Себя самого! И кости у подножья — его же трупы. Он, оказывается, убивал себя самого на этой горе. Дальше. Натурально, как полагается, из лесу выходит старик «и ну шепелявить чяво-то». Говорит, мол, ты последний из Перчиков остался, больше вас, Перчиков, нет ни в одном из множества миров. И подводит старик Перчика к Камню, читай, мол. А на Камне том начертана та самая Формула Заклятия Горы: «Когда некто исчезнет из всех N миров, ты, о Могучая, станешь хозяином самой себя. И все миры, текущие через тебя в своей подобности, содрогнутся от твоего Ужаса» .
Марк Самохвалов залпом допил чай.
— А старик, конечно, тут же умер, — предположил Кирилл.
— Что ему сделается? Исчез куда-то, истаял волшебно.
— И как ты думаешь, что означает «N миров»? — спросил Григорий.
— В этом-то и штука, Григорий! Когда дюк это прочел, у него дыханье сперло. Это не художественное — это математическое мышление.
— Но кто Перчиков сводил вместе?
— Не сечешь? Сама гора и сводила. Жутко интересно, не правда ли?
— А дальше? — расспрашивал Григорий.
— Дальше? Всего романа тогда, в библиотеке, дюк не дочитал. В конец, само собой, заглянул, — Марк Самохвалов продекламировал: — А дальше — «она сдвинулась !»
— И всё? — удивился Григорий.
— То-то и оно, что всё. Что-то этот Веров крутит, не договаривает. А вот что?..
— Послушай, Кирилл, — вспомнил Григорий, — а что в твоем мире, нет Верова? Хорошо, кабы был. По крайней мере, хоть какая-то тенденция, закономерность. По крайней мере, было бы на кого спихнуть наши проблемы, от кого требовать ответов.
— Нет, мужики, не было. В моем мире — Железный Грон.
— А как там наш железный ДРОН? — Марк в очередной раз совершил экскурс к рентгеновской установке, повозился, пощелкал.
Вернувшись, спросил:
— Я вот что хочу услышать от тебя, Гриша. Кто таков был этот твой ночной Символист? А?
— Так ото ж, — ответил Григорий.
— Ну, кто он такой? По твоему рассказу выходит, что и не человек вовсе. А может быть, псих?
— Не знаю.
— Не знаешь? К тебе ночью вваливается незнакомый тип, ты его чаем поишь. Он предметы интерьера ворует, небылицы рассказывает. Лучше бы тебе знать, мужик, поверь мне.
— М-да… Неприятная история. Я ведь за двойника своего не отвечаю.
— Стой, Грегуар, всё это я уже усек. Другое непонятно — на кой хрен твоему Символисту эта ночная ахинея, весь этот балаган?
— Черт его знает, — буркнул Григорий.
— Твоего Пимского чуть ли до утра мурыжил…
— Ну как же, — произнес Кирилл. — Хотел его бессмертную душу.
— Тьфу на тебя! Ладно, замнем. Так говоришь, не знаешь Символиста? И Пимский не знает? Дерьмо какое-то.
— В нашем мире я читал в самиздате «Символист и Луна», «Мироздание и честный Символист». Да и Пимский думал, что где-то когда-то они встречались. В самом деле, именно так и полагал. А потом стал припоминать — где? Вспоминал и не вспомнил… Как бы тебе… Вот ты разговариваешь с человеком и знаешь наверняка, что с ним знаком. А потом понимаешь: нет, и близко не знаком. И вообще, он наутро ничего не помнил. Это я помнил, а он — нет. И теперь лишь что-то смутно припоминает.
— Плохо дело, брат, — пробормотал Марк Самохвалов. — Плохо. То, что кончается хорошо или никак, или плохо-но-не-совсем, я всегда понимаю очень четко, у меня, знаешь ли, наследственная интуиция. А вот такое… Ладно, вот Иван Разбой, как с ним быть?
— Было бы о ком говорить. Нам еще его проблем не хватало. Случай, на мой взгляд, клинический. Я уже уяснил, что оттуда нашу реальность он воспринимает исключительно как сон, а здесь, почему-то, не может отрешиться от этого ощущения сна. Ну а как выйдет из этого состояния — ничего не помнит. Если бы не странные взгляды коллег, до сих пор бы считал, что ничего особого с ним не происходит.
Дверь распахнулась, и на пороге возник Иван Разбой. По тому, как он замер и стал дико озираться по сторонам, было ясно: снова тот самый случай. Григорий подмигнул сотоварищам и начал в своей манере:
— Ввожу в курс дела. Это — Кирилл Белозёров. Я…
Но Разбой не стал слушать. Он бросился к Григорию и схватил того за руки.
— Пимский! Так ты жив-здоров! Слава богу! Ну и переполох ты всем устроил!
Григорий Цареград не любил неожиданных сюрпризов, он поморщился, но заговорил с Разбоем спокойно:
— Что именно, Иван? — спросил он. — Какой переполох?
— Ну как же… Во всех вечерних газетах — «Таинственное исчезновение. Из запертой изнутри квартиры загадочно исчезает приват-доцент…»
— Да-а, вот так номер, — присвистнул Марк Самохвалов.
— Ну, я пошел, — очнулся от сонного наваждения Иван Разбой. — Мне еще к шефу на доклад. А чего это вы какие-то заторможенные? Или случилось что?
Ему никто не ответил. Разбой пожал плечами и вышел.
— Хорошие же тебе сны снятся, Разбой, — сказал вслед ему Марк. — Ну, и куда ж ты там делся? — посмотрел он на Григория.
Тот пожал плечами:
— Думаешь, сны для меня закончились?
Марк Самохвалов строго глянул на него:
— Не всё так просто, как тебе философствуется, парень. В общем так — ночевать будешь здесь, в институте, со мной, — Самохвалов кивнул на диван. — Вот здесь. Мне сегодня всё равно на печи дежурить. Магниторезистивные лантаниды выпекаем, будь они неладны.
— А ты?
— А я вот в кресле, за компом. Поиграю, пульку распишу.
— С машиной играть — только время тратить, — заметил Григорий. — Со мной играть тоже не предлагаю…
— Да уж…
— И сколько вы здесь жить собираетесь? — поинтересовался Кирилл.
— Там видно будет, — отрезал Марк. — Ты иди, со своим Железным Гроном борись. Достал уже всех тут этим Гроном.
Григорий помолчал, затем сказал:
— Ладно. Может быть, ты и прав. Что-то есть в этом. На всякий случай — черкни адрес. Записывай: Зареченка, Камышовая, 5/15, Нина.
Марк записал адрес и вопросительно уставился на Григория.
— Написал, и хорошо. Теперь положи на стол. Не в стол, а на стол. Это тебе на всякий случай.
Григорий спал на топчане, укрывшись синим лабораторным халатом. Марк боролся со сном крепким чаем. Делал виртуальные ставки, вяло отвечая на ходы машины. И совсем уж машинально разыгрывал распасы. Иногда оглядывался на спящего. Но ничего не происходило.
В конце концов Марк задремал. Спал он тревожно и недолго. Проснулся с криком: «Гришка! Мать твою!» Вскочил, его качнуло. В полумраке каморки было по-прежнему тихо; на дисплее светилась недоигранная пуля, тихонько гудел вентилятор компьютера. Но Самохвалова колбасило.
— Гриша, а Гриша? — негромко окликнул он. — Мне такое паскудство приснилось. Гриша?
Ответа не было. И Гриши не было. На топчане валялся перекрученный халат. Марк рванул к выходу, чертыхнулся, вспомнив, что с вечера запер дверь, запер тщательно, на оба замка, хмуро подмигнув Григорию, мол, лыбься не лыбься, а запереться надо, — и сунул ключи в карман.
Марк, наконец, справился с замками, высунулся в ночную черноту институтского коридора — и понял, что сейчас завоет. Громко и бессмысленно.

Дюк Глебуардус Авторитетнейший проснулся необычайно рано. Причиной явилось то обстоятельство, что с вечера наследный дюк кутил, — вспомнили молодость в дружеском кругу, — и перебрал крепкого португалльского шампанского.
Глебуардус взял колокольчик и позвонил. Серебряный звон обернулся в голове у дюка тяжелым чугунным колоколом.
В спальне бесшумно возник Самсон.
— Чего угодно, барин?
— Принеси-ка, любезный… — Дюк подумал, махнул рукой. — Рассолу. Или нет, пива пол-пинты. Англицкого светлого.
— И всё-то вы, батюшка Глебуардус, чудить изволите. Где это видано, чтоб пиво по утрам подавать? Как можно?
— Твоя правда, Самсон, — согласился дюк. — Изрядно перебрал вчера. Подай, пожалуй, целую пинту.
— Да уж, чего уж, хватили вы лишку вчера. А вот батюшка ваш покойный в ваши годы…
— Уволь, ну уволь же от своих диссонансов! Пиво неси, шотландку.
Прихлебывая пиво, дюк подумал — кутили и впрямь изрядно. На Набережной, там, где могучая, полноводная Кляуза принимает в себя воды Теренги-реки, Пим вскарабкался на бронзовую царь-пушку и оттуда отдавал матерные команды. А компания пыталась, хохоча, им следовать. Завывали цыгане. Он, Глебуардус, истово бился об заклад с графом Недрибун, что вот сейчас он, наследный дюк, пересечет Кляузу вплавь, насквозь, и рвал с себя камзол. А Пимский всё не унимался:
— По дюку — беглый огонь! Окружай, нахрен! Отрезай, такого-то и такого-то, от реки! Живым, живым брать! И живьем же жарить!
В общем, не дали переплыть. Опять же цыганки эти прилипчивые… За что их Марк так любит?
Глебуардус Авторитетнейший помотал осторожно головой, отгоняя воспоминания. Солнечный луч лег на лицо.
А когда у ворот двора приват-доцента выгружал того из кабриолета, Пимский подал последнюю команду: «На абордаж!» И мешком вывалился на мостовую.
Почему взбрело Глебуардусу Авторитетнейшему немедленно, сразу после завтрака, проведать Пимского? Может, оттого, что вчера у «Трапезунда», первого кабака, коий почтила вниманием высокая компания, Пимский обмолвился: «Дюк, мне тебе надо кое-что поведать, но не здесь и не сейчас. Потому как чертовщина выходит. А сейчас упьемся!» Предложил лишь встретиться завтра, то бишь уже сегодня.
Кабриолет Глебуардуса подкатил прямо к чугунным воротам двора. Во дворе было как обычно — мирно и спокойно. С молодых кленов слетали остатки листвы. Она мягко шуршала под ногами. На скамейке возле качелей, устроенных между двумя деревьями, сидела уже знакомая дюку девочка Настя, из семьи, что занимала цокольный этаж и, кажется, еще и сдавала угол какому-то студенту. Впервые Глебуардус повстречал девочку неделю назад, когда зашел сюда вместе с Пимским. Как оказалось, Пим был с Настей коротко знаком. Тогда вместе с нею оказался тот студент, он сейчас качал ее на качелях. И позавчера, когда дюк оказией проезжал мимо и решил заглянуть к приват-доценту, то застал такую милую сцену: Настя сидела на этой самой скамеечке, прикрыв глаза ладошками, а студент стоял рядом, с большим желтым листом в руке и говорил:
— Вот слышишь, Настенька, ветерок? Видишь, как он вьется вокруг тебя, ластится: поиграть хочет. Он хочет сделать тебе подарок. Ты не подглядываешь?
— Не-а, — девочка помотала головой и плотнее прижала ладошки к глазам.
— А я тебе буду рассказывать, что делает ветерок. Вот я вижу, как он сорвал с ветки большой лист. Это лист не простой, а волшебный. Ветерок недаром выбрал именно его. Сейчас ветерок подхватил лист и понес вверх, выше дерева, выше дома.
— Так он улетел?! — испугалась Настя.
— Нет. Это ветерок хотел показать твой подарок своим друзьям-ветеркам, мол, смотрите, какой он замечательный. А теперь он возвращается. Слышишь? — И студент легонько потрепал листом над головой девочки. — А теперь он кружится вокруг тебя, слышишь? — И студент легонько коснулся листом волос, щеки девочки.
— Ну конечно слышу, — с детской важностью сформулировала Настенька.
— А сейчас ветерок кружит листик прямо над тобой, он хочет положить его тебе на коленки, открывай скорее глаза! — И студент выпустил листик. Серьезными, удивленными глазами Настенька смотрела, как большой ярко-желтый кленовый лист, медленно покачиваясь, опускался ей на колени.
— Вот, Настя, хорошенько храни его, не выбрасывай. Это лист исполнения желаний, если очень чего-то хочется, ты пошепчи ему тихонько, ветерок услышит, прилетит и всё исполнит…
Остановившись у дверей квартиры приват-доцента, дюк позвонил и, не дожидаясь, пока вечно заспанная и недовольная Пелагея затеется отворять, громко позвал:
— Пимский, дружище! Отворяй, — да и толкнул двери. А они вдруг открылись.
В узкой прихожей обозначилась квадратная, совершенно неуместная здесь фигура городового. И некий неприятный голос воскликнул:
— Ба! Кого это занесло в наши пенаты! Какова персона!
Дюк нахмурился.
— Это что за шабаш? Где Пимский?
— А вот про это, ваше сиятельство, мы у вас самих поинтересуемся, — ответил всё тот же голос. — Да вы проходите, ваше сиятельство. Митрин, пропусти дюка.
Городовой отступил, вжавшись в стенку, и впритык пропустил дюка, после чего запер двери.
В гостиной Пимского находились двое. Первый, высокий и жилистый, расхаживал по гостиной. Второй, плотного телосложения мужчина, сидел в невообразимом кресле Пима. Этот был дюку знаком: полковник жандармерии Кэннон Загорски. Он кивнул вошедшему Глебуардусу, нехотя встал, поклонился и снова погрузился в кресло.
— Позвольте, господа, кто соблаговолит пояснить, что происходит? — потребовал разъяснений дюк. — На каком таком основании вы пребываете в доме моего друга, приват-доцента Пимского?
— Мы, ваша светлость, — подскочил к дюку жилистый, — здесь исключительно по долгу службы.
— С кем имею честь? — холодно осведомился Глебуардус Авторитетнейший.
— Дюк, — подал голос Загорски, — позвольте полюбопытствовать — когда вы в последний раз видели Пимского?
— Я не обязан давать отчет. Или вы мне докладываете, чем обязан, или я отсюда прямо к генерал-губернатору.
— Ваше сиятельство, прошу вас с этим повременить. До выяснения некоторых обстоятельств. Да вы садитесь, садитесь, — суетился жилистый, пододвигая дюку второе кресло, — спешить не будем, куда теперь нам с вами спешить…
— В самом деле, присаживайтесь, дюк, — поддержал того полковник. — Чайку выпьем. Эй!
В комнату вошла Пелагея. Хотела было что-то сказать, но только торопливо перекрестилась.
— Пелагея… э-э… Авдотьевна, этот ли господин изволил тут появляться давеча? — осведомился у нее Загорски.
— Он самый, как есть. Являлсись сюда их сиятельства, да не токмо оне являлсись, много их тут быват…
— О тех еще поговорим. А вот его ночью не припомнишь?
— Как же, ночью они барина и приволочили, к самым дверям приташшыли.
— А сюда не заходил ли?
— Барин? Да куды ему итить-то было, стоял — и то плохонько…
— Тьфу, дурища! — не выдержал жилистый. — Не барин, а вот этот господин!
— А-а-а… Не, не упомню.
— Так не упомнишь или не входил?
Растерявшаяся Пелагея уставилась на дюка взглядом уставшей коровы:
— Вы, вашество, сами бы им всё растолковали.
— Ладно, ступай, — распорядился Кэннон. — Чаю принеси. Мне — с брусникой. А вам, Глебуардус Авторитетнейший?
— Черт! — в сердцах сдался дюк и сел в приготовленное кресло.
И тут же услышал главное:
— Ваш Пим Пимский исчез, не далее как этой ночью.
— В каком смысле — исчез?
— В прямом. Растворился в воздухе, — расхохотался жилистый. — Вообразите — ночь, запертая квартира, на дверях — засовы, на ставнях — щеколды, и ваш приват-доцент, к тому же, как выяснилось — вдребезги пьяный, вдруг бесследно растворяется в воздухе. Спрашивается — кому выгодно это так называемое исчезновение? А, ваше сиятельство?
— Вы что же это, серьезно? — Дюк вопросительно глянул на Кэннона Загорски. Тот сосредоточенно кивнул и поспешил отвести взгляд.
— Вы что же, меня подозреваете?
— Ну что вы, дюк! — с обидой заговорил Загорски. — Никто вас, разумеется, не подозревает. Да и, извольте видеть, улик-то особых против вас не имеется. Но следствию помочь с вашей стороны было бы актом доброй воли, скажем так.
— Что за бред? Если Пимский исчез, его искать надо!
— Этим мы сейчас и занимаемся. А пока давайте просто поговорим…
Полковник жандармерии Кэннон Загорски был чистокровный кельт, что само по себе являлось лучшей рекомендацией для службы в русской жандармерии. Безупречный послужной список, казалось, подтверждал прописную истину — «лучшее око государево — жандарм из иноземцев». Тем паче — кельт. Может, поэтому карьера Загорски оказалась столь блестяща: шестнадцатилетним отроком прибыл в Россию; в двадцать три года — действительный жандармский поручик, в двадцать восемь — кавалер высочайшего Ордена Малиновой Подвязки и личный адъютант граф-адмирала фон Штюмме, в тридцать четыре — полковник и глава отдела Особых Расследований при дворе Его Императорского Величества. А может, причина была вовсе не в деловых и уж тем более не в национальных, традиционно кельтских качествах. Тогда в чем же? Вот именно что загадка…
И с чего бы это Загорски самолично явился по первому сигналу из Уголовки на квартиру Пимского — тоже загадка. Нечего было делать матерому зубру, крупному специалисту сыскного дела, да просто очень занятому руководителю в этой совершенно дурацкой ситуации, когда некого ловить, когда неясно — «а был ли мальчик?», когда самолично надо внушать этому жилистому дуролому из Уголовки — кого считать подозреваемым, а кого — в самом деле исчезнувшим.
С дюком Глебуардусом Авторитетнейшим, особой знаменитой и влиятельной, он был, разумеется, знаком хорошо, как с близкой к императору персоной. А с некоторых пор налаживание отношений с дюком приобрело для полковника особый интерес. Но об этом — позже.
Разговор затянулся на три часа. Да и не разговор это вовсе был. Разнообразные полицейские чины то и дело приходили, уходили — «в университет не являлся», «в Военно-Морском архиве не был», «в кабаках и моргах — не обнаружен». И много такого еще оказалось, где он не появлялся, не был замечен, не обнаружен, не состоял. До Глебуардуса всё это доходило как из тумана, неотчетливо и размыто.
Жилистый из Уголовки всё наседал на приводимых свидетелей, как то: всё та же несчастная Пелагея, дворник, собственно и вызвавший городового, соседи. Создавалось впечатление, что в мозгах детектива всё уж разложено по полочкам, всё разъяснено и осталось лишь только хлестко озаглавить дело. Из многозначительных взглядов, бросаемых следователем на дюка, Глебуардус сообразил, что его фигура занимает в мыслительных построениях сыщика позицию едва ли не ключевую. А почему бы нет? Дюк — фигура столь энигматическая и странная; такому вполне может прийти в голову инсценировать исчезновение приват-доцента и с блеском организовать это дело. Но дюку было не до подозрений детектива. Даже когда тот, вперив проницательный взгляд в область аристократической переносицы, доверительно поведал:
— А ведь вы знали дюк, что потерпевшего сейчас дома быть не может в связи с лекциями в университете! Зачем же вы явились сюда, на место преступления? — то Глебуардус Авторитетнейший лишь пожал плечами.
Но было в этой кутерьме и нечто весьма интересное. Так, оба следователя, подойдя к дивану Пимского, долго изучали его постель. Загорски негромко позвал:
— Идите сюда, ваше сиятельство, посмотрите. Впечатляет, не так ли? — и откинул одеяло.
Да, это впечатляло. Под одеялом свернулась калачиком байковая пижама.
Она лежала на правом боку, аккуратно подогнув колени, просунув правый рукав под подушку, а левый зажав в коленях. Вот только Пимского в пижаме не было… А еще был момент, когда жилистый вдруг принялся учащенно принюхиваться и захихикал:
— Чем это таким, господа, попахивает, а? Не серой ли?
И вправду попахивало. К привычному застоявшемуся запаху пергамента примешивалось еще что-то. Запах был приторный, парфюмерный, не Пимского запах. Чужой.
Вот тогда дюку Глебуардусу Авторитетнейшему сделалось муторно. Он вспомнил услышанный во сне — вот же нелепость! — рассказ Григория Цареграда про ночного визитера Пима. Как бишь его звали? Символист Василий… Странный человек со странными речами. Сам Пим так ничего и не рассказал. Но ведь хотел. «Чертовщина выходит», — так он выразился вчера. И, пожалуйте, вот она, чертовщина.
В один из моментов дюк уловил обрывок разговора: «Этих б… репортеров? Не пускать…» Поэтому он вздохнул с облегчением, когда Загорски предложил:
— Ну что ж, господа. Моему ведомству делать здесь покуда больше нечего.
И широким жестом дал понять дюку, мол, не задерживаю боле, да и сам не намерен.
Вышли они вместе, оставив полицейских развивать далее сценарий следственного действа. Загорски, надевая перчатки, обернулся и многозначительно произнес:
— А что, ваше сиятельство, не кажется ли вам, что у нас найдется тема для более серьезного разговора?
— Увольте, полковник, — сухо обрезал дюк, — беседовать с вами я более не намерен, как официально, так и эсклюзивно.
— В таком случае — честь имею, — и полковник поспешил к своему экипажу.
Дюк же, сделав несколько шагов, остановился между деревьев. Два часа назад это был милый дворик, каких немало в столице, и вот вам, нате пожалуйте…
Кто-то осторожно покашлял за плечом Глебуардуса. Он обернулся и встретился взглядом с давешним студентом. Тот еще разок смущенно прокашлялся и сказал:
— Господин дюк, я, собственно, вас и ожидаю. Что стряслось с господином доцентом?
— А, это вы. Беда стряслась.
— Да мы уж знаем. Осмелюсь передать вам вот эту тетрадку, — студент протягивал дюку тонкую ученическую тетрадку, несколько потрепанную. — Пимский написал эти сказочки для Насти, чтобы я их ей читал. Но она теперь их знает наизусть, а вам, быть может, будет небезынтересно.
— Что вы говорите? — не понял сразу Глебуардус.
— Говорю, тетрадочка…
Глебуардус Авторитетнейший посмотрел на тетрадочку.
— Ах да! Благодарю вас, голубчик, разумеется, я ее возьму.
— Ну вот. Тогда не смею дольше задерживать ваше внимание, господин дюк.
В это время во двор уверенной походкой вошел Иван Разбой.
Завидев дюка, всё еще стоящего посреди двора, он одушевленно поздоровался и без обиняков заявил:
— Вообразите, дюк, я вспомнил, где я слышал про этого вашего Верова. Ко мне давеча в павильон приперся какой-то тип и заявил, что нашел для меня книги Верова. Понимаете, дюк, я ведь ни сном ни духом. Говорю, мол, кто вы такой тут будете, ну а он стушевался и был таков. Эпизод! не находите?
— М-да… Поедемте-ка ко мне. У меня экипаж.
— Но к чему? А Пимский?
— Пимский исчез. В доме полиция.
— Как исчез? Каким образом?
— Да вот так… Во сне.
В банкетной зале родового особняка Авторитетнейших состоялась невеселая беседа. Дюк Глебуардус как раз заканчивал рассказывать Ивану о событиях. По тому, как часто он морщил аристократический профиль и прерывался, было ясно, что дается рассказ ему нелегко. Он то и дело посматривал на двери залы, будто ожидая кого-то, и нечувствительно потягивал из бокала аметистовое вино, благородный яшмет.
Вошла Катрин, только что приехавшая от тетушки из Изгарного Яра. Она энергично ворвалась в залу, шурша платьем, на ходу развязывая тесемки шляпы, но, взглянув на брата, остановилась.
— Что, братец? Стряслось что? Вы словно на поминках. В чем же дело, отвечайте!
— Э-э… Собственно, — почему-то виновато встал с кресла Иван при виде каменного выражения лица наследного дюка. — Мы, вот, обсуждаем. Собственно… Не знаю, как и начать.
— Пимский пропал, Катрин, — негромко произнес дюк.
— В каком смысле — пропал? Встрял в какую-то историю? Угодил в долговую яму? — Катрин стремительно приблизилась к столу и уселась напротив брата. — Я знала, я так и знала, что этим всё кончится. Эти ваши бессмысленные кутежи, это пьянство. А ведь он натура тонкая. И я ведь столько раз выговаривала…
— Совсем пропал. Исчез.
— Что значит — совсем пропал?
— Не пропал. Из запертых помещений не пропадают. Исчез, испарился… Нет его…
— О господи! Глебус, что за шутка. Это ведь шутка? — Катрин растерянно повернулась к Разбою. и, прочитав его взгляд:
— Неужели?
Иван Разбой грустно качал головой. Катрин вдруг горько зарыдала. Это было дико и неожиданно. Разбой снова вскочил и, совершенно растерянный, подошел к ней, но ничем помочь не мог и лишь переминался с ноги на ногу.
Глебуардус поморщился. Машинально наполнил яшметом кубок для сестры, но тут же сообразил, что это не вода и отставил в сторону.
В душе Глебуардуса Авторитетнейшего вновь воцарилось смятение, — «пропали!» — чувство неотвратимой угрозы пока неясных, но устрашающих масштабов, угрозы какой-то фантастической, не вмещаемой ни в какие рамки привычных обстоятельств.
Через несколько минут Катрин взяла себя в руки: всё-таки аристократическое воспитание. Но всё казалось неустойчивым, как будто всё могло в любой миг обрушиться. Что всё?
Глебуардусу хотелось поскорей уединиться, чтобы привести в маломальский порядок мысли и чувства, но оставить сестру и гостя было нельзя. Надо было чем-то её отвлечь. И дюк вдруг вспомнил:
— Вот тетрадочка Пимского.
Глебуардус сам только сейчас вспомнил о ней, лежащей тут же, на столе, рядом с плетеной бутылью яшмета. Он взял ее в руки, развернул. На обратной стороне обложки красовалась выполненная скверным почерком Пимского надпись: «Маленькой Настеньке от дяди Пима. Слушай, Настя, сказочки и расти умницей».
Сказочек было штук семь, милые и незатейливые сказочки закоренелого холостяка. Вот, например.

«Корова в церкви

Это приключилось в нашей деревянной церквушке, что с тремя куполами-маковками. Шла служба. И пел хор. Пел, как всегда, чистыми, приятными голосами, но пел как-то хоть и правильно, но без душевного чувства. И всё в церквушке было умиротворенно, чинно, благолепно. Немногочисленные прихожане умильно внимали голосам, пытаясь ощутить соприкосновение земного с небесным. Служба была им знакома и привычна, молитвы твердо затвержены еще когда они были маленькими как Настя. Свечки ставились тоже скорее привычкой, чем по велению сердца.
Вдруг в проеме дверей возникло нелепое и жалкое существо. С неправильными чертами лица, но отчего-то трогательными; с некрасивой фигурою. Странной раскачивающейся походкой оно неуверенно протопало к клиросу и остановилось, грустно разглядывая внутренний покой церквушки.
Служба не прервалась, нет. И ничто как будто не изменилось. Пелись псалмы, батюшка отвешивал поклоны, прихожане крестились. Жалкое существо посмотрело на священника, на иконы и принялось петь. Песней назвать сие было трудно. Немузыкальные, невнятные звуки исторгались из уст существа. Оно ёжилось, вздыхало, но с трогательным упорством продолжало подпевать хору. Звуки, рождаемые им, были ни на что не похожи из того, что всегда звучало в церкви.
Громкие и трубные, они заглушали хористов и даже самого диакона. Из огромных грустных глаз существа текли слезы, а оно всё пело.
А напротив, чуть выше иконостаса, плакал ангел, глядя на это поющее существо. Плакал ангел, внимая чистой и трогательной песне, исходившей, казалось, из самых потаенных уголков этого кроткого сердца.
Прихожане уже обменивались недоуменными взглядами и недовольно косились на корову у клироса, нарушающую своим однообразным мычанием весь благолепный строй службы. Но не гнали, дивясь слезам животного.
Когда же отслужили, корова робко, как бы желая быть незаметной, прошла через церковь обратно к дверям и вышла».
А вот еще:

«Котенок

У одной маленькой девочки, Маши, был серый, полосатый пушистый котенок. Очень хорошенький. Девочка очень любила котенка и никогда с ним не расставалась. Она брала его с собой даже когда ее отвозили на лето в деревню. А как раз было лето, солнечное и яркое. И вот девочка жила у бабушки, в домике на опушке леса.
Однажды они с котенком пошли на ее любимую сказочную поляну. Девочка нарвала большую охапку разноцветных лесных цветов и села на поваленное дерево плести венок.
— Смотри, — сказала она расшалившемуся котенку, — не убегай далеко. А то заблудишься. Ты ведь еще маленький.
Котенок услышал, сел напротив и заговорил:
— Ну что ты, маленькая девочка. Не бойся за меня. Я не могу пропасть. И я буду всю твою жизнь тебя охранять.
— Ты? — удивилась девочка. — Ты ведь всего лишь маленький глупый котенок.
Прошло много лет. Девочка выросла, полюбила одного юношу. И уже был назначен день венчания. А с утра вдруг пришли тревожные вести — что суженый не приедет, стряслась беда. И вот она, бедняжка, не может найти себе места, не знает что делать. А потом присела у окна, — а на нём были красивые морозные узоры, — да вдруг и задремала. И видится ей та же давно уж забытая волшебная полянка и котенок. Он забавно умывается. Но вдруг поднимает ушастую головку и говорит:
— Ну что ты плачешь, маленькая девочка? Приедет твой жених.
— Откуда тебе знать, — отвечает она. — Ты ведь всего лишь маленький глупый котенок.
— Но я ведь говорил тебе, что всю твою жизнь буду охранять тебя.
И она проснулась от звона бубенцов на дворе. Это приехал ее жених. Видно, беда прошла стороной. И они поехали в церковь, венчаться.
Прошло совсем много лет. Девочка стала маленькой старушкой. И совсем уж забыла своего маленького полосатого друга из детства. В один осенний вечер, когда уже затушили свечи, она легла спать. И увидела чудесный сон. На удивительном лугу, покрытом бархатистыми изумрудными травами и нездешними цветами, колышущимися в голубом прозрачном воздухе, — они так удивительно пахли, — её встретил котенок.
— Здравствуй, маленькая девочка. Вот ты и пришла в мой мир.
— Разве у тебя может быть такой мир? Ведь ты всего лишь маленький глупый котенок. И я давно уже вовсе не маленькая девочка.
— А ты посмотри на себя хорошенько!
И девочка увидела, что она снова маленькая, веселая девочка.
— Я ведь говорил тебе, что буду охранять тебя всю жизнь. Давай лучше поиграем.
И они побежали наперегонки вдоль звенящего ручья».

И он просто начал читать вслух. Это чтение незаметно увлекло, заворожило всех троих. А когда дюк закончил, они еще долго сидели и молчали.

Глава одиннадцатая

Утро и снег. Улицы, улицы, улицы…
Так и воображается, как мог бы идти по этим заснеженным улицам царь Петр Великий, потому что воображается главным образом походка — широкая и решительная, быстрая. Марк Самохвалов шел иначе. Он мрачно вышагивал, то и дело оскальзываясь на затаившемся под снегом льду. Рядом уныло брел Кирилл Белозёров. Марк пытался идти быстро, но получалось не очень.
Ударно налетал ветер, вышибая слезу. Снег обильно навалил ночью, а утром вторгся северный ветер. Обычное для этих краев стечение событий.
Утро выдалось драматическое. Прибыл на работу Кирилл, возбужденный пережитыми автобусными трудностями завьюженных трасс, громкозвучно ворвался в лабораторию и застал Марка спящим на узеньком топчанчике.
— Так ты и домой не уходил? Считай, тебе крупно повезло, потому что на дорогах творится то самое, — приветствовал он Марка.
Да спал я, спал… то есть не спал, Григория караулил, а он всё равно исчез; как какого Григория? да ты что, не в себе? нашего.
И выяснилось, что Кирилл начисто позабыл о существовании товарища. Самохвалов даже накричал — как же ты можешь? Но тут же пал духом и умолк. А потом принялся тихо, не спеша рассказывать отдельные фрагменты из их общего прошлого. Бесполезно.
Марк понял, что сочувствия ему ждать в этом мире не от кого. Оставалось одно — начать собственное расследование. Пойти по следам Григория в этом мире — ведь должно же что-то остаться, не может не остаться, не должно… В конце концов это, наверное, у одного Мастера память отшибло. Гнетущей тенью всплыла картинка из ночных событий — как он отбрасывает перекрученный синий лабораторный халат, а на топчане — никого. Даже одежды не осталось. В общем, было страшно, жутко было Марку, и был он с этой жутью совершенно один на один. А кому скажешь? Господину оперуполномоченному? — у меня товарищ пропал, я его вот здесь на топчанчике оставил, так он прямо на нем же и пропал, эдакий конфуз, понимаете ли; так вы не подскажете — где мне теперь можно его найти? в психушечке на розовой подушечке? — да вот, представьте, и сам ужо подумывал… Да стоп, может, это и правда, только у Мастера память о Цареграде отшибло…
От Кирилла многого ожидать не приходилось. Но такого озабоченного Марка Кирилл еще никогда не видал, даже во время истории с Дубовичком. Значит — дело серьезное.
«Пойдем, Мастер, пока о нем не все еще забыли».
Зимний город встретил их ослепительным снегом. Мороз бодрящими, живительными ручьями затекал под одежду и там обращался в свою противоположность. Снегу легло много. Редкие прохожие отчаянно боролись с его нагромождениями, протаптывая первопроходческие тропы в девственном автографе метели. На ветру мерзли деревья, клубился пар — дыхание людей и машин. Это живое тепло, вырвавшись на свободу, безвозвратно уходило в застуженное пространство, растворялось в зимней повседневности.
— Может, объяснишь, куда ломимся? — минут двадцать спустя спросил Кирилл.
Но ответа не дождался, — что ж, надо, значит, потерпеть; плох ты, Марк, но одного тебя я не оставлю; потерплю, ничего.
На мосту ветер оказался особенно свиреп. Он тщился подхватить и сбросить вниз, на зеркальный лед реки, и укатить по нему всякого дерзнувшего. Самохвалов сквозь зубы ругнулся, хотел сказать что-то мужественное насчет ветра, но лишь раздраженно хмыкнул: казалось, ветер нимало не беспокоил Кирилла. Тот улыбался — ветер трепал полы зимнего пальто.
— Тьфу! — прокомментировал свои чувства сразу ко всему Марк и потуже затянул солдатский ремень на своем солдатском бушлате-ватнике, который он тягал из самому ему непонятного форса.
Григорий обитал, как было доподлинно известно Марку, в Заречном районе, на Малой Зареченке, в одном из старых двухэтажных домов, нелепо затесавшихся в полчища новых крупнопанелек. «И жил он на первом этаже, вот в этом подъезде», — пояснял Марк Кириллу, который, по идее, знал это лучше его: Марк был в гостях у Григория всего один раз, и то случайно. Вот в этой квартире.
Звонить? М-да, заколочено. Оперативно это они. Прямо бери и дуй отсюда в ментовку. Только не будем мы этого делать. А зайдем к соседям. Что?
А если в ментовке такие же, как ты? Хотя нет, там хуже. Там тебя поприветствуют: а вы-то кто таковы, почему интересуетесь? а ну, до выяснения личности. И будут трое суток выяснять нас вместо Гриши.
Да нет, пытать не будут — дело заведут. А может, попытают. В общем, время потеряем. Что же? И у соседей заколочено? А наверху? Ясно, нежилое строение. А ну, навались! Давай, на счет три — высаживаем ее к таким-то, всё равно на соплях держится. Да… Сумрак запустения.
Пусто, ни следа мебели. Заиндевевшие стены; слой пыли на пол-пальца.
— Вот, собственно, Мастер, тут он и проживал. Не находишь?
— Да тут, по-моему, лет двадцать никто не жил.
— Вот и я о том же. Забавная деталь… эта самая квартира. Что делать будем?
— Ну, по-моему, пыль подметать бессмысленно.
— Ну-ка, а что у нас в санузле, та же мерзость запустения?
Марк, скрипя половицами, проследовал в санузел. С мороза хотелось по малой нужде.
А Кирилл Белозёров смотрел из окна во двор. И ему казалось, что всё это он уже видел. Во сне. Как-то это было смутно знакомо, что-то узнавалось, но опять же смутно и вскользь. И было отчего-то грустно, словно, проснувшись утром, прощаешься с хорошим сновидением, не в силах удержать его в памяти.
— Ну что, Мастер, нам здесь ловить уже нечего, — зябко поежился Самохвалов. — Пойдем.
Что было дальше? В Жилищной Конторе поведали, что дом номер такой-то на Малой Зареченке вот уж три года как пустует, вполне готовый к сносу. Квартиросъемщик Цареград, из такой-то квартиры? Нет, впервые слышим, никогда не проживал. Что? Да вы зачем так? Уже с утра набрались. Ну хорошо, поднимем вам документы. Что, не надо? Да чего ж вы хотите?
Опрос обитателей крупнопанельного дома чуть было не обернулся еще более плачевным результатом, как то: «не знаю», «а по морде», «нет, и не рассчитывай, паря», «заходи, гостем будешь», «нет, никакого Цареграда». Зачем Самохвалов попер в эту многоэтажку? С дури или от отчаяния. Отчаянье то рождало трезвые, серьезные мысли, то гнало совершать нелепые, ненужные поступки. И всё смущала его, не давала покоя, да попросту злила мысль, что там, в девятнадцатом, с исчезновением всё было не так. Там, в девятнадцатом, о нем не только все помнили, но и вполне активно разыскивали.
Обратно ехали на автобусе. Ехали долго, впереди медленно полз мощный снегоочиститель. Кирилл молчал. Марк пытался думать. Пытался решиться на серьезный шаг, но ни к чему определенному так и не пришел: «В отдел кадров? Не пойду. В канцелярию? В загс?.. Таковой никогда не работал, не обучался, не рождался, не случался».
Потом, в институте, молча пили чай. Вяло текла сторонняя беседа. Впрочем, Марк то и дело съезжал на тему исчезновения товарища.
— А помнишь, нам Григорий как-то про память материи толковал? — вдруг спросил он.
— Про память я помню. Разве это твой Григорий?
— Что ж, хоть так помнишь. Вот рассуди, как такое может быть, — скажем, исчез наш Григорий, а материя о нем забыла? И забыла даже прошлое, чего, по идее, с ней не бывает, а?
— Хм…
— Так что ж? А может, всё гораздо хуже? «Когда некто исчезнет из всех N миров… »
— «Лес зачарованный», — задумчиво пробормотал Кирилл.
— Помнишь! Хоть это помнишь! — воодушевился было Марк. — Перчик — Григорий, а потом «она сдвинулась»… Эх, Григорий, нет тебя, нигде нет…
Кирилл думал, что Марк ведет речь о романе и помалкивал, потому что не читал. Но в голову ему сама собой пришла мысль:
— Э-э, о памяти материи. Если тот, кого ты ищешь, отсутствует и в прошлом, то, чтобы не противоречить принципу памяти материи, нужно, чтобы материя просто изменила настоящее так, чтоб казалось, что прошлое было иным. Прочие жильцы и в самом деле три года назад съехали. А он продолжал жить в этом доме. И вот в один миг всё исчезает — и мебель, и бумаги, и память. Превращается в толстый слой физической пыли. Может, и вправду, у меня просто память смыло? Но ведь что-то все-таки помню, а почему?
— В самом деле. Получается, что кроме нас с тобой никто и не помнит в этом мире. — Марк нервно зашарил по карманам в поисках пачки сигарет. — Да и то, ты помнишь так себе, иллюзорно.
— Стало быть, помнят только те, кто связаны через сны. Так?
Между тем Самохвалов оживился, глаза его заблестели: произошла очередная трансверсия отчаяния. Он со вкусом раскурил сигарету и впервые за этот день расслабился, вытянулся на диване.
— Так что, говоришь, творится с твоим Мастером Ри в твоем непечатном средневековье? Победил он этого, как его?..
— Грона? Нет еще. Идет пока.
— А Константина Верова на своем пути еще не встречал?
— Да нет вроде… — запнулся Кирилл. — Стоп, кажись, нашел… Манускрипт ему подсунули. «Манускрипт Верных» называется. «Верных» — «Веров». Толком он его не читал — язык очень древний.
Марк Самохвалов с шумом выдохнул дым и понял, что вот теперь ему остается только одно — ждать ночи, связи с дюком. Впрочем, стоп! Как же он забыл! Записка. Вот же она, на столе. «Зареченка, Нина». Женщина, стало быть, была у скрытного Цареграда.
Интуиция говорила Марку, что женщины в таком деле как раз могут помочь. Он уже было собрался как следует обдумать эту мысль, но тут дверь комнаты отворилась и на пороге предстал унылый и скучный Дубовичок Радиоактивне йший.
— Сидите, негодяи, — затянул он свое обычное, как песню безвестного Ахтагыра Ойгона Батыр-оглы, — а меня, слышь, шеф припахать вздумал. Так я ему и припашусь, я-то — сон!
— Какой шеф? — удивился Кирилл.
Дубовичок сделал внушительную паузу, ожидая от собеседников немедленной и адекватной реакции, то есть восхищения его персоной. Однако таковая не последовала.
— Андрюша, ты Григория Цареграда знаешь? — спросил Марк — чем чёрт не шутит, Радиоактивнейший-то со сдвигами, ходячий сдвиг, может, у него не всё смыло? Может, помнит?
— Ты, Самохвалов, въезжай, — заложил новый вираж Радиоактивнейший, — сон я, говорю. Ну а шеф говорит — дай свою квартиру на вечер, гостей столичных принять…
— Ты Григория знаешь? — не сдавался Самохвалов.
— Знаю. Григория Распутина. Цареграда не знаю. Да, так вот шеф…
— Иди, Дубовичок. Иди и спи, и немедля. Вот, Мастер, теперь остается только к этой Нине.
— Какой Нине?
— Григорьевской…
Дубовичок помялся, затем решил обидеться:
— Так вот вы как? Я к вам со всей душой, а вы мне в эту душу, значит…
— Ты же сон. А на сны — кто ж внимание обращает?
— Интересно, каково это — наплевать в душу сна? — пошутил Кирилл.
Радиоактивнейший в сердцах хмыкнул и вышел вон. А Марк продолжил прерванную мысль:
— В общем, перед исчезновением оставил он мне адресочек. Так и сказал, мол, на всякий пожарный. По-моему, это тот самый случай. Ну, в общем, есть у него тетка какая-то. В смысле — женщина. В смысле — была. Вот к ней бы нам и сходить, а?
— Да как-то неудобно…
— А и хрен с тобой. Сам схожу, — Марк снова пал духом: опять случилась трансверсия. Он хмуро продекламировал:

Приказ — в разведку нам идти.
Но ты, товарищ, стой.
С таким как ты — не по пути,
Итак: я не пойду с тобой!

— Неплохо. Что ж теперь?
— Теперь и пойду. Адресок имеется… Пойду.
Марк засобирался. Засобирался и Кирилл, но, поразмыслив, уселся на диван.
— Я пока побуду здесь, повспоминаю. Может, Разбой зайдет…
— Ну давай, вспоминай. А я пошел.
По дороге Марк увлекся идиотской игрой — стал в уме отрабатывать тактические варианты поведения на случай, если женщина: первое — не помнит ничего, второе — помнит, но смутно, ну и третье — помнит отчетливо. Во всех трех случаях выходила ерунда. Марк незаметно для себя стал просто забавляться всё новыми возникающими в голове сценками. Такое бывает, когда стоишь на краю обрыва и идиотски развлекаешься плевками на глубину. «Товарищ туда улетел, провалился, а ты, скотина…» — вяло попытался урезонить себя Марк.
В таком вот мрачно-игривом настроении он оказался перед дверью квартиры. «Ну и позвоню». Сделал вдох-выдох. Вдавил кнопку.
За дверью послышалось шуршание и тут же звуки открываемого замка.
— Здрась… — хотел было сказать Самохвалов, но ничего не вышло. Дыхание пресеклось.
На пороге стояла маленькая женщина с косичками: два хвостика цвета свалявшейся соломы, перехваченные яркими детскими резинками. Ситцевый халатик, веник в руке, штопаные шлепанцы.
Марк аналитически рассматривал женщину, а она с кротким недоумением смотрела на него снизу вверх странным внимательным взглядом.
— Э-э, мнэ-э…
— Вы в гости пришли? Так проходите, — извиняющимся тоном произнесла она. — Извините, я прибираюсь.
Марк прошел в квартиру. Убогая была квартирка, однокомнатная, почти без следов мебели, из ковров — небольшой половичок в комнате; из техники наличествовали: черно-белый телевизор, стереомагнитола преклонного двадцатилетнего возраста и могучий древний пылесос. «Однако».
Когда женщина следом за ним зашла в комнату, Марк попытался представиться. Оказалось, что на имя «Марк» она вполне реагирует. А вот на «сотоварища Григория», «то есть сослуживца Григория» — уже не очень, если вообще никак. «Тогда что ж?» — подумал Марк. В принципе, можно было бы и уходить. Душевного контакта не намечалось, женщина Нина была еще та женщина, совершенно невразумительное созданье. Она всё так же мягко и бестолково рассматривала гостя. На вопросы отвечала охотно, но совершенно косноязычно и опять же невразумительно, словно думала о своем. Таких Марк недолюбливал, более того — инстинктивно презирал. Он любил интеллектуальных женщин, любил и уважал.
В общем, решил уходить. Но женщина Нина предложила:
— Может, вы хотите кофе?
«Ого!»
— Может, и хочу, — немедленно отреагировал Марк.
Иронию эта Нина никак не восприняла. Она тут же пошла на кухню и завозилась там.
Так вот они и познакомились. После кофе женщина с косичками, смущаясь, предложила послушать «хорошую музыку».
«М-да».
— Отчего ж, послушать так послушать.
После музыки она включила телевизор — начиналась очередная серия «Мулатки из Занзибара».
Смотреть «Мулатку» было Марку уже невыносимо. И он поспешил откланяться. Тем более что наступил вечер, а устал за эти сумасшедшие сутки Марк как уличный пес.
Но на следующий день заглянул к этой Нине вновь. Что-то все-таки привлекло его в этой самой женщине с косичками.
И стал наведываться еще и еще. Поиски Григория на время замерли — никто ничего не помнил, и в мире Глебуардуса тоже ничего не прояснялось с пропавшим приват-доцентом. Но обнаружилась иная область поисков, область неожиданная — повесть, которую дала ему эта самая Нина.
Маленькая женщина с косичками, как оказалось, писала длинную-длинную повесть, озаглавленную «Роман». Повесть о девочке. О девочке с изумрудными глазами (у самой — серые, почти бесцветные). Что интересного там может быть? О чем здесь можно писать? В юной головке девочки легкие невесомые образы — подуй, и они улетят, упорхнут. Девочка любит бродить по городу и рассматривать людей, витрины магазинов… У нее маленькое, но тщательное хозяйство: хозяйство сумочки, хозяйство ее шкафа, хозяйство маленькой, еще детской души.
Девочка из «Романа» не имеет имени, она просто Девочка, и у Девочки есть Мальчик. Она с ним мучается, — но эти ее мучения ей даже приятны: его все дразнят, обижают, а она жалеет его. А во сне к ней приходит настоящий Принц. Но он пока лишь загадочно намекает на скорое счастливое будущее, в котором придет к ней навсегда.
Мальчик, видимо из самоутверждения, помыкает ею. Он имеет на нее решительное, властное влияние. Он любит рассказывать ей свои мысли, а она их безропотно выслушивает, хотя ничегошеньки не понимает. Но всё запоминает в точности, вот они все в «Романе». Девочке его мысли кажутся необычайно важными. Она даже серьезно думает — вот стану взрослой и всё пойму, и буду совсем другой, и совсем не такой как все…
(«Она и так не как все — даун? Нет, как-то по-другому называется. Косички эти. А эти речи точно от Григория, она их в точности запоминала…» С какого места он понял, что повесть связана с Григорием, что она о встречах его с этой женщиной? Может, с этого вот пересечения слов Мальчика и припомнившейся фразы из «Дневника Цареграда»: «Душа и есть судьба; душа — это череда всех прожитых мгновений; существовать как целое такая череда-нить может только в Вечности; Вечность терпелива — она может ждать очень долго, пока душа-нить не откроет свои глаза в ней и не увидит себя всю».)
Они обычно встречаются в их подъезде, в одном из теплых подъездов соседней многоэтажки, на седьмом этаже, этаже, на котором никто не живет. Девочка всё-всё рассказывает Мальчику: что видела, что слышала (в «Романе» — пространные подробнейшие монологи. Читать это невозможно). Но Мальчик всякий раз внимательно выслушивает, даже просит рассказать какой-нибудь эпизод поподробней, — как «это» выглядело, что она об «этом» думает. Наверное, эти простые, волновавшие Девочку образы, увиденные ею на улицах, в магазинах, и были ее разумом, ее внутренней жизнью, тем, о чем никому не говорят, кроме самых близких людей. Что она в них находила значительного? («А ведь ты, Гриша, эту несчастную никогда толком не слушал: это она сама так придумала, чтобы хотя бы ту девочку слушал тот мальчик».)
Женщина с косичками оказалась большой чистюлей. Она постоянно что-то прибирала в своей маленькой квартире, постоянно вытирала пыль, стирала занавески, выбивала коврики. В квартире было очень чисто. А телевизор смотрела редко, одни сериалы. Сопереживала несчастным героиням. Но если какая-нибудь «злодейка», изводившая героиню, вдруг попадала в беду, то женщина с косичками искренне, до слез, переживала и за нее тоже.
В квартире было двое настенных часов — и других часов не было; одни, что висели в комнате, шли точно, а вторые, висевшие на кухне над столом, спешили на два часа. Марк заметил, что ближе к вечеру женщина всё чаще заходила на кухню, чтобы посмотреть на спешащее время. И когда эти часы показывали восемь вечера, она становилась совершенно отчужденной, словно наступил условленный час для кого-то другого. Марк ощущал тогда себя совершенно лишним и спешил уйти.
В «Романе» Мальчик приходит в «их» подъезд к восьми и ждет ее, Девочку. А она, всегда занятая чем-то очень важным, опаздывает. Но опаздывает всегда ненамного. Мальчик каждый раз обращает на это внимание: то слегка сердится, то подшучивает над ней, то «грозится», что в следующий раз сам опоздает — она пугается, просит прощения. И им обоим хорошо. («Господи, до чего же корявый слог-то. А орфография…»)
Девочке всё кажется, что она очень-очень занята, что у нее куча самых важных дел. Но в её жизни не происходит никаких значительных событий; сплошная череда дней, вокруг ничего не изменяется, время не течет: как будто тихо плывет в своих невинных фантазиях маленькая детская душа, и это плаванье-порханье ей необычайно приятно и единственно возможно для нее. Этот «Роман» о Девочке можно было бы назвать «Всегда». («А какие дела могут быть у этой женщины? Да никаких. Где она смогла бы работать? Нигде. В психолечебнице пациенткой. Может, Григорий ее и содержал. Надо понаблюдать, выяснить — не следует ли ей помогать».)
Как Марк и ожидал — у неё быстро закончились средства. Она перестала предлагать кофе. Куда-то делись коржики, которые она любила печь, наверное, закончилась и мука. А что она ела? не голодает ли она?
Так и есть — источников дохода у нее нет. А как жила раньше? Ходила к магазину, ставила вот эту коробку… Ну а потом, когда вот кофе появился? Не знает, но ей кажется, что это волшебство. Марк наблюдал поход в магазин за покупками: она теряется в суммах и деньгах-бумажках, дает меньше, чем нужно — на нее обижаются, обзывают, она не понимает, что ее оскорбляют, воображает, что это она попросила отвесить ей больше, чем полагается; или дает денег больше, чем нужно, и довольная, что теперь всё в порядке, берет покупку и уходит, не дожидаясь сдачи.
Марк плюнул и припер полную сумку продуктов; это быстро вошло в традицию.
Особенно она любит описывать дождь. С дождем у нее вообще какая-то мистика. Дождь идет исключительно летом. Когда он только начинает накрапывать, оказывается, что Девочка и Мальчик уже вместе, садятся в автобус (всегда автобус) и едут далеко за город, долго едут. В автобусе Мальчик неразговорчив, серьезен, а она, напротив, старается его рассмешить: ведь нельзя же быть таким серьезным, когда дождь. На нужной остановке кондуктор всегда сообщает — вам, молодые люди, выходить.
Они выходят и идут лугом, под дождем — а он всегда теплый, грибной.
«Смотри, какое красивое и высокое небо!» — всегда восклицает Девочка. («Это в дождь-то!») А Мальчик на это смеется и тоже радостно восклицает: «Сейчас мы поднимемся прямо в небо!» Капли дождя для Девочки — это маленькие удобные ступенечки, чтобы подняться высоко-высоко.
А иногда Мальчик обижает Девочку. Кажется, что он это делает намеренно, но совершенно беспричинно. Обижает всегда одинаково — принимается пристально смотреть на нее. Она отворачивается, потом поворачивается обратно — а он всё смотрит. Она начинает плакать. Но вот Мальчик, видимо, смилосердившись, принимается рассказывать ей что-то «невероятно смешное», она вмиг перестает плакать и уже смеется.
(«Но не пишет, что именно смешное рассказывал Мальчик. И это при том, что мысли Мальчика она записывает с поразительной скрупулезностью».) Марк представил себе эту картину — Григорий вдруг, как это у него часто бывало, останавливает свой задумчивый взгляд на чем-то случайном, зрачки расширяются, словно он смотрит в далекую-далекую даль.
Он мог неотрывно так смотреть-отсутствовать подолгу. Этот его взгляд-отсутствие необычайно пугал маленькую женщину с косичками. Она, наверное, пыталась как-то его отвлечь, что-то сказать ему, быть может, просила, чтобы он не смотрел так, может, даже махала рукой перед его лицом; а он смотрел сквозь, отсутствовал. А потом выходил из своего «отсутствия» и при виде слез улыбался, произносил что-то шутливое, незначительное. Она, конечно, сразу успокаивалась.
А вот совершенно странная фраза Мальчика из его «умной» речи на лестничной площадке (судя по ней — Григорий читал ее «роман», да и не смогла бы она, наверное, запретить ему):
— Милая моя Девочка, мы, люди, только кажемся себе большими и серьезными, лишь представляемся друг другу необычайно умными, сильными, умудренными, осмысленными… а на самом деле — мы все такие вот Девочки и такие вот Мальчики, незатейливые и слабые… Плотный шелест потоков времени, тихий звездный полет в созвучиях миров… А мы — маленькие удивительные песчинки — звездочки, несомые этим теплым плотным шелестом. А кем еще мы можем быть в нем? — лишь звездочками.
А были еще какие-то совершенно фантастические поездки Девочки и Мальчика на длинном-длинном поезде с ярко освещенными окнами. Поезд этот был чудесным: он приносил их в волшебные земли, в места, которых на самом деле нет. Хотя где нет?
(«Да постой ты, это же, это же… Что же ты так? Ведь я сам всё это видел своими глазами. Ну да, Григорий, ты нам это и показывал: приносил репродукции картин Чюрлёниса». Она очень точно описывает их, но описывает так, как если бы сама оказалась внутри них самих, среди этих образов: вот «Покой», а вот «Сказка о королях», «Соната весны». Бедняжка. Ее Девочка почти уж поселилась в одном из этих волшебных миров».)
Девочка всегда хотела остаться, не уезжать. Это было как с дождем — всегда дословно повторяемо:
— Давай же здесь поселимся! Представь, как наши дети будут здесь играть…
Но Мальчик всегда произносил одну сакраментальную, якобы всё решающую, фразу:
— Нам пора, поезд ждать не будет.
Эта фраза действовала магически: Девочка начинала волноваться, мол, и в самом деле поезд уедет. И ни разу не подумала — а зачем нужно на нем уезжать?
Самохвалов натолкнулся еще на одну дословную фразу Григория:
— Вселенные сталкиваются постоянно. Но не разбиваются, а проходят друг сквозь друга, смеются и вместе играют. Каждый из нас может увидеть себя того, который в другой вселенной. Но долго смотреть на другого себя нельзя — душа надорвется.
(«Гриша, ты из вредности произносил перед бедняжкой все эти речи? Не похоже. А может… Может, она жила тем, что ты ей рассказывал. А сама в ответ могла рассказать только одно — вот эту историю Девочки и Мальчика».)
А иногда Мальчик приглашал Девочку на крышу их многоэтажки. Над крышей всегда было много-много звезд. Девочка всегда просила:
— Покажи мне Большую Медведицу.
Но Мальчик начинал рассказывать ей свою новую историю. Это были или почти достоверные сюжеты из жизни Григория (и Пимского), или сказки о чьих-то неведомых судьбах.
Была история о норвежском феодале («какие там еще феодалы?») Торне. У него большой просторный дом с уникальной галереей-коридором со множеством больших окон, выходящих на огромную белую равнину. Но дом этот пуст, в нем живет один Торн. Днем Торн сидит у больших окон галереи и смотрит в заснеженную даль — кого-то ожидает. А по вечерам, сидя у камина, пишет стихотворение. Стихотворение одно и то же — все те же семь строчек. И стихотворение у него всё не выходит. Не выходит последняя восьмая строка. И лист летит в огонь. И так много-много лет подряд: стихотворение и ожидание гонца, посланца, вестника. Потому что есть время и есть сердце. И оно любит и ждет…
А потом другая история, о юноше, приплывшем через большое синее море к своей возлюбленной. А на берегу вместо города, где она жила, — миртовая роща. В роще бродят олени и поют птицы. И юноша навсегда поселяется в этой роще, потому что в каждом новом рассвете над нею, над этим берегом ему видится улыбка любимой; в лунной дорожке ночью у берега — ее тихие шаги; в шелесте листьев — ее голос… И так юноша живет в этой роще, живет и не стареет. Он слагает удивительные прекрасные песни. И зовут его — Орфей. А возлюбленную — Мелодия.
Иногда же Мальчик приглашал Девочку в путешествие на воздушном шаре. Она таких путешествий боялась. Но храбрилась, мысленно себе говорила, что незачем быть такой дурехой, укоряла себя в боязливости, объясняла себе же, что ничего страшного в таком путешествии нет. Но в своих страхах Мальчику почему-то не признавалась. И вот они летят всё выше, выше облаков, сперва над белыми городами, истонченными высоченными зданиями, — и шпили пронзают облака, проплывают под самым воздушным шаром; затем они плывут над всегда спокойным лазурным морем; плывут в страну гор. Этих гор Девочка и боялась. Их воздушный шар оказывался таким маленьким и беспомощным среди исполинских громад.
Мальчик хочет подняться еще выше, чтобы посмотреть на горы сверху, но Девочка умоляет его не подниматься: там такое пугающее небо, такое фиолетовое, отчужденное.
И самым тихим, уютным местом, почти гнездом, оказывался всё тот же седьмой этаж в «их» подъезде, где по лестницам бродят невероятных пород собаки, подходят, здороваются; кошки ленивы, но при встрече тоже всегда поздороваются.
Марк вспомнил — тетрадь с «Романом» она дала ему уже во второй его приход. Он только вошел, а она быстро упорхнула в комнату и вернулась с толстенной тетрадью в коленкоровой обложке, протянула ему.
На лице смущение и испуг — она боялась расстаться с этой тетрадкой, но смущалась оттого, что не отдала ее сразу, в первый раз. Марк сказал:
— Так может, мне нельзя брать эту тетрадь? Тогда забери ее обратно.
Но она отступила назад, словно боялась, что он вернет тетрадь.
— Ну что ж, хорошо, я возьму.
Она сразу успокоилась.
А в конце повести Мальчик в одну из встреч говорит Девочке:
— Если придет дядя Марк и будет расспрашивать о нас, ты ему расскажи всё, что было, всё. Ему можно.
Бедная дурочка, своим «Романом» она рассказала ему о Григории.
Других напоминаний о том, что в этом мире когда-либо существовал молодой ученый, подающий надежды кибернетик и физик по имени Григорий Цареград, Марку найти так и не удалось.
В каждый приход Марка женщина с косичками ставила слушать пластинки одного и того же певца (речь идет о Петре Лещенко. — Прим. авт .), певшего в совсем другую эпоху, в Бухаресте, имевшего необычайную известность. Но после войны к нему явились Слуги Государства и человека не стало. Сгинул внезапно, навсегда. Песенки были милы и простодушны, и пел он также простодушно и тепло.
Спи, мое бедное сердце.
Спи, усни…

Глава двенадцатая

Этим утром дюк Глебуардус проснулся в скверном расположении духа и с сильной головной болью. Нет, на этот раз не шампанское и не шотландка были тому виной.
Дюк позвонил, и на звон, как всегда, будто из пустоты возник верный Самсон. Как обычно, дюк приказал кофе и утреннюю почту, да еще попросил принести из библиотеки тома сочинений Верова. И в ожидании задумался.
Известия из двадцатого были неутешительны. Двойник выдвинул совершенно нелепую и пугающую версию исчезновения Пима. Версия основывалась на приблизительном знании «Леса зачарованного».
«Да ерунда это, — думал дюк, — я-то, наконец, прочитал полностью. Что ж, «когда некто исчезнет из всех N миров… » Вот, Пим исчез в двух, это так. Так что ж выходит — эн равно двум, ведь большее нам неизвестно? Бред, однако».
В это дюк поверить не мог. Скорее, выходило другое. Символист Василий — вот загвоздка. Фигура сия была совсем неясна дюку. Глебуардус ощутил укол совести, ибо пили они с Пимом в тот роковой вечер вместе. Но кто ж знал? Кто мог предположить?
Да, тут определенно кроется загадка. И мысль перепрыгнула на Григория Цареграда, на эту дикую повесть нелепой Нины, на это странное… послание?.. предупреждение?
— Кофе, ваше сиятельство.
Глебуардус принял чашечку и перевел взгляд на серебряный подносик с газетами. Поверх вороха «Ведомостей», «Известий» и прочего лежал внушительный казенного вида конверт, опечатанный внушительными же красными сургучными печатями.
— Ступай, голубчик, принеси же и книги, — Верова старик захватить позабыл.
Самсон вышел. Дюк распечатал письмо. Писал давешний полковник жандармерии Кэннон Загорски, обращался к дюку в самых изысканных выражениях. Сперва полковник изливался в замысловатых извинениях «по поводу недостаточного проявления уважения к сиятельной персоне, продиктованного чрезвычайностью ситуации». Затем выражалась покорнейшая просьба еще раз побеспокоить его сиятельство. Предлагалось сегодня, буде такая возможность, посетить отдел Особых Расследований, присутствие коего помещается на Малой Бронной по адресу… «Полагаю, вы услышите для себя нечто небезынтересное. Полагаю также, вы по-прежнему принимаете участие в судьбе вашего друга, исчезнувшего столь загадочным образом. Искренне ваш полковник Загорски».
Пойти? Пожалуй, это имеет смысл. Позиция страуса в песке — не есть позиция.
И дюк кликнул одеваться.
Итак, беседа обречена была состояться. И она состоялась. Дабы не утомлять читателя, рассказчики сочли долгом опустить все малозначащие подробности длинного разговора, изложив его фрагментарно.
Итак, полковник Кэннон Загорски принял дюка в гостевом кабинете, именно предназначенном для создания вполне приватной обстановки. Никаких намеков на одиозность учреждения, а напротив — мягкие кресла, журнальный столик, массивный рабочий стол самого Загорски. Ковры. Камин.
Ну, наконец-то, ваше сиятельство! Рад, искренне рад, что вы верно истолковали мое приглашение. Прошу, располагайтесь, чувствуйте себя вполне… Да, разумеется. Понимаю, вы прежде всего обеспокоены именно судьбой вашего приятеля, приват-доцента Пимского. Разумеется, я введу вас в полный курс событий. Однако не это хотел бы сделать предметом нашего разговора. Да, именно тщу себя надеждой заинтриговать вас, дюк. То, о чем я собираюсь рассказать, не сомневайтесь, приведет нас с вами к разрешению загадки Пимского. Нет-нет, увольте, не сразу, никак не сразу. Позвольте, какой допрос? Напротив, вполне приватно. Не желаете ли кофе? коньяку? мусульманскую сигару?
Полковник вопросительно глянул на дюка, но тот лишь вскинул брови, и Загорски моментально понял — на эсклюзивность дюк не идет, желает остаться вполне в официальных рамках.
Загорски вздохнул и перешел к делу.
— Итак, ваше сиятельство, я хотел бы ознакомить вас с некоторыми… э-э… не вполне известными широкой публике аспектами нашей деятельности. Говоря «нашей», имею в виду прежде всего учреждение, в коем имею честь служить, а в особенности отдел Особых Расследований. Но не только и не столько.
Полковник говорил четко, напористо. Практически без обычного легкого акцента. Глебуардус усмехнулся:
— Забавно, полковник, право же, забавно. Полагаете, мне должны быть интересны ваши жандармские дела?
— Смею вас заверить — да.
— Неофициально? Конфиденциальную информацию? А потом это послужит законным поводом к шантажу и эксторции.
— Поверьте мне, то, что я имею сообщить вам, стоит того, чтобы рискнуть. Вы ведь любите риск?
— Положим…
— Кроме того, дело не имеет касательства ни к политике, ни к чему иному, годному для шантажа. Вашего слова будет достаточно, дюк. И потом, не забывайте об исчезнувшем приват-доценте. Речь пойдет о некой могучей тайной организации, впрочем, покуда гипотетической. Оговорюсь еще раз — организации не политической, не масонской, не сектантской и даже не вполне организации. Речь пойдет о тайном Сообществе Измерителей. А это, доложу я вам, право же, похлеще всех масонских лож, взятых вкупе с террористическими кружками, — Загорски сделал паузу и посмотрел на дюка еще внимательнее. Казалось, он ждал определенной реакции на свои слова. Тщетно.
Дюк с невозмутимо скучающим видом извлек из внутреннего кармана портсигар, раскрыл и предложил:
— Угощайтесь, полковник.
— О-о! Ацтекские? Это ведь нынче огромные деньги.
— Именно.
— Благодарю вас, дюк. Полагаю, о Сообществе Измерителей вы не слыхали.
— Нет. Не слыхал. И что они эдакое измеряют, чтобы ими заинтересовалось ваше ведомство?
— Вот, — Загорски картинно воздел перст и, описав им дугу, значительно указал вниз, под стол. — Вот здесь, ваше сиятельство, мы и переходим к главному.
— Если можно, соблаговолите брифли.
— Как вам будет угодно, ваше сиятельство. Итак. Современная наука, как известно, берет свои истоки от Паскаля и Галилея. Блез Паскаль измерял в храме частоту колебаний маятника по пульсу на своей руке, Галилео Галилей — скорости падения различных тел. Даже Архимед измерял.
Уловив неудовольствие на лице дюка, Кэннон пояснил:
— Я уже имел честь доложить — мы подойдем к интересующему вас аспекту. Понимаете, тема довольно деликатная, требующая определенных умственных усилий.
— Забавная дескрипция. В таком случае позвольте полюбопытствовать — вы причисляете Архимеда, Паскаля с Галилеем к этим вашим?..
— Нет, конечно, нет. О Галилее думать подобным образом и вовсе кощунственно. Все-таки пострадал от современных ему тайных служб. Но судите сами, дюк, наука не может оставаться наукой безо всяких измерений. И не только наука. Без измерения не построить дом, не сшить мало-мальски приличный костюм. Но наши Измерители желают всё выхолостить, оставить лишь измеряемое и измеримое. Хотят, чтоб мы о причинах мыслили исключительно через всевозможно мыслимые измерения. Совершенно как если бы о листе бумаги мы мыслили не иначе как о фрагментах, на которые его возможно разрезать.
С этими словами полковник демонстративно взял со стола ножницы и методично разрезал лист хорошей гербовой бумаги. Взглянул многозначительно на дюка. Сложил вновь плоскость листа из этих же самых фрагментов и продолжил:
— Что же в таком случае оказывается причиной мира? Измерение, каковое более нет возможности воспроизвести. Вы знакомы с понятием функции?
— В общих чертах…
— Советую познакомиться, интересно, знаете ли. Представьте — в момент времени мира, э-э, нулевой момент, еще невозможно было измерить ни вес вещества, ни его состав. Но можно было измерить что-то другое, чего мы в этом мире не наблюдаем. А уже из этого измерения в следующий миг, скажем, в момент «единица», оказалось возможным произвести измерения и массы вещества и разложить его на фракции. Надеюсь, я пока доступно излагаю?
— Однако. Кто ж таков наблюдал время Творения?
— Ну, это умозрительные построения. Я хочу показать одну важную мысль: мир для Измерителей — само измерение, описание. Кто-то впервые измерил что-то, из этого «что-то» родилась возможность измерить еще что-то…
— Путано излагаете, полковник. Впрочем, кажется, понимаю, куда вы клоните. Вы полагаете, мир для этих пресловутых Измерителей — запись в большой амбарной книге, столбец цифири.
— Браво, герцог, — загорелся Загорски.
— Да вы курите, курите, голубчик. Незачем прятать сигару, что я вам презентовал. Если будет угодно, ссужу вас ими неограниченно, поверьте, меня это нисколько не затруднит. Но при одном непременном условии — уж если вы взялись интерпретировать мой титул на русском языке, извольте называть меня князем, мы не в Галлии, знаете ли.
— О, само собой! Но как вы элегантно это оформили — в виде амбарной книги! От себя позволю одно-единственное уточнение: и амбарная книга в свой черед суть измерение-запись. Понимаете? Запись в записи… Измерители — древнее Сообщество. Оно глубже и прочнее любой конспиративной организации.
— Даже прочнее общества бомбистов?
— Вне всякого сомнения.
— Тогда, что ж, не умея прижать тех, вы беретесь за этих?
— Вы сами, князь, прекрасно понимаете, что есть побудительные мотивы политического порядка, а есть всемирного, — поморщился Загорски.
— Ого. И на что же покушаются эти супротивники, эти мерзкие дестройеры? Эти неуловимые хармеры? Рэкеры эти беспощадные? — Произнося саркастическую тираду, дюк нимало не улыбался и не выказывал сколь-нибудь заметного оживления на лице.
— Желаете конкретно, дюк? Что ж, извольте. На дух нации!
— Мелко. Даже не смешно, полковник. С подобным успехом можно развивать разговор об инородцах. Кажется, по версии вашего учреждения именно последние являются главными погубителями духа нации?
— Хм. Это официальная позиция представляемого мною учреждения. И она полезна для нас с вами, князь. Посудите сами, пока мы говорим о нашей борьбе с анархистами-террористами, революционерами, в том числе с инородцами, Измерители не догадаются, что настоящий объект нашей борьбы — они, Измерители.
— Но, позвольте, какой именно нации дух вы охраняете?
— Русской. Понимаю вашу иронию, дюк. Если б мы с вами жили в старушке Англикании, то англицкой. Другого нам, увы, не дано. Они действуют глобально. А мы расчленены, государственная политика не дает нам средств объединить усилия всех Особых служб. Ну да ничего. Я им и здесь на хвост пуд соли насыплю. Ведь что противно Измерителю? Его мучительно раздражает всё, что не берется в клещи логики, всяческое разнообразие, противоречия красок, отсутствие схем. А вот как он прочистит нам мозги от немотивированности да наполнит их холодной, всё поясняющей схемой — вот тогда наши душеньки и плакали. Вот так, мой дорогой князь.
— Красно излагаете, столь релиабильно, словно видели пресловутых супостатов воочию.
— Видел ли? Видел! И вы должны со мною согласиться, что нашему способу доверять можно. Я видел их как бы во сне. Что увидел? Структуру, воспитание ума, порядок. Мы с вами образованные люди и должны различать «порядок рабов» и «порядок свободных»…
— У слуг дьявола железная дисциплина и никаких страстей? Эту идею вы можете вынести на публичное обозрение, полковник, не сомневайтесь, она будет иметь успех. Однако забавные у вас сны, полковник.
— Когда вы ироничны, дюк, тогда-то вы недалеки от истинного. Царство дьявола — разделенное царство. Есть там и порочные разнузданные типы — эти, очевидно, и друг с дружкой воюют, и нас искушают. А есть вот такие — с железной дисциплиной, с железной волей. И есть не «там», о чем вы, вероятно, подумали, а здесь, на земле, среди нас.
— Столь глобальные конклюзии на основании одного лишь жандармского сна? Полковник, я всё больше убеждаюсь, что нам не о чем разговаривать.
— Не из одних лишь снов. Имеются более радикальные средства. Впрочем, я оговорился, утверждая, что Измерители здесь, среди нас. Покорнейше прошу прощения. Среди нас их нет. Они на Земле, но не среди нас, а иначе.
— Что же, вы им отводите резервации где-нибудь в недоступных местах планеты?
— Отнюдь. Посудите сами — добраться можно куда заблагорассудится, прогресс предоставляет нам соответствующие транспортные средства, да и Измерителям крайне желательно быть всюду, где есть мы.
— Но таким образом вы впадаете в контрадикцию с самим собой и понуждаете меня выслушивать ваши нонсенсы.
— Не горячитесь так, князь. А вообразите, что время нашего мира — суть кадры кинопленки. В каждом четном кадре — мы. А в каждом нечетном — они. Понятна картина? Если я не ошибаюсь, числится среди ваших знакомых, как его, гений синематографа? Анархо-индивидуал этот, Иван Разбой.
— Не вам, Загорски, судить о гениальности моих друзей. И просто о гениальности — не вам. Вы изрядный фантаст, полковник. Русский Жюль Верн на службе в жандармерии. Представьте, какая недурственная могла бы получиться беллетристическая стори. Вообразили?
— А вы не задумывались, почему именно Россия первой изобрела синематограф? И практически сразу же — в цвете.
— Синематограф? Слово-то галльское. Некие Люмьеры изобрели.
— Да нет же! Люмьеры перекупили идею у нашего бывшего коллеги, предателя, к прискорбию, стоявшего у истоков открытия. Впрочем, история эта — для иного разговора. Мы, русские, потому и изобрели кино, что более иных галлов и прочих знаем, кто таковы Измерители и как с ними возможно сражаться. Видите ли, дюк, изменяя соответствующим образом скорость хода киноленты, а именно — производить съемку наивозможно быстро, а воспроизвести фильм вполне обычно, мы можем зафиксировать те моменты времени, в которых обитают Измерители, «нечетные», так сказать, кадры времени. Теперь поверили?
— Полковник, ведь я же не дурак, не так ли? Вы должны отдавать себе отчет, что покуда я соображать не разучился. Одно дело — философическая аллегория времени и киноленты, совсем другое дело — сама кинолента.
— Разумеется, князь. Однако дело заключается в том, что если очень быстро крутить «ручку», можно достичь столь мелких, наимельчайших интервалов времени, приходящихся на каждый кадр ленты, что эти интервалы и окажутся наимельчайшими интервалами времени нашего мира, мельче которых быть не может. И тогда станет возможно разделить их на четные и нечетные и отснять как те, так и эти.
«Марк бы это назвал квантованием времени. Пожалуй, Марк, беседа эта будет для тебя небезынтересна».
— Полковник, но ведь современная наука покамест не открыла дробность времени, равно как и дробность пространства. Это недоступно инвестигации, даже сколь-нибудь приблизительной.
— Мы должны идти быстрее науки. Обстоятельства таковы, что не терпят малейшего промедления.
— Кто такие «вы», в конце концов?
— Кто такие «мы»? — Кэннон выдвинул ящик стола и извлек оттуда папку с делом. — Вот-с, не изволите ли ознакомиться? Это досье на вас, мой дюк. Заметьте, досье собрано не Жандармским Управлением и не полицией. Замечательное досье, не находите? Таких документов в официальных учреждениях не готовят, не та в учреждениях квалификация.
Глебуардус бегло пролистал дело. В папке содержались подробные описания некоторых эпизодов его собственной жизни, в которых кроме него, да иногда Пимского, никого более и не было. Был, правда, один раз Иван. Кто же в таком случае мог донести? Разве что сам на себя. Видеосъемка? Скрытая камера? Какое там… Мы пока еще не в двадцатом столетии.
— Занятное чтение, не находите? Могу поспорить, вас весьма интригует метод снятия информации.
— Вы даже не представляете, полковник, что меня сейчас интересует. Могу держать пари, полковник, что шею вам сверну не более чем за пять секунд.
Спокойствие, с которым это было произнесено, не понравилось полковнику.
— Боюсь, здесь с вами, князь, держать пари смертельно. Ибо вы себя в Морскую Войну зарекомендовали, командир батальон-кортежа «Смертный Ужас». Поэтому спешу разъяснить. Сон — вот наш главный козырь в получении информации. Через сон можно совершенно невозбранно наблюдать самые интимные и скрытые события, свершаемые в этом мире. Верьте мне, дюк. Хотя, когда у вас в руках такое досье, не верить мне в высшей степени неразумно.
Глебуардусу показалось, что именно такого ответа и следовало ждать. Опять необычные свойства сна. На этот раз чудеса сновидений показывает полковник жандармерии. Кажется, что весь мир вращается вокруг сна, словно вокруг своей тайны.
— Да нет, как раз разумно. А впрочем, полковник, как у шулера, в рукаве всегда обнаруживается запасная колода.
— Князь, мы с вами уже пересекли ту черту, когда возможно было скрывать и таиться. Теперь всё начистоту. Я не играю краплеными картами и скрывать мне от вас нечего, да и незачем. Перед лицом несомненной и безжалостной угрозы со стороны Измерителей нам никак не сростно играть в кошки-мышки и прочие варварские игры.
— Мило заговорили, полковник. Тогда вот что, пожалуй. Извольте доложить всё, сейчас и без намеков на скрытые резоны.
Полковник произнес внушительную лекцию. Оказалось: Платон боролся с измеряющими, полагая, что геометр, оперирующий наглядными приспособлениями, — ремесленник, а не ученый. Аристотель тоже боролся. Вообще, все древние философы боролись. А быть ученым, не являясь философом, по их мнению, никак не возможно. Это уж потом яд проник в члены организма науки вследствие девальвации философии. И пошло-поехало.
Зачем Измерителям это нужно? Чтоб наука, исходя из измерительных предпосылок, когда-нибудь открыла способ проникновения мира-времени Измерителей в наше время-мир, в наши четные кадры ленты времени. И тогда Измерители установят свое владычество повсюду, во всем времени. А мощь их — поболе человеческой. Покуда она сдерживаема самим устроением времени. Но тем не менее они давно научились влиять на наши умы, избранные умы, умы эпохальные. Однако вторгаться телесно в наш мир, мир четных кадров, не могут, пока не могут. Для этого необходимы с нашей стороны некие, никому покуда неизвестные действия, направляемые ими. С этой целью они должны подвести земную научную мысль к некоему роковому открытию и надоумить людей использовать сие открытие. К этому и идет дело. Мы же, антиизмерители, не можем воспрепятствовать их воздействиям на мысли творцов науки, тем более что мы заранее не знаем — кому придет в голову та или иная свежая идея, приближающая то самое роковое открытие. Такие вот пироги с ягодой-морошкой.
Как боремся? Проникаем мыслительно, во сне, в кадры Измерителей и подсматриваем. Во сне настоящих трудностей с четностью временны х интервалов нет и не будет. А мы умеем видеть сны, дюк, уж поверьте. Как можно доказать, что Измерители не проникли в мой разум? Есть способ. Довольно неприятная и болезненная процедура. Мы ее проходим каждую неделю. И вам отныне придется. Да, отныне вы один из нас. Вы же понимаете, что просто так вас теперь отпустить мы не имеем права. Иначе Измерителям достанется такой ценный подручный.
И вот теперь вам всё касаемо приват-доцента Пимского должно стать ясным. Пимский когда исчез? Нет, не ночью, а во сне. Только во сне стирается грань четности кадров времени.
— Предположим. Как я понимаю, вы излагаете о проникновении мысли спящего за эту грань. Но субстанция, тело то бишь, как может совершить это?
— А что такое тело, субстанция, как не особое состояние мысли?
«Что-то в эдаком роде я слыхал. Но от кого и при каких обстоятельствах?»
— Поймите, дюк, всё говорит за то, что мерзавцы изобрели-таки способ проникновения в нашу субстанцию. Теперь они могут забирать вещественные объекты отсюда — разумные, могущие спать объекты…
— Не рекомендую так бездушно о моем друге.
— Но сами сюда входить не могут, о чем я вам только что докладывал. И вот представьте себе, что будет, если они похитят отсюда всех нас, антиизмерителей. Катастрофа! Исчезнет последняя надежда человечества избежать вечного рабства!
— Но почему именно Пимского?
— Вы и сами прекрасно сознаете. Потому что спал он весьма необычно, ваш Пимский. Жаль, очень жаль, что мы им заинтересовались столь поздно и так поверхностно. Много тайн унес он с собой. Теперь вы должны со всею остротой понять — насколько вы необходимы нам, человечеству. Вы один знаете такое о Пимском, что никому другому не узнать вовек.
— Увольте. Вы вполне можете обойтись собственными средствами, этим вашим особым родом сна.
— Не можем. В голову к вам залезть мы, увы, не в силах. Прошлое увидеть во сне? Но наши возможности подробного изучения прошлого во сне ограничены. Большими временными интервалами мы можем сновидеть только настоящее.
— Позволю себе отвергнуть ваши предложения. Взамен могу обещать полную конфиденциальность нашей беседы. А что до «измерителей» — так незачем и беспокоиться. Как только они заберутся ко мне в скаллбокс, — дюк постучал пальцем себе по лбу, — вы же немедленно всё и распознаете.
— Нет. Не так всё просто, князь. Во-первых, мы нуждаемся в вас. И нуждаемся как в искреннем нашем соратнике. А во-вторых…
— Достаточно первого — вы, само собой, не отпустите меня.
— Вот видите. Если что — повесим на вас дело «об изощренно-циничном убийстве приват-доцента Пимского». Если благодаря августейшему покровительству вы погасите неминуемый скандал с непредвиденными для вас последствиями, прибегнем к более радикальным мерам.
— Это-то я и хотел от вас услышать. Теперь могу прямо заявить, полковник, что смерти я не боюсь, а равно всякоразных мыслимых телесных мучений. Раз вы во мне так нуждаетесь, предлагаю следующие правила наших отношений. Иных правил, полагаю, предложить не смогу. Так что соглашаться придется вам, милейший. И немедля. Первым делом вам надлежит принести извинения за ваше свинское хамство. И встаньте, полковник. Встаньте, вы разговариваете с наследным дюком, полномочным тайным государственным советником и членом Военной Коллегии!
Полковник дико изменился в лице. Багровое пятно стало расплываться по лицу, от лба к шее. Полковник медленно поднялся из-за стола и…

Сиос

Сиос — «звучащий» язык гиперборейских манускриптов. 
Лист манускрипта гипербореев скорее напоминает картину, написанную талантливым ребенком, — замысловатое переплетение бегущих в разные стороны и снова встречающихся разноцветных линий на белом листе. Линии семи цветов радуги вьются вокруг горизонтальных черных линий, образуя суть, полифоническое звучание написанного. Линии цветов радуги — звучащие линии. В тех местах, где они пересекаются друг с другом, — рождается звук. Один и тот же звук может звучать по-разному в зависимости от того, в каком смысловом слое он читается, с какими и со сколькими линиями в узле пересекается этот цвет. Но и один звук может записываться по-разному, разными узлами — объяснить это еще сложнее. 
Письмо гиперборейского манускрипта создается наложением всё новых смысловых слоев — линий, узлов на уже написанные слои. У каждого смыслового слоя свои узлы на общей белой линии. Но один и тот же узел может принадлежать сразу нескольким смысловым слоям, если в нем сходятся линии от узлов разных слоев. И в зависимости от того, в каком смысловом слое читать этот узел — такой звук он и породит, один узел может издавать несколько звуков. 
Когда гиперборейский текст читается — то «снимается» с листа мелодия одного избранного для прочтения смыслового слоя. И, воспринятая, мелодия звучит в душе, порождая движение смысла в разуме — текст под неё, звучащую в душе, творится читающим по ходу чтения, его собственными словами. На первой странице манускрипта обычным линейным черно-белым письмом обозначены элементы, привязки того места, эпоса, города — словом, мира, которому посвящен текст; узнаешь «сцену», «картины», «декорации», относящиеся к манускрипту. И, зная это, уже можешь читать «звучащее» письмо, рассказывать сюжет выбранного смыслового слоя. 

Глава тринадцатая

Мастер Ри открыл глаза. Странник Фью уже сидел перед костром и натужно раздувал еле тлеющие угли. Здесь, на вершине этого небольшого холма он ухитрился соорудить под ветвями одинокой, истерзанной ветрами и непогодой сосны нечто вроде навеса.
Хорошо лежать на сухих ветках и смотреть на безудержный ливень, разгулявшийся над мрачной равниной. Мастер Ри любил дождь.
Он смотрел на колышущуюся завесу воды и слушал негромкое бормотание ливня. «Полежи еще, Мастер Ри, подремли, пока я смою пыль с дороги, по которой тебе идти, — уговаривал дождь. — Сейчас я умою мхи и травы, листья и ветви, камыш на болотах. Подремли, я скоро…» Так говорил ливень.
Спокойно было лежать, слушать сырой напев капель да пыхтение странника над углями.
— Ага, проснулся, — отдуваясь, повернулся странник к Мастеру Ри. — Слушай, рыцарь, может нам сегодня никуда не выступать? Смотри какой дождище. Еще до тропы не дойдешь, а уж до нитки промокнешь. Переждем?
Мастер Ри повернулся на бок, посмотрел на фигуру странника, на костер, от которого уже тянуло теплом, на туманную занавесь дождя. «Я скоро, я уже скоро. Вот только эту травинку омою, вот только с этой ветки пыль уберу, вот только…», — озабоченно бормотал ливень.
— Фью, — сел Мастер Ри. — Чем же мы займемся?
— Есть чем заняться, — ответил странник.
Он извлек из-под вороха веток и поставил перед рыцарем ларец, который вчера Мастеру Ри вручил посыльный от магистрата гиперборейского града.
— Древняя вещь, — с уважением сказал он. — Эта вещь тебе дадена самими гипербореями. Теперь я вижу, они многое предусмотрели, тысячелетия назад. Открывай.
Мастер Ри не спеша рассматривал ларец. Крепкий был ларец, хорошо сработанный и не без изящества. По окантовкам серебристого металла проступал тонкий узор. В крышку была вделана отлитая из настоящего червонного золота древних пластина. «Манускрипт Верных» — было начертано на ней древнелатинскими буквами. А на месте замка был просто квадрат гладкого металла. Без всякой замочной скважины.
— Вижу, дело это мудреное, — истолковал молчание Мастера Ри странник. — Пока суть да дело, заварим чаю. В такую сырость даже рыба в пруду начинает день с доброй кружки крепкого чая.
Иканиец возражать не стал. Они занялись завтраком. А дождь всё шел да шел. Время на этой равнине, казалось, остановилось. И лишь в двух путниках оставалось его биение.
Странник отставил чашку и вновь вернулся к ларцу.
— Рыцарь, ты попробуй приложи к этому замку палец, что ли.
Мастер Ри последовал совету странника, приложил палец к металлическому квадрату на месте замка — щелкнули пружины и крышка приоткрылась. В ларце оказался увесистый том в деревянном, убранном в серебро переплете. Пыль, эта вездесущая, всепролазная злодейка тонким слоем лежала прямо на фолианте. И больше ничего.
— Так я и знал, что там книга, — обрадовался странник. — Дай-ка сюда.
Мастер Ри взял в руки небольшой, но тяжелый манускрипт. Протянул страннику, но тот возразил:
— Сперва раскрой, погляди.
Иканиец открыл манускрипт на первой странице — перед глазами возник странный орнамент, начертанный вьющимися цветными линиями по желтому пергаменту. Он улыбнулся и начал читать:
— Здравствуй, дорогой Мастер Ри. Давно собиралась тебе написать это письмо, но никак не находила времени. Всю весну стояла прекрасная погода, и многие травы уродились на славу…
Мастер Ри поднял голову — странник беззвучно смеялся.
— Бери, Фью, может, ты сумеешь разобрать это письмо древних.
Странник долго изучал манускрипт, неспешно перелистывал страницы, иногда возвращался к уже просмотренным.
— Писано в сто седьмой год со дня основания Града Городов Гиперборейских, — сказал он и вновь умолк, всматриваясь.
— Различается немногое, — наконец оторвался от книги старец. — Нелегко читать гиперборейские книги. Речь идет о городе. Великий город, прообраз первых городов, что строили эти странные, называвшие себя гипербореями. Легенда говорит — вокруг их городов возникали первые княжества и королевства. Но гипербореи строили не королевства, а свои города. Знаешь, что на их языке значит слово «город»? «Улитка, ползущая по горе». Соединение миров, — странник бережно перевернул страницу. — Вот, рыцарь, слушай:
«Город этот выстроен был третьим. Место избрано для него было — пологий склон высокой белой горы». Тогда, во времена Первых городов, все горы были белые. «Когда смотришь на него от подошвы — перед глазами город-гора, в небо устремленная. У зрящего с вершины — крыши домов ручьями стекают в долину реки…» Дальше две страницы про то, что видится, что скрыто в городе. Планировка, архитектура, смысл ее. Я ищу линии предсказания — да только поди отыщи.
Странник склонился над книгой и вдруг хлопнул себя ладонью по лбу.
— Эх, старый дурень. Вот же они, эти линии, в философском слое спрятались! Теперь слушай внимательно.
«Иной город перед собой видишь. Обойди стороной город сей, усталый путник, ибо не найдешь там достойного ночлега и приюта, а будешь обманут. Если, движимый храбростью или безумством, войдешь — тогда берегись. Всё здесь обман и всё ложь. Город сей — суть зеркало: отражение живого в мертвом, истинного в ложном. Дома и площади — зеркало, окна и крыши — зеркало, плиты мостовой и самое небо — всё суть зеркала, и не разбить их, не пересилить злого чародейства. Горе дерзнувшему всмотреться. Этого и ждет одинокое, в тоскливой злобе затаившееся за зеркалами существо. Оно незримо и бессильно в мире, оно обречено на созерцание зеркал, а зеркала эти — его паутина. Его скудная доля — ждать, пока некто не войдет в город. Он войдет и глянет на стены города, и стены отразят всмотревшегося, и хозяин города вберет в себя сущность всмотревшегося и сам явится из зазеркалья, одев телесный состав всмотревшегося во всех сущих мирах».
— Ага, — прервался странник.
И вновь неторопливое перелистывание.
— Вот, рыцарь, еще: «Воистину печальна участь всмотревшегося. Канет он в бездну зазеркального навеки. Вошедший же в мир — безвозвратно ввергнет мир в пучину Ужаса». Так гласит предсказание, сокрытое в философском слое. Но, рыцарь, философия в предстоящем деле тебе не очень-то поможет. Сейчас разыщу линии предсказания в слое сражений. Вот они идут-вьются. Их три. Вот первое — белое. Я не буду его тебе читать, рыцарь. Это тебе ни к чему заранее. Вот — серое. Это я тоже читать не стану. Оно сейчас и мне не ко времени. Гипербореи пометы оставили особые — для чьих глаз писано. Для тебя, рыцарь — черное. Уж не обессудь, не мне перечить указаниям гипербореев.
Странник положил манускрипт в ларец, поднялся с камня и стал рассматривать размытый горизонт. Дождь всё не стихал.
Встал и Мастер Ри, огляделся — всюду простиралась серая равнина, и не было на ней даже силуэтов исполинских башен. Рольнодора не было.
— Города нет, — сказал он.
— Нам надо идти туда, — странник показал в сторону, где на горизонте смутно маячили то ли очертания гор, то ли сплошные свинцовые тучи.
— День пути, — прикинул расстояние Мастер Ри.
— Можем выступать, рыцарь. Ты готов?
Мастер Ри глянул на странника и усмехнулся — тот выглядел неважно, как давеча с черным всадником.
— Ты хотел устроить сегодня привал. Я согласился. Да и выступать лучше с рассветом. А пока побеседуем. Расскажи, что знаешь о Железном Гроне.
— О Гроне? Можно. Не единожды мой путь пересекался с путями подвластных ему существ. Кто для меня Железный Грон? Я вижу его как судьбу. Такова уж природа моего зрения: судьба — самый интересный путь, путь путей. Железный Грон — судьба, но судьба не его, Грона, а того, на кого обратились его черные помыслы. Несчастный и не заметит, как избудется его настоящая судьба, заменится подменой судьбы. А тот, кто войдёт в город Железного Грона, станет воплощением самого Железного Грона. Но покуда этого не произошло.
— Об этом и говорит Манускрипт Верных?
— Именно Манускрипт я тебе и трактую. Манускрипт, рыцарь, описывает город в разных смысловых слоях. Так вот, покуда этого не произошло, Железный Грон проявляет себя в нашем мире как бестелесная сила, орудующая щупальцами — искаженными судьбами смертных. Но не только. Он искажает природу разных сущностей. Вспомни лес, где тебя скрутило. Грон насылает призраки и наваждения, или таких, как тот железный монстр, что хотел меня зарубить топором.
— Что ты скажешь о Короле Артуре? Он держался странно. Я выступил в поход, лишь вняв голосу Иканодзу. Король же показался мне безумным.
— Да, это и есть искаженная судьба. Благородный рыцарь, спаситель бретонских земель от свирепого дракона, Король Артур превратился в жалкое существо. Он пытался заколдовать тебя, рыцарь?
— Наверное пытался. Но не смог и приставил ко мне чародейское создание.
— Означает это, что Железный Грон давно тебя высмотрел и послал за тобой государя Камелота. Дурная весть, рыцарь. Но из твоих же уст я услышал и добрую новость — сам дух Иканои предвидел твой путь, рыцарь, и приготовил тебя. Теперь я точно знаю, что веду того, и Манускрипт Верных — твой.
— Скажи еще, странник, как может существовать Железный Грон, не имея тела?
— Рыцарь, зришь в корень. В Манускрипте говорится про зеркало и про зазеркалье. Но я тебе проще скажу — есть темная сила, она разумна и она действует. Одно скажу, рыцарь, помни о белом предсказании. Оно есть. И на него все мои надежды, что не одолеет тебя Железный Грон. Ну а что будет тогда с ним самим — о том умолчу, извини, рыцарь.
— Фью, почему ты не пошел в Рольнодор?
— Потому не пошел: чувствовал, тебе будет дан выбор. Я же тебе говорил, не для меня этот город, на моем пути его нет. Да вот, рыцарь, заболтался я, устал. Может, пообедаем? Самое время.
После обеда странник лег подремать под непрекращающийся шелест дождя. Казалось, ничего его на свете больше не интересует.
— Фью! Мне придется тебя потревожить, — растолкал его через некоторое время катанабуси.
— Ну, — сонно заворочался странник. — Ну?
— Расскажи мне о гиперборейских городах.
— О городах? Знаю немногое. Строили они города. Их назначение было — соединять несоединимое. Гипербореи в них не жили, потому что строили для людей. Но люди в тех городах жить не смогли. А почему не смогли? Это я могу понять. Судьбы людей оказались омрачены. Да и сами люди с тех пор измельчали. А хороши были города, поверь мне, рыцарь. Каждый имел свой смысл, свое предначертанье. Каждый мог изменить жизнь народов. Понимая, что очистить омраченные судьбы не в их власти, гипербореи ушли. Перед уходом они построили два последних города. Один ты видел — это Рольнодор, город Последней Надежды. А в черных скалах стоит Инод-Истон — город Роковой Битвы. О нем-то и повествует Манускрипт Верных, ибо они стояли у истоков этого замысла.
Странник встал, отряхнулся и сказал:
— Завари напитка катанабуси, иканиец. А я буду читать Манускрипт.
Странник снова долго листал пожелтевшие страницы. Снова искал нужный слой, сочетания узорчатых линий. Наконец зачитал:
— «Он будет без судьбы. Он подлинный хозяин города. Город будет его. И став Хозяином, он, без судьбы, оживит город. Город сдвинется, разовьет свои витки. Станет всей землей. Шагнет в иные земли и станет больше земли. Станет многими землями и посягнет на небеса. Как Великая Улитка, из мириад земель он взрастит свою раковину, заключит в себе целиком мир миров. Так из не-судьбы обратится во все-судьбу. Велики будут его мощь и неделимая ни с кем радость».
Странник закрыл книгу:
— Даже сейчас еще не поздно вернуться, рыцарь.
— Так сказать, тебе Верные пометы оставили?
— Много миль мы с тобой прошли, иканиец, но как увидел я тебя у Хозяюшки — тайной, так ты ею и остался. Ты в точности угадал то, что прочли мои глаза, но о чем умолчали мои уста, словно тебе открыта дверь в земли гипербореев…

Проснулись рано утром. Стояла промозглая сырость; дождя не было. Изо рта валил пар. Заварили настоящего чайного напитка катанабуси. Выпили по чашке и наполнили фляги. Свернули лагерь.
Спустились с холма и устремились едва заметной неверной тропкой, петляющей в болотах. Под ногами чавкало и хлюпало.
К полудню приблизились к первым безобразным отрогам. Обедали в камышах озерца, растекшегося бледным зеркалом у подножья черных скал.
Черные скалы встретили тоскливым предчувствием сумерек и тяжелым шорохом ветра. То были вздохи, жалобы, бормотанье и безысходные тяжелые удары, как будто узник бьется в глухую стену острога.
Они стояли в расщелине между двух черных глыб. Этой расщелиной начинался подъем наверх. Мастер Ри поднял голову и негромко заметил:
— Он как в Манускрипте Верных.
— Железный Грон? Да, он и есть — первозданный хаос.
— Нет, город.
— Город? — удивился странник и обвел взглядом россыпи скал. — Скалы кругом. Ничего боле. — Идем.
Выбравшись на плато, Мастер Ри разглядел город. Он действительно напоминал огромную улитку, ползущую по склону. Ползла ли она вверх или, за много сотен лет достигнув вершины, спускалась вниз, к подножию?
Город — серое пятно среди однообразного сумрака черных скал. Казалось, настойчивая и точная рука прошлась тупым долотом по контурам гор — и на их месте образовалась иззубренная дыра, путь в никуда.
Шли по-прежнему молча. И только когда подошли к черным воротам, странник остановился, словно мог их видеть, и сказал:
— Вот и всё, рыцарь. Дальше твоя дорога лежит вверх по склону, среди мертвых камней, к славе или забвению. А моя дорога здесь заканчивается.
— Прощай, Фью.
— Не знаю, прощаться ли, или, может, еще встретимся. Если вернешься собой — Мастером Ри.
Запертые наглухо ворота дрогнули, створки разошлись в стороны. Мастер Ри вошел в город.
Дальше его движение нам проследить невозможно. Два мира сошлись в нем — мир Солнца и не-мир. Что-то незримое и недоступное возникло, проявилось в Мастере Ри. Возник воин Солнца.

Солнце. Сквозь листву деревьев — живой солнечный свет. Он струится на поляну. Снопы света в кронах деревьев.
Учитель только что закончил биться на мечах со своим товарищем. А сейчас говорит:
— Это не искусство, Мастер Ри. Оно ничто. Ты ничто, я ничто, все мы ничто в этом мире перед его Солнцем. Солнце Мира вторгается своими потоками, струится сквозь нас. Смотри, как потоки его лучей вихрятся, охватывают нас, играют с нами. Разве мы не дети в потоках света? Не сила нашего духа ведет нас в бою. Здесь, на земле нашего — ничего. Ибо всё — Солнце.
Учитель обратился к друзьям:
— Покажите, что есть на самом деле.
Они сошлись в поединке.
— Смотри. Это двое, объятые Солнцем.
Мастер Ри смотрел как зачарованный малыш. Это были двое незнакомых существ, двое неведомых детей. Они ступали по снопам света, свет струился сквозь них. Они были погружены в живой шар света. Объятые Солнцем. Они были частью играющих солнечных вихрей. Солнце было изобильно, оно почти растворило их собою. Они сливались с вихрями света.
— Невозможно человеку совершенствовать и укреплять себя — всё это ничто перед Солнцем Мира. Оно тут же растворяется, стоит Солнцу глянуть на человека. Только познание сути, несомой Светом, истинно созидает наши души — Солнце превращает нас в иных, новых существ. Смотри, эти двое сейчас в Солнце, в познании. Сейчас они непостижимы для нас, стоящих в стороне. Есть единственная реальность — Солнце Мира. Оно светит во все миры. Оно светит в тебя. Если ты это видишь — значит, Солнце уже в тебе. Ты — луч Солнца. Ты будешь ступать по снопам Света, сквозь шар Солнца. Всю жизнь сквозь Него, всё ближе к центру. Солнце пронижет даже самые простые твои дела. Лучи потекут сквозь тебя, откроют тебе истинный смысл каждого события. Они станут твоим пониманием. Ты будешь просыпаться — свет будет переполнять тебя. Ты будешь встречать людей — свет будет заливать вас. Ничего не останется здесь смертному человеку. Всё будет у Солнца. Солнце выхватит тебя из буден, одарит полнотой вихрящегося света. Человек будет изможден этим. Но воин будет им дышать и жить. Смотри на этих детей, объятых Солнцем. Они радуются как никто на этой земле.
Мастер Ри смотрел, слышал звон мечей и видел. На поляну хлынул океан света. Мастер Ри смотрел — Солнце струило сквозь него, сквозь его руки, глаза, тело ярчайшие вихри. Оно светило в глаза и не слепило, оно грело и не было жарко. Его тепло было столь легким, что Мастеру Ри казалось — он парит, без веса, без усилий. И земля парит под ним, такая же невесомая, как он. И они связаны одной радостью.
Двое вложили мечи в ножны и поклонились Мастеру Ри. Солнце было по-прежнему здесь, в них, всюду. Но привычное вновь вступило в свои права.
— Воин всегда в Солнце, — произнес один из товарищей учителя.
Мастер Ри поднял голову и смотрел прямо на свет. Солнце било сквозь листву в глаза. И это земное солнце дышало ему в лицо так же полно, как и тончайшее и теплейшее Солнце Мира. Солнце Мира смотрело на Мастера Ри сквозь земное, из неведомых глубин. Он знал, что Оно его видит.

Перед воином Солнца стоял мрак — тени-армия не-мира. Сплошная масса угрозы. Она медленно стронулась с места и потекла на него, вязко, неумолимо. Он сделал шаг навстречу, и всё вдруг изменилось: стало светло, невероятно светло. Свет нахлынул, а мрака не стало.
И перед воином Солнца открылась тонкая, извивающаяся, пульсирующая черная нить. Нить, готовая вот-вот свернуться и исчезнуть. Воин Солнца ступил на черную линию и просто пошел. Нить дернулась, рванулась и обозначила одну-единственную точку проникновения. Воин устремился к ней. Что-то должно было произойти.

Этим и заканчивается битва Мастера Ри с многочисленным войском Железного Грона. И Мастер Ри уже стоит перед Белыми Воротами.
Но нам, конечно же, хочется увидеть события, что происходило на пути Мастера Ри к Белым Воротам. И хотя, наблюдая за Мастером Ри, а не воином Солнца, мы тоже ничего толком не разглядим в этой круговерти, всё же посмотрим, понаблюдаем.

…и едва он вошел в город, на него навалилась тяжесть. Черные улицы, черные дома, слепые окна. Грохот запираемых за спиной ворот.
Мастер Ри видел, что всё это ложь. Он уже «двигался сквозь пустоту», полный отрешенности. Падали капли дождя, но мостовой не достигали. Плыли навстречу человекоподобные силуэты, словно искаженные бредом декорации, расставленные здесь для него. И единственно, почему они его не касались, не замечали, проходили мимо и даже сквозь — Мастера Ри здесь не было, он был вне лжи.
Улица вывела на большую, вытянувшуюся овалом площадь. Здесь его ждали. Выстроившись полумесяцем, на площади стояла шеренга конников. Черные плащи, наброшенные поверх зеркальных доспехов, колыхались на ветру. Кони били копытами, готовые ринуть и растоптать.
Войско качнулось, единым движением опустились копья и алебарды, и кони получили свободу.
Мастер Ри не шелохнулся. Всадники пролетели сквозь него сухим ветром. «Призраки».
Его мысль услышали, и началось что-то иное. Всадники, проносясь насквозь, рассекали его субстанцию жизни на тончайшие ленты; ветер подхватывал эти кусочки жизни, сплетал, перекручивал, сбивал в клубок, а потом одним порывом раскидывал во все стороны; ленты уносились прочь, оставляя вместо себя одну лишь боль.
Схватка длилась долго: всадники уничтожали субстанцию жизни катанабуси, а жизнь всё прибывала и прибывала как вода из недоступного всадникам источника, и жизнь эту им было не исчерпать.
Кто-то, кто направлял всадников, понял — так с рыцарем не совладать, и ветер тучей утянул войско в переулок.
Только катанабуси хотел сдвинуться с места, как на площадь упало покрывало, окутало его плотной материей вихрей. Воздуху не стало, вместо него — тяжкое колыхание и полынная горечь.
Исподволь, прячась в вихрящихся складках, кто-то стал переписывать истины, слагающие душу Мастера Ри. Это как вырывают сердце — железная хватка дробит кости, рвет жилы, лопаются артерии, нервы, и сердце захлебывается собственной кровью, ибо в крови этой уже не жизнь, а смерть.
Душа застонала колоколом, сброшенным с колокольни наземь. Надрывный звон отразился от земли и устремился в небо, в то небо, где не угасает ни глас колоколов, ни единый вздох души.
С неба спустился воздух, пронизал вихрящуюся ткань мрака — железная хватка на сердце разжалась. И душу отпустило. Мастер Ри дышал, и сердце билось.
Кто-то понял, что и так ему не совладать.
Мастер Ри отер пот с лица, ноги ослабели, и он опустился на мостовую. С удивлением посмотрел на побелевшие пальцы и полез в заплечный мешок. Не сразу сообразил, что лезть в мешок лучше и удобней, если его снять со спины. Вытащил флягу с чайным напитком и принялся пить — одним долгим глотком. Половины содержимого фляги как не бывало. Он заткнул флягу и повесил ее на пояс. Надо было двигаться дальше.
Вскоре черный цвет остался позади: Мастер Ри оказался у стены, преградившей путь серым кольцом застывшего сна. И в стене небольшие ворота. Они раскрылись перед Мастером Ри с мягкой беззвучностью фантома и так же бесшумно затворились за спиной.
Серые стены и крыши. Нет, они не имеют цвета; бесцветные, смотрят они безучастно на унылое переплетение улиц; а мостовая недвижно уставилась на плоскую фольгу небосвода. Под этим недвижным тусклым взглядом всё превращалось в тоску: прошлое и будущее, мир и Мастер Ри в нем, и мир в Мастере Ри.
Лес, когда-то живой осенний лес, рассыпался серым пеплом; гиблые вонючие болота со своим вечным дождем превратились в пустые бесформенные образы никогда не существовавшего; Рольнодор? да полно, был ли Рольнодор? — пустой звук. Удаляющийся вниз по склону странник Фью — обманчивый призрак, тень. И всё прошлое — тень, всё растворялось в безысходной серости и тоске. Тоска ни о чем и пепел никогда не случившегося. Тоска и пепел.
Возник и стал приближаться гул, как от далекого землетрясения. Снова на него скачет войско, снова всадники и кони. А видится лишь серый вал, да стоит гул в ушах.
Вал приблизился, и гул превратился в частые сильные толчки — под ногами вздрагивала мостовая. И в ответ напряженно и мощно толкнуло изнутри, словно воздух в груди, настоящий и живой воздух истинного мира встретил напор серого наваждения; и Мастер Ри ощутил волю к сопротивлению.
Воля Мастера Ри призвала на помощь «стихию движения» — сидзеноугоки.
В сидзеноугоки словно медленно, неторопливо плывешь по реке, точнее, тебя просто несет вода. Каждое движение законченно и безукоризненно. Нет никого, кто сделал бы движение точнее и правильнее, чем само движение. Ты как бы смотришь на свои движения со стороны. Не на себя смотришь, а на само живое движение, вполне к тебе равнодушное. А стихия движения делает свое дело, то, для чего она была призвана.
Словно человек отделил от себя свое тело и отдал его в руки стихии движения.
И сидзеноугоки встретила удар серого войска. Всё вокруг закипело и забурлило, словно гейзер ударил.
Меч катанабуси мелькал сверкающими зигзагами; а со всех сторон неслись всадники, наседали, торопили друг друга механическими голосами. И, едва успев взмахнуть алебардой, разлетались рваными фрагментами. Перекресток заваливало металлическим хламом.
Отовсюду, с улиц и из переулков вылетали всё новые и новые отряды, но удивительная сила сидзеноугоки превращала их всё в те же разъятые куски металла.
Топот, грохот, скрежет раздираемого металла, механические выкрики всадников и трубный вой лошадей.
Когда под мечом Мастера Ри рухнул последний механоид, оказалось, что рыцарь стоит на вершине небольшого холма. Холм поблескивает, переливается металлическими поверхностями в лучах неожиданно пробившегося солнца.
С вершины холма хорошо была видна стена белого города и белые ворота в ней.
И эти ворота с готовностью распахнулись, когда Мастер Ри приблизился к ним. Взору Мастера Ри открылся внутренний город.
— Ну, здравствуй, здравствуй, странствующий рыцарь Мастер Ри, — посреди короткой улицы, полого ведущей на площадь, стоял невысокий, щупленький, странно одетый человек в очках. — Давненько я тебя ожидаю. Да ты проходи, проходи.
— Ты — Железный Грон? — спросил Мастер Ри.
— Да, — сокрушенно развел тот руками и отступил в сторону, как бы приглашая войти. — Так уж меня называют.
Мастер Ри вошел в ворота.

Окончание

— А-а-а! — Кирилл Белозёров закричал во сне так, что супруга едва не перевернула тумбочку, потянувшись к выключателю лампы.
— Кирюша, что случилось?! Сон нехороший? Или опять плохо? — Алла говорила со сна несколько раздраженно. — Ну, успокойся.
Кирилл не слышал.
— Это он, я его вспомнил, — прошептал он.
— Кого вспомнил?
— Это он, точно он, я вспомнил.
— Кто — он? — успокоилась жена, увидев слезы.
— Это Григорий, — прошептал Кирилл. — Точно — он, я его узнал.
— Ну и что в этом плохого? — удивилась Алла.
— Я должен его убить…

Конец первой части

Часть вторая

Вместо завязки

Вор собирался на работу. Собирался не спеша, тщательно. На душе у вора было тоскливо. Хмуро бормоча под нос, ковырялся в кладовке, то извлекая что-то, то засовывая обратно. У ног постепенно скапливалась кучка технических принадлежностей, быть может, совершенно необходимых в предстоящем деле, а быть может, и напротив — совершенно бесполезных.
Наконец, утомившись разгребать бездонные недра кладовой, вор взял большой полиэтиленовый пакет и поместил в него отобранное: карманный фонарик, набор крестовых отверток и гаечных ключей, пассатижи, электродрель, хирургический зажим и скальпель. Поколебавшись, сунул и цифровой прибор. Хмуро уставился на пакет. Раздутый, увесистый, тот словно излучал странную пластиковую уверенность, передавая вору чувство собственной пластиковой значительности. Большой полиэтиленовый пакет несомненно был уверен в благоприятном исходе предстоящей операции.
Вор заскучал. Глянул на часы — рано. Взял тряпку и принялся вытирать пыль с мебели — полок и электронных блоков. Расправившись с пылью, снова глянул на часы и пошел на кухню, к посудомойке.
Когда и с грязной посудой было покончено, вор решил, что больше ждать не имеет смысла. Извлек из шкафчика в ванной пару сверкающих кольчужных перчаток. Натянув одну, вытянул руку вперед, пошевелил пальцами. Вообразилось что-то чуждое — неземное, даже инопланетное. Ощущение миновало, вор досадливо хмыкнул и зашвырнул перчатки в мусорную корзину.
В коридоре взял приготовленный пакет. Тот своей приятной тяжестью таки вселил в вора чувство пластиковой уверенности и веской значительности происходящего. «Ни хрена, мужики, прорвемся», — пробурчал вор и вышел.
Вышел эдак, пошел. Сбивчивое гудение лифта, скрип двери подъезда, писк киберсторожа, хлопок дверцы «запорожца», надрывный скрип стартера, газ, перемещение рычага передач и тут же скрежет — забытое сцепление напомнило о себе. Плавное отжатие педали сцепления — ну, поехали!
Зверь-машина скаканула, не разбирая дороги. Однако опытные руки водителя сдержали порыв норовистого жеребца.
К институту «запорожец» подкрался со стороны черного хода, осторожно, шурша шинами, словно истинный шевролетт. Коротко поперхнулся и замолк двигатель, тихо, сдавленно хлопнула дверца. Звякнула связка служебных ключей.
Был поздний вечер, вернее — ночь. Прохладный ветер с Балтики вкрадчиво теребил листья кленов, равномерно высаженных вдоль дороги, охватывающей кольцом немалую территорию института. Две-три неяркие звездочки мерцали на темно-сером небе, а далеко на западе, едва заметная, алела полоска заката.
Среди вечерней молчаливой природы, окруженное тихим, закатно темнеющим лесом, мирно и спокойно возвышалось серое здание института. Сторонний человек, застигнутый этим бесконечным июльским закатом, решил бы, что оказался в ином, чудном мире, где нет глупой суеты и серых забот, где всё гармонично: природа и люди. И люди здесь заняты чем-то величественным, настоящим — общением с удивительными тайнами природы, строя мост в еще незримое, но, конечно, прекрасное будущее, лучезарное и спокойное, как только что уплывшее за горизонт солнце.
Вору было не по себе. Окинул взглядом окна здания — не светятся ли? Не светятся. Хотя зачем, ведь нужное окно выходит на дорогу. Что ж, дурак, не глянул, когда проезжал мимо?
Вор приблизился к двери. Скрежет ключа, громкий щелчок замка, быстро растаявший в тишине двора. Шаги внутрь помещения, приглушенные, тающие.
Внутри темень. «Как у негра в желудке. Или у мулата: всё кофейно-молочное, тошнотворное. Не люблю какао с молоком…» Вор прошел коротким коридором в холл и остановился. Всё это предприятие было ему неприятно. Пока ехал, думал об уголовном уложении, что изъятие материальной ценности из какой-либо комнаты в государственном учреждении — это именно кража; а ведь наверняка придется сейф вскрывать — значит, кража со взломом.
Сейчас же, переводя дух, он засмотрелся на большие окна, пропускающие в холл вечерний полумрак; его заворожила самодостаточность сумеречного пространства холла, которое жило само по себе, без краж и взломов, не ведая никаких напрягов, вообще ничего не ведая. Вор ощутил себя лишней деталью интерьера, слишком суетной в этом спокойствии стен.
Вор стал подниматься на четвертый этаж.
Вот и коридор. Только где же тут этот переход гребаный? «Так у меня ж фонарик в сумке!»
Вор поводил тонким пучком света взад-вперед. Луч не рассеял мрака, напротив, словно бы сгустил. «Где это я?»
Наверное, он еще не дошел до лабораторий левого крыла, а был где-то посреди лабиринта административного корпуса. Здесь и днем заблукать немудрено. Новички так и блукают. А переход на втором, этажом ниже. Вообще-то идиотизм, как во сне.
И вор понял, что это сон. А во сне всё само собою выходит: тут же обнаружился искомый этаж. Вот этот туннель и есть переход в левое лабораторное крыло, вор понял это по отчетливому специфическому запаху химических растворов.
Как и должно быть в снах, лестница тоже возникла сама собою: вот только была гладкая, без окон, испещéренная лишь глубокими нишами дверных проемов стена, и вдруг — мутный сумрак лестничного окна, едва заметная линия перил и совершенно неразличимые ступеньки под ногами. Главное, нащупать в темноте первую, твердо ступить на нее, а дальше дело техники.
Напротив лестницы на цельном гранитном камне помещался хромированный бюст академика Веткина Б. Б., основоположника института и зачинателя теории миграции органического коллоида. Разглядеть сейчас его было невозможно, но вор этот памятник знал хорошо. Бюст, не без требовательного блеска в бронзовых очках с настоящими стеклами, указывал своей недокуренной медной сигаретой на лестничный пролет, как бы понуждая подняться вверх. Второй руки у бюста не было, вероятно, в соответствии с авторским замыслом. Однако бытовало мнение, что рука изначально всё же была, но ее попросту отпилили и тщательно зашлифовали место усекновения. Ею, якобы, академик еще более настойчиво призывал спуститься в подвал, ближе к бассейну, сауне, бару: академик, как известно, при жизни был эпикурейцем. Но в подвал не стоило — там теперь базировались термоядерщики.
Ну вот, вот она, дверь заветная. Хм. Странно. А вот это уже ни к чему: в щели под дверью узкая полоска электричества. «Свет, паршивцы, не гасят. Раздолбаи. Запомнить и доложить». Но тут же вора охватил страх. Проникнуть внутрь надо было во что бы то ни стало — кровь из носу — иначе шеф с таким дерьмом смешает… Вор принялся мысленно крыть шефа длинными, едкими, всё более злыми выражениями. В конце концов злость задавила страх, и вор решился попытать судьбу.
На служебной связке ключа от этой лаборатории отродясь не было. Хозяин отличался вызывающе антиадминистративным нравом. На этот случай у вора был припасен универсальный ключ-отмычка.
Универсальный ключ-отмычка мягко вошел в замочную скважину и мягко же провернулся, масляно эдак провернулся, раз, другой. Вор плавно-плавно потянул дверь. Сон продолжался.
В лаборатории было сильно задымлено. «Он не курит вроде? Вытяжку включать надо, инженер хренов». Глаза защипало. Густые пласты сизого угара колыхались могучими сонными волнами, обволакивали мозг тяжелым ватным одеялом. Вор вздрогнул — за столиком, у включенного компьютера смутно виднелся некто. Некто длинноволосый, лохматый, в синем потрепанном свитере грубой домашней вязки и потертых джинсах.
— Кто? Откуда? — севшим голосом осведомился вор. Голос прозвучал неестественно ватно, словно во сне.
— Компьютер украсть надумали, товарищ Андриевский? — донеслось сквозь угар ответное. — Нехорошо. Неэтично. Уголовно наказуемо.
— А-а-а… Да кто ты тут таков-то?! — нашелся с ответом Андриевский.
Страх во сне был ненастоящий, а потому вор всё еще намеревался совершить задуманное.
— Не советую, — сказал лохматый. — Зачем вам этот компьютер, вы же с ним не справитесь. Как возьмете, так и вернете.
Сизый угар ел глаза, вор часто заморгал, и вдруг лохматый исчез, и дым рассеялся. Обнаружилось, что никакого работающего компьютера, никакого нештатно включенного электричества, наоборот — темно, и лишь слабый свет фонарика. Луч пометался по комнате и сфокусировался на замке сейфа. «В сейфе ты, дорогуша, в сейфе». Звякнула очередная отмычка. Сон заканчивался…

Начало

Он брел по снегу. В несуразно коротком драповом пальто с выцветшим цигейковым воротником, широких байковых штанах, жмущих теплых ботинках пробирался сугробами через пустырь, большой, очень большой, безнадежно большой пустырь. Размахивал руками, поглядывал в серое, заплывшее снежной влагой небо. 
Была глубокая зима, безвозвратно затерянная среди тысячелетий. Никогда больше не будет ее, такой как эта. Никогда, нигде. 
Бесстрастный затаившийся мир. Мир зимы и незримого присутствия. Мир деревьев и кустов, мир оставленных ими на милость ветряных ратей просторов, мир безлюдных пространств и человеческих судеб, коротких, безответных, ускользающих в прошлое. 
Но что-то все-таки прошло через эти тысячелетия, что-то понятное и простое, но слишком, слишком нездешнее. Что-то запечатлело мгновение этого мира, запечатлело с любовью и навсегда. Запечатлело так верно, что если бы этот человек, борющийся с занесенным снегом пустырем, шагнул не в очередной сугроб, а в запечатленное мгновение, обнаружил бы себя в щемящем мире детства, среди сияющих снегов и небес, где свет — мягкая баюкающая сердце плоть любви и гармонии; и, глядя на этот удивительный кроткий мир, видел бы, что вокруг всё тот же пустырь, что сзади лег неровный пунктир следов, что до дороги еще далеко шагать, но всё это так прекрасно и неповторимо, что хочется раствориться в этой чистой тишине. Лишь мгновение… Может, такое мгновение и посетило человека, но он его так и не заметил. 
Он вышел, наконец, на трассу и оглянулся. Следы легли сильно вытянутым полумесяцем. Они вели сюда, к дороге, от места с плохо произносимым названием Щиколетнорастная, названием смерти, происшедшей с ним… с кем? Здесь, на трассе он был, пожалуй, человеком, а там, на том конце полумесяца? — вряд ли. Да и здесь он был не вполне человеком, потому что человеческого вокруг было крайне мало, почти и не было, тем более не было самих людей. 
Он знал, кем был там. Но там с ним случилась смерть, произошла смерть, оставив ему только десять дней надежды и этот не самый мрачный мир. Что можно успеть за десять дней, когда ты помнишь всё, но ничего уже не можешь, тем более здесь, в чуждом мире: ключи от тайников твоих возможностей остались у него — у места с плохо произносимым названием… И перспектива страшного, через десять дней настигнувшего и этот мир, вырисовывается шажок за шажком в твоем сознании. Вырисовывается не плавно, как это всегда бывало у тебя, а как у человека — картина за картиной. Как будто черная кисть стирает век за веком, будущее за будущим, смешивает миры в одно грязное пятно. 
Трасса безлюдна, пуста. По другую ее сторону — стылый лес. Куда идти дальше? Человек постоял посреди трассы и зашагал в одну из ее далей. Что-то он ощутил оттуда. Какое-то присутствие, тепло. Единственное в этом стылом мире. Ощутил как запах или как отблеск костра. 
Он шел. Слева всё тянулся лес, а справа — снежный пустырь. Вдали показался темный силуэт здания. Всё, больше ничего странный человек увидеть в этом мире не смог. Да и то, что он видел, мало походило на привычное людям, для них мир выглядел совсем иначе… 

Глава первая

Вадим Ефимович Андриевский по прозвищу Гипоталамус, инженер третьей категории, был правой рукой и верным осведомителем профессора Тыщенко, заведующего лабораторией проблемных исследований галогенных комплексов Института Химии Органического Синтеза, номерного секретного института. Был Андриевский молод, недурен собой, востребован эпохой и питал самые радужные надежды относительно своего научного будущего. Ради этого будущего, выполняя задание шефа, он и похитил из сейфа Данилы Голубцова экспериментальный компьютер Тимофея Горкина.
Была теплая летняя ночь. Андриевский, раздетый до трусов, сидел на корточках на табуретке перед похищенным компьютером. Крышка компьютера была снята и валялась на полу. Вадик сосредоточенно изучал содержимое железного гада. Всё было как в обычной «двойке» — древняя материнская плата с соответствующим же процессором на ней, математический сопроцессор, куча разных, давно устаревших контроллеров, вот только память нарощена не по росту: гигабайты при тихоходной-то шестнадцатиразрядной шине — нонсенс; и был тот самый блок. Он живописно выделялся среди аккуратных азиатских штучек мощью грубо склеенного стеклопластика, сквозь который угадывались контуры стеклистых емкостей, оплетенных тонкими золотистыми проводками. «Вот ты какой, органопроцессор эдакий».
Компьютер вел себя странно. Динамик кромсал тишину комнаты монотонным воем, а по дисплею бежали роковые слова: «Я признаю руку одного лишь Тимофея Горкина, непревзойденного мастера. Не трожь меня, мерзавец!»
Андриевский страдал. Хакер он был многоопытный, но тут… «Поиздевался, значит. Пещерная «двойка», отягощенная нелепым органонедоноском: гибрид гадюки и ежа. Падла», — последнее адресовалось то ли компьютеру, то ли его владельцу. То ли обоим сразу.
Вадюша пребывал в злом предвкушении неминуемого утреннего звонка шефа. Вадюше хотелось выть. Пары канифоли и вонь перегретого припоя лишь усугубляли безжалостность ситуации. Ко всему следует добавить, что компьютер вот уже минут десять как стоял выключенный из сети, но продолжал действовать, сигнализировать, оповещать. Работал через сеть лишь дисплей, а вот сам обесточенный компьютер… Андриевский еще раз потыкал щупиками осциллографа в контакты на материнской плате — так и есть, процессор натурально обесточен; естественно, ведь питание не поступает. Откуда же идет на дисплей сигнал? Вот с этого так называемого органопроцессора, горкинского органоублюдка? При том что и он от питания отключен. А кстати, как он запитывается? Никак? Да нет, вот идет соединение с материнкой. Паскудство какое-то. Андриевский тупо уставился на это соединение — жилку телефонного провода, заскучал…
Поднялся, выключил стенд и поковылял на кухню за пивом. Холодное пиво, холодная вода из крана на голову — всё тщетно. Голова — вата, в сон тянет — не продохнуть, муторно — хуже некуда. За окнами светает. «Щас шеф звонком нагрянет, у этой паскуды заведено — в пять утра поднимать. Когда ж он спит, гад?»
Ровно в пять утра у Андриевского задрожали губы — грянул звонок. «Надо было телефон отключить», — запоздало огрызнулся Вадюша.
— Вова?
— Я.
— Уже проснулся?
— Уже.
— Ну как?
— У меня.
— И как?
— Плохо.
— Что ты говоришь, Вова? Что-то мне твой голос не нравится. Не выспался?
— Эта штуковина горкинская — в нем. Но это мрак. Не пойму, что за сопряжение, BIOS вроде вполне, допотопный, да только что-то не того…
— Ты мне это брось. Ты что, не понял, во что влез? Человек ждет. Серьезный человек, понял, Вова?
— Я это уже слышал.
— Слышал, да не понял. А я тебе еще раз: серьезный — это значит серьезный. Понял?
— Да понял, — Андриевский скривился.
— Ладно. На конференции договорим. Не забыл? Сегодня секретников разделываем. А то совсем они… Кстати, к докладу готов? Годен?
— Угу. Завсегда годен.
— Тогда отбой.
Из трубки поплыло: «ту-ту-ту-ту…» «Ну, вот и поговорили». Андриевский встал, потянулся, плюнул на паркет и уныло поплелся в спальню одеваться. Куда уж тут спать.

В конференц-зале было не продохнуть, не протолкнуться и яблоку не упасть. Согнали всех, даже похмельных механиков и вечнопьяных стеклодувов. Конференция была посвящена отчетам по лабораториям и отделам на предмет выявления той самой поганой овцы, с которой шерсти клок и голову с плеч вон. Хотя на самом деле всё было не совсем так, но об этом не сразу.
А пока что на трибуне присутствовал очередной докладчик из разогревающих аудиторию. Его никто не слушал — среди начальства и приравненных к оному лиц шел обмен соображениями, пристрелка мнений на местах; среди же прочих смертных ползли странные слухи.
— А вы слыхали, Геннадий Афанасьевич, что приключилось с Федунькиным на кандидатском экзамене? Вообразите, такую ахинею нес, ругался нецензурно.
— Неужто?
— Именно, нецензурно. Ученого секретаря выб… м обозначил. А Семиглазого — главным говнопроходцем! На что намек, понимаете?
— Еще бы, дорогуша. А вы знаете, что сам Федунькин поведал? Нет? Так вот, грит, — я ровно в тумане оказался, уши как ватой, стол экзаменационный как шоссе, и издалека по нему, грит, какой-то черт лохматый приближается. Ну, грит, хиппи — не хиппи, а натурально в джинсах, и, грит, ты, Федунькин мне сейчас же поведай, на чем основан принцип сублимации химических элементов. Ну я, то бишь Федунькин, грит, рот раззявил и понял — не знаю. И что такое элемент химический ума не приложу. Больше, ясно вижу — чушь всё это, все эти элементы, вся эта химия, да и вообще вся наука. А он, грит, подсказывает — а ты, грит, гри о чем хочешь, о чем накипело. Ну я, грит, и начал — помню, что так красиво докладывал, так связно, грит, непротиворечиво, красиво, елы-палы, грит, а о чем — хоть удави, грит, не помню. На том и стоит. Вот так-то, Алексей Пафнутьич.
— Мило…
— … это что, Федор, я тебе точно говорю — замок у меня ночью кто-то поменял. И ведь не замок, а черт знает что. Я утром мацаю-мацаю, как дурак битый час мацал. А Петя пришел, поколдовал, — не, говорит, это молекулярный замочек, он про такой в одном фантастическом рассказе вычитал. Так что, говорит, зови Фрузиллу — ему что молекулярный, что электронный — один хрен. Слышь, Федор, пол-литра тебе ставлю, как полагается, ну ты понимаешь. Путевку в Ессентуки выбью… Понимаешь, дверь ведь не высадишь — гермодверь у меня, сам знаешь, бронированная, на три пальца. Сам знаешь — сталь военная, ее военные и устанавливали.
— У вас, мудаков? Знаю, — с ленцой откликнулся опохмеленный уже Федор Зилыч Иванов, в просторечии — Фрузилла, местный бог файн-механики и электронно-токарных дел мастер.
Хороший был мужик, этот Фрузилла, могучий. Богата русская земля запойными гениями. А почему Фрузилла? Зилом нарекли батюшку его, в честь одноименного завода, флагмана пятилеток, который возводил дед. А когда, пребывая в известном настроении, механик гордо называл себя: «Я кто таков есть? — я Ф'Зилыч — ч», то «'» отдаленно напоминало раскатистое «р-р-р».
— … так вот, Игореша, я тебе точно говорю — сидят и чухаются.
— Врешь поди, Петрович, у них же там заперто. Уже третий день.
— То-то и оно. Не получается у них нашу зарплату налево пустить.
— Ясное дело, это у них «закупкой труб для ремонта теплотрассы и прочих сезонных работ» называется.
— Во-во. Так вот я и говорю — чухаются.
— Да, дело тонкое…
— Да нет, ну. Натурально чухаются. Чесотка!
— Врешь, Петрович.
— Гы-гы, это я-то? Уже и документы у главного бухгалтера, уже можно и к директору, да вот напасть — чухаются.
— Так что, и ночью, что ли?
— Круглосуточно! Домой уйти не могут — как выйдешь-то…
— А от кого ты это?
— От Людочки-буфетчицы. Она им через окно пирожки переправляет.
— Вот оно что. Как думаешь — долго они там еще продержатся?
— Кто их знает…
В третьем ряду на правом фланге расположились сотрудники лаборатории Тыщенко. Сам же Виктор Павлович Тыщенко, рассекреченный историческим указом (тем самым, по которому рассекретили добрую половину института) доктор наук, негромко беседует с Андриевским. Предосторожность излишняя: в зале очень шумно.
— Так, говоришь, Вова, «медицина бессильна»? А я в тебя верил, хотел было к кандидатской представить. Теперь придется повременить.
— Хоть застрелите, Виктор Павлович. Дьявольская штучка. Этот Горкин, никчемный инженеришко, кто ж мог подумать, что до такого допер. Вы бы, Виктор Павлович этот его дерьмопроцессор видели — полная жопа. Стекло сплошное.
— Каковы будут твои личные предложения, Вова?
— Компьютер вернуть, этой же ночью, чтоб без шума. Есть слушок…
Тыщенко поднял бровь, сипло вздохнул, поплясал пальцами по колену:
— Ну?
— Я слышал, — это верняк — что за компьютером Первый отдел присматривает, мол, есть такое секретное техническое задание, и притом вне тематики. Так что…
— Вот как? Хм… Ну?
— Вернуть надо. Вот если б у вас свой канал «наверху» имелся, вот тогда б…
— Ладно, что-то ты темнишь, Вова.
— Первый отдел, говорю.
— Верю я тебе, Вова. Слишком уж верю. Смотри, не обмани. А то, сам знаешь. Да ладно…
Тыщенко оборвал себя. Разозлился.
— Ладно, возвращай. И чтоб ни одна душа. Первый отдел, говоришь? Может, этот Горкин им покудова и не сообщил, мандраж — дело известное. Так что не мешкай. Сегодня же.
— Будет исполнено.
— Ну вот. Ну, Вова… Ну да ладно, — Тыщенко сдерживался, ибо берег силы для неминуемой уже схватки с секретниками.
На трибуну же поднимался сам Архипелой Вангелыч, из ареопага секретников, из их Закрытого Ученого Совета, руководитель отдела сверхтонких субмолекулярных структур.
Новые времена в институте начались давно, с того самого исторического указа. Согласно указу институт как был, так и остался номерным и даже секретным почтовым ящиком. Однако засекреченной, а следовательно, получающей твердое, обильное финансирование, оставалась лишь часть его. Прочим пришлось идти на вольные хлеба, выкручиваться. Понятно, что эти прочие не блистали научным интеллектом. «Наверху» знали, кто чего стоит — факт, безусловно, загадочный.
Итак, были так называемые секретники. Основной тематикой для них стал недавно открытый Западом «холодный термояд». Официальной, несекретной наукой он был тут же объявлен газетной «уткой» и заклеймен как антинаучный бред. И сразу же был засекречен на Западе. Здесь же, на Востоке, все работы по нему были свернуты, по дури, а в околонаучных кругах прочно утвердился термин «алхимическое мракобесие». И только — опять загадка — в стенах ХОСИ (кто таков был его куратор?) он получил зеленый свет.
И были «доктора» — те самые обделенные, рассекреченные начальники. Эти, в силу прирожденной ухватистости, не растерялись и, воспользовавшись потеплением внутриполитического климата в государстве, начали бойко работать на коммерцию, распродавая всё, что подворачивалось под руку — материалы, оборудование, помещения под аренду. Доктора быстро спелись с АХЧ и контролируемыми ею бухгалтерией, опытным производством и стеклодувкой. Победа докторов была бы скорой и неизбежной, не будь директор Института одним из главных секретников; он же сопредседательствовал на всё решающем Закрытом Ученом Совете по оборонным тематикам.
Такова была историческая расстановка сил. Расстановка была, не было равновесия. Даже денег хватало, и на всех, но докторам постоянно хотелось большего и лучшего. И конечно же, им хотелось власти — окончательной и несомненной. Без этого никак, это уж как водится. Поэтому пути исторического процесса пошли по ускоренному, изобилующему бурными конфликтами, революционному сценарию.
Доктора нашли выходы на городскую администрацию, которая, как известно, имела статус, неофициально приравненный к столичному, на самый высокий уровень ея. Задача ставилась пещерно простая — свалить «ихнего» директора и поставить на освобожденную позицию «своего». И через него добиться раздела института с логическим исходом секретников и перезасекречивания собственных научных тем. Городская администрация должна была сыграть роль Главного Заказчика и Главного Громоотвода. Заказывать же собирались через предприятия и организации города много чего и сплошь у «наших», у докторов. Естественно, под такие задачи администрация должна была провести соответствующую работу в Академии Наук, это само собой. Ну а дальше але-оп! общее собрание сотрудников Института — сотрудники докторов (а их-то как раз по штатному расписанию больше!) проголосуют «за», в Академии утвердят, городская администрация выйдет «наверх» с предложением реорганизации — всё, дело сделано.
Но что-то никак не складывалось. Во-первых, требовалось решение Ученого Совета — а там большинство было «ихних». Но это полбеды — через Президиум Академии можно было обойти формальности, устроить экзотический вариант голосования. Но было во-вторых. И это во-вторых докторам воистину было непостижимо — Президиум несомненно был за докторов, но фактически принимал решения в пользу секретников. Что за шут такой? Что там за «рука» такая? Провентилировали «наверху» через администрацию города — ничего, всё чисто, всюду наши сидят и ручками машут, мол, давай, поехали. Ткнулись в Минобороны — мрак, кивают «наверх», но там-то наши! Круг замкнулся.
Тогда и было принято стратегическое решение — идти ва-банк, на публичный скандал, чтоб всё через центральную прессу и телевидение, чтоб страна загудела (ну, не вся страна, положим, но ее научная совесть — тут и «алхимическое мракобесие» сгодится, чего уж). Уже была закинута наживка — якобы готовящееся решение городских властей об изъятии правого лабораторного корпуса под геронтологическую клинику.
Вокруг этой самой клиники в городе второй год уж велась ожесточенная перестрелка-дискуссия: оказывается, клиника сия была жизненно необходима поголовному большинству жителей многомиллионного мегаполиса. Но никакие гады не хотели отдавать свои помещения: ни учреждения, ни организации, ни школы и детсады не желали без жестоких оборонительных боев сдавать занимаемые площади. И вот теперь дело нужно было повернуть так, чтобы главным гадом в этой неприглядной истории оказался директор родного ХОСИ, академик Кшиштоф Вацлович Корницкий, который, кстати для докторов, как раз отбыл в длительную загранкомандировку в Бундесреспублику.
Ситуация была тщательно размечена, бойцы «нашей» армии заняли позиции согласно боевому расчету. Уже произошли авангардные стычки. Уже секретники встали в вызывающую позу, обнажив тем самым свои тылы и, само собою, всё свое гнилое нутро. И вот теперь первый аккорд гигантской битвы должен был разразиться под сводами конференц-зала. Рядовая отчетная конференция подразделений как нельзя лучше и как нельзя вовремя подходила для того, чтобы стать первым и сокрушительным залпом.
Итак, момент Ч настал. К трибуне двинулся Виктор Павлович Тыщенко. Он взобрался на подиум: правое крыло разразилось овациями. С задних рядов левого крыла раздался свист — негодовали молодые ученые-секретники. Маститые пока воздерживались — угрюмо, бесстрастно, отстраненно.
Тыщенко откашлялся. Напшикал себе из сифона «Боржому», но пить не стал, а значительно раскрыл массивную зеленую папку и, внушительно уставясь в аудиторию, начал:
— Из доклада сотрудника возглавляемого мною отдела инженера Андриевского, полагаю, почтенное собрание уже смогло составить себе мнение о важности решаемых нашим отделом задач и значительности достигнутых нами научных достижений. Полагаю, что это прозвучало четко. Но есть одна существенная проблема — кадры. Лучшие молодые умы возглавляемого мною отдела, да и не совру, сказав, что и прочих отделов, не имеющих отношения к оборонной тематике, утекают необратимым образом в недра закрытых отделов. И, как следствие, безвозвратно гибнут для науки. Но это еще полбеды. Это, так сказать, наша внутренняя, местная проблематика, — Тыщенко многозначительно приумолк. Вытащил большой носовой платок и отер лысину. Выглядело это комично, поскольку над высокой трибуной виднелось лишь «от переносицы и далее». Тыщенко, как известно, ростом не вышел. Тыщенко тщательно сложил платок и выразительно посмотрел на сидевших в первом ряду журналистов городских периодических изданий: — Да, есть проблема и покрупнее, даже не побоюсь, политического масштаба. Все прекрасно осведомлены о критической ситуации, сложившейся вокруг геронтологической клиники.
Тут из зала донесся отчаянный, ликующий возглас:
— Наше население безнадежно, поголовно вымирает от геронтологических заболеваний!
— Ирония здесь неуместна, — огрызнулся Тыщенко. — Если угодно, да, наша нация вымирает. Мы, русские!.. Впрочем, сузим рамки. Покамест сосредоточимся на городских проблемах, а то всё нас, русских, тянет в глобальность. Если в космос углубляемся, спутник запускаем, то тут же кричим, что и все как один вскоре по всему космосу расселимся. Впрочем, всё же сузим рамки. Я о клинике. Мышиная возня нашей доблестной дирекции, надо полагать, возникла не на пустом месте. Дыму без огня, как известно, не бывает. Понимай так — есть «наверху» решение. И правый лабораторный корпус, значит, приговорен к отторжению от института. Не знаю, на слухи полагаться не буду, иностранным ли корпорациям достанется или еще кому — не важно. Важно, что с корыстью для себя и во вред Отечеству нашему. И это при том, что проблема геронтологической клиники уже не первый год стоит на повестке дня. Дирекция, директор должен был бы по своему рангу ведать, владеть ситуацией. Но, как видим, этого нет. Действия директора позорят честь нашего научного учреждения, порочат в глазах общественности. Представляете, коллеги, как на нас будут смотреть наши сограждане, наши дети? Что мы оставим нашим внукам? Итак, я буду сокращать свое выступление, а то ученый секретарь мне уже знаки подает. Да вижу я, вижу. Итак, мое предложение — провести перевыборы общеинститутского Ученого Совета до конца текущего месяца. Ситуация, сами понимаете, подталкивает нас к такому решению. Вот теперь я закончил.
Поворот речи Тыщенко в сторону Ученого Совета был понятен всякому научному сотруднику и инженеру, но не журналистам, не механикам и не стеклодувам. Поэтому из рядов поднялся субъект с абстрактным выражением лица:
— Директора на мыло! Ученый Совет — в жопу! — и рухнул обратно.
Ученый секретарь внезапно отреагировал:
— Поступило предложение — переизбрать руководство Института.
Воцарилась пауза. Но дальше ничего не воспоследовало. Сценарий был резко и грубо уничтожен: ареопаг секретников в полном составе во главе с и. о. директора, председателем Закрытого Ученого Совета Алферием Харроном поднялся и покинул зал заседания; вслед за ними потянулось всё левое крыло. Конференция закончилась.

Данила Голубцов как обычно на конференцию не пошел. Не любил официальных событий, а приказать ему никто не мог.
Это был молодой человек лет тридцати пяти, с открытым ясным взглядом, казалось даже — простодушным. Но речи и поступки его простодушными назвать было трудно. Он жил так, будто утверждал: «Я знаю, что мир ужасен, но есть во мне силушка задвинуть всё это подальше и оставаться самим собой». И точно, в общении с Данилой любой ощущал эту силу: стоило ему заговорить в компании, и уже через пару минут одним казалось, что они знают Голубцова давным-давно, другие же испытывали неуютность и желание удалиться. Начальники старались общаться с ним пореже.
Дожив до своих лет и пройдя через соблазны молодости и заблуждения века, он сохранил в себе и честность, и порядочность. Но главное, он оставался всё тем же одиноким рыцарем, чью прекрасную даму зовут Истина.
Обитал он в небольшой отдельной лаборатории, которая состояла из очень редкой в природе научной установки, самого Данилы да сколько-то там квадратных метров свободной площади. Ростом он был высок, телосложением крепок, в юности хронически страдал спортом — хотел стать могучим как Шварценеггер и немало преуспел в этом. Во всяком случае, даже сейчас пройти метров двадцать на руках не составило бы для него проблемы. Было бы перед кем. И кабы не досадная травма позвоночника — быть ему олимпийским чемпионом. А так… Полутонов Данила не любил — или всё или ничего. С тем и пришел в науку. И быстро завоевал себе место под солнцем. В ХОСИ он получил в безраздельное владение уникальную установку ядерного гамма-резонанса и так умудрился ее усовершенствовать, что стал практически незаменим. Номинально числясь в «докторском» отделе, постоянно проходил по одной из секретных тем, а потому отчета не давал ни тем, ни другим. И работал, руководствуясь, по-видимому, исключительно материальным интересом.
Этим утром «доктора» заряжали подчиненных боевым духом. Данила же вкушал утренний чай со свежеиспеченными гренками. На телефонный звонок отозвался коротко:
— Да, я в курсе.
Дал отбой и в свою очередь набрал номер:
— Штаб-квартира гражданина Зонова Н.?
— Ну и что? — отозвался гражданин Зонов.
— Итак, институт цветет и пахнет директивно?
— У нас сейчас жарко. Ты на конференции будешь?
— И ты, Брут, собираешься на это сборище? Задницу-то загодя намылил?
— Это зачем? — удивился Никита Зонов.
— Вали уж лучше ко мне. Твои начальники, в сущности, раздолбаи, отряд не заметит потери бойца. А мы потреплемся.
— Убежище предлагаешь? А конференция?
— Насрать. Будь мужиком, Зоныч, у тебя же дети, пора уж. В любом случае, если так нацелен, то есть еще полчаса — успеешь.
— Ну…
— То-то же, — дал отбой Данила и вернулся к чаю.
Итак, в отдельную лабораторию к Даниле пришел пить чай Никита Зонов. К чаю потребовал сливок — знал, что они наверняка имеются в холодильнике, — и пару пирожных-корзиночек.
— Сегодня в меню корзиночек нет. По дороге съел.
— Непорядок. Ты, наверное, хандришь. Я это еще по телефону установил.
— Есть немного. А что, так заметно?
— Я тебя умею сканировать по голосу.
— Ну-ну.
Чай пили молча, глубокомысленно разглядывая синеющий за окном лес. В конце концов, Голубцов не выдержал и предложил ударить по пивку. Никита Зонов с пониманием отнесся к поступившему предложению.
Данила распахнул гостеприимную дверцу криогенового холодильника. Из недр оного вынырнул могучий клуб инея, в глубине обозначились стройные ряды пивных бутылок да импортных банок.
Никита принял запотелую банку баварского и поинтересовался:
— Откуда у тебя доходы на импортное пиво?
— Хозтематика, — ухмыльнулся Данила, как будто это что-то поясняло.
Холодное пиво прочистило мозги. Пользуясь случаем, Никита не преминул изложить свою новую идею, причем ударился в японщину. По-никитиному выходило, что жены самураев не случайно подносили мужьям что-либо, опустив глаза. Этим они передавали искренность момента. Мы, люди, слишком жестко реагируем на внешние условности, вот в виде того же взгляда, что там он выражает, к примеру. А убери взгляд — и этим сразу все нюансы и домыслы в свой адрес уничтожишь. Впрочем, у этих японцев всё равно ничего не понять.
Данила Никитиной мысли не понял, ухватил лишь последнюю фразу. И спросил:
— А у русских разве понять? Вот тебе русские сказки…
— Погоди, Голубец, я же на конференцию опоздал! — вскочил Никита.
— Судьба, Ник, судьба, — дружески похлопал того по плечу Данила.
Никита опустился в кресло. Обычное дело: нужно и положено, но жуть как не хочется. Манкировать же боязно. И где-то на уровне потемок сознания вертится заезженное: «Ибо чревато… чревато… чревато… ибо…» Но ведь не хочется же. Потому, собственно, и ждешь, что возникнет некто из сказки, могучий, почти былинный, возьмет за руку, скажет непреднамеренно: «Не ходи, Зоныч, всё равно не пущу». Посопротивляешься ему чуток — глядишь, и на душе прояснело: долг исполнен. Можно смело дать себя как девицу-красавицу умыкнуть, увести в лес дремучий, за горы высокие, за тридевять земель в тридесятое царство, в хоромы к дракону-горынычу ухватистому, страшноликому молодцу-ухарю, что ни начальства не страшится, ни устав ему не писан — и ничего уж не боязно девице-красавице.
Данилу же понесло излагать свою версию русских народных сказок.
Вот Маша-растеряша, что мишку пирожками потчевала, да тем и спаслась, избегнув смерти неминучей, гибели лютой от лап косолапых. Но это ложь и несбыточность: какая там Маше погибель — мишки русские добры и мягкосердечны, и простаки несусветные — первому встречному дадут себя обмануть, на первый же пирожок покупаются и как дети тому радуются.
А вот еще Баба-яга, костяная нога, чудилище-страшилище, но не страшно — ей по ранжиру не вышло. И не зря сказочные герои ее ласково бабушкой величают. Эта бабушка всё больше хитростью да коварством берет. Завлечет, эдак, Ваньку-встаньку, то есть Ивасика-Телесика в пенаты свои, в избушку на курьих ножках. И казалось бы — всё: быть парню изжарену-испечену, под пряным соусом пряжену, с грибками масляными да кореньями сладкими стушену. Да как на грех отлучиться надобно старушке по нужде великой: сбор у них, у нечисти, конференция срочная. Делать нечего (и не пойти нельзя) — оставит Ваньку, то есть, конечно же, Ивасика — Телесика внучке своей, мол, учись, внученька, кулинарии. А Ивасик тот Телесик — тот еще Ивасик. Монстр… Жаль девочку…
Ха! А Кащей! Бессмертный! Какая неординарная личность! Ни в какой калевале такого не сыщешь — ихние злыдни сплошь шаблонны да предсказуемы. Придет ихний герой — конец чудищу; ради этого геройства геройного оно и измышлено. У нас же всё не так. У нас всё гораздо лучше. Герой — полный (ноги плюс голова) инвалид, еще с печи не слез; а Горыныч наш уже успел проявить себя. Уже вовсю лютует, народ стращает, и нет на него управы. То на сторону татар переметнется, то во главе лесной нечисти, всех этих бедолашных леших да кикимор, выступит — чтобы лесной люд потешить; а то и на службу к царю-батюшке поступит, но ненадолго. Предаст, взалкавши единоличного трона. Народу это всё безобразие очень понятно и сочувственно — ему тоже повоевать только повод дай. Народ наш добр и мягкосердечен; твердую руку любит, уважает мощную длань — всё как-никак разнообразие. Цари же наперебой принцесс ему, Кащеюшке, в невесты сватают. А он куда как переборчив — голова! Как-никак. Подавай ему Василису, да непременно чтоб Премудрую, и всё тут. Оно и понятно: в шахматишки будет с кем перекинуться, в городки сыграть, в лапту; опять же, салочки — выручалочки, хороводы русские поводить-попеть, через костер на Ивана Купалу попрыгать-посигать; ну а там и детушки пойдут.
И вот выступает на белом коне Илья Муромец, в недавнем прошлом Ивашка-дурачок наш великолепный. И битву с чудищем-кащеищем, узурпатором кровавым ведет основательно, по-богатырски: никакой резни вульгарной, а всё та же интеллектуальная схватка-двобой. Но интеллектуальная по-русски, в хорошем, исконно родном смысле этого слова. То есть вне всякой логики и здравого смысла. И чтоб без загадок-головоломок этих поганых! А мечом помахать да огнем попалить — это ж забавы молодецкой ради, кровушку по жилушкам погонять-разогнать, удаль свою небывалую выказать. Иначе народ не поймет. Да и перед врагом совестно — обидеться может драконушка. Конечно, победить должен Иван, но это ведь только официально так, на бумаге. А в душе-то народной всё куда шире да полнозвучней… И вот, после битвы роковой, схватки смертельной, побоища лютого — идут они, Илья да Кащей рука об руку в хоромы княжие — пир на весь мир, чтоб по усам текло, а оттуда в рот, и чтоб как следует погулять. Ибо назавтра снова дела ратные, подвиги небывалые. Работа у них такая.
Никита со страдальческим видом слушал всю эту чушь, поскольку плохо воспринимал юмор, а фантастический юмор Данилы тем более.
— А я путевку в «Солнечный камень» достал. В прошлом году там Кержневы отдыхали, очень хвалят. Мне тоже детей оздоравливать надо. А ты куда собираешься?
— Меня Тимофей в экспедицию зовет. Но я поеду в карелию, в золотой лес. Порыбачу; полтинник за лодку — и на озера, с палаткой. На вот еще пива, выпьем за науку. В печали я нынче. Как-то, знаешь ли, получается не так. Не туда корабль плывет.
А между тем было время, когда он и сам плыл не туда. И где-то там, за морским горизонтом смутно маячила нобелевка.
— Как это не туда?
Данила насвистал пару тактов из иеллоу сабмарин. Почесал в затылке:
— Я по своему невежеству не берусь утверждать, куда плыть. Более того, есть умные ребята с идеями; у тебя вот интересные идеи. Только, Ник, все мы смертельно устали. Юноши мечтали о храме, а обнаружили террариум. Искали истин, а нашли ворох фактов. Вот и имеем — лес и старики-дровосеки с тупыми топорами за поясочками.
В общем, картина вырисовывалась безрадостная: срубят деревце, что похилее, повалят на снежок и сооружают костерочек. Рассядутся вокруг, греются: новое научное направление сладили. Сидят довольные, а на костерок другие престарелые сползаются — те кустарничек, что поближе, на хворост изничтожают. И тоже садятся — греются. Ну а как догорит — разбредутся кто куда. И выжидают, не срубит ли кто новое деревце.
А в целом, как выяснилось, во всей физике Данила уважал три теории. Две из них — старины Эйнштейна. Но уважал не столько за физику, сколько за размах. Специальная теория относительности учит нас, что одно и то же выглядит по-разному, но как оно выглядит на самом деле — узнать невозможно, вообще, никому, никогда. Сила ведь! Мощь! А общая теория относительности и вовсе: всё, что есть во Вселенной, — суть единый организм, и никакому расчленению не подлежит.
И вообще, как бы прогрессом не гордились, а варварство всё одно свое возьмет, как корова языком слижет. В истории всё имеет свой прилив и свой отлив. Кому науку защищать? Эти старички не защитят. Укрылись за широкой спиной правительств и игрища стариковские разводят.
— И вот несколько лет назад я понял, что мои амбиции смехотворны. — Голос Данилы утратил эмоциональность. — И что сам я дурак, и вообще… В общем, Ник, в научном смысле я умер. И с того дня полезли довольно странные мысли. Знаешь, чего я хотел? Я всегда жаждал соединиться с природой. У нее ведь должна быть душа — вот с нею.
— Ты стал пантеистом? Или нет — жить в лесу, как Торо?
— Да нет, ты что? Ты лучше помолчи. Я четко понимал — с душой природы. Почти уверен, что наука дает к этому пути. Благодаря ей к этому соединению движется наш разум. Познавая, он делается частью этой души. Частью того, что движет миром.
— Странная у тебя, Голубец, природа. Правда, вот у буддистов есть что-то подобное. Но, кажется, у них нет самой природы — иллюзия, майя.
— Да, пока я не могу сказать, что это за природа, не увидел ее души. Мы-то с феноменами имеем дело, с конечными фактами, которые как-то движутся, взаимодействуют. Но это мелко. На самом деле наш разум в душу природы проникнуть может! А мне зачем спешить? Я здесь как индийский риши в пещере или он же под развесистым деревом баньяном. Воображаешь? Интеллектуальный аскетизм, или так — интеллектуальное подвижничество, или даже вот так: интеллектуальная аскеза. Впрочем, всё это такое настроение. Когда все расходятся и темнеет, включаю настольную, сажусь за этот стол. Читаю, размышляю, кое-что записываю. Медитирую, в общем. Упоительное, знаешь, занятие. Потом, среди ночи, в город. От вокзала по набережной пешком. Дома перекусил и спать. Чем не аскетизм?
На самом деле не каждый день Данила задерживался в институте ради своих бдений. Это у него происходило запоями. Тогда он после рабочего дня запирался в лаборатории, включал висевший на стене приемник, прикрывал настольную лампу так, чтобы воцарялся таинственный полумрак, и погружался в логику разведанных научных фактов, чтобы в них ощутить душу.
Бывало, что оставался в лаборатории до утра. В теплые ясные ночи открывал окно, брал семикратный бинокль и, расположившись на подоконнике, созерцал небесный свод. Равнодушный к астрономии, он плохо различал созвездия, мало знал названия звезд, и совершенно не интересовался, что там пролетает по небу — метеорит или искусственный спутник. Он долго-долго смотрел в темное безграничное пространство, на мерцающие звезды, и его охватывало ощущение страха и открытости космосу. Этот особый страх он и любил в себе.
— Постой, я понял о чем ты, — перебил Никита. — Ты эту душу природы хочешь экспериментально пощупать. Наверняка уже и установку в голове набросал. Постой! А может, ты это математически — мировую формулу выводишь?
— Какая чушь. Я тебе о духовных субстанциях.
— Я формулу мира еще с универа хочу вывести. Она в себя должна заключать соотношение операторов, а те уже опишут всё мировое многообразие…
— Математика — это хорошо, но мелко. И никакой мировой формулы нет. Зачем она душе природы? Пойми, в самой душе заключены жизнь и смысл — живет она так, дышит так, что есть эта вселенная и мы в ней.
— Да нет, всё дело в универсальном языке. Я уже много чего перепробовал. Вот сейчас язык форм разрабатываю.
— С тобой всё ясно. Давай-ка, приятель, лучше в тетрис сразимся. — И Данила придвинулся к дисплею.
Когда у отупевших от тетриса и пива друзей уже плясали разноцветные квадратики в глазах, в лабораторию вошел Тимофей Горкин. Был он невесел, мрачно возбужден и окутан клубами никотина, вырывавшегося из его неразлучной трубки.
К слову сказать, трубок у Тимофея Горкина было две — походная и стационарная. Походную полагалось постоянно хранить при себе: либо во внутреннем кармане пиджака, либо в боевом положении «мундштук в зубы, огонь возожжен». Формою она была как боцманская дудка, даже цепочка свисала. Стационарная же была массивна, с длинным изогнутым костяным мундштуком и снабжена серебряным колпачком для раскуривания. Ей надлежало пребывать в местах постоянного базирования, то есть дома.
И еще одна деталь во внешности Тимофея Горкина требует упоминания: короткая, тщательно заплетенная табгачская коса.
Кроме того, Тимофей был художник, то есть по характеру и способу самовыражения. Как его терпело начальство — понять невозможно. Терпело еле-еле.
И еще — был он высокий и стройный, и от него ушла жена.
— Играете? — с порога возмутился он. — Вы еще и играете?
— А что прикажешь делать?
— Засранцы! Во что они превратили науку!
— Ну и во что же они ее превратили, уж не в ящерицу ли игуану, засранцы?
— Ты что, Данила, ты про что? — наконец оторвался от компьютера и Никита.
Данила лишь подмигнул ему да кивнул в сторону Тимофея.
— Вы, мужики, в самом деле ничего не знаете? Слушайте! Секретники с нашими докторами разосрались, скандал! Конференцию сорвали, но это ладно. Это их собственное. Правый корпус отдают то ли корпорациям, то ли гражданским. Это меня хорошо, если к вам переселят…
— Никак, Тим, — улыбнулся с медвежьей нежностью Данила, — ты уже успел уши развесить. Это ж кто про правое крыло загнул? Чую почерк Тыщенко. Он из ваших начальничков один не дурак.
— А? Ты думаешь?.. Ну-ну, — Тимофей всё еще стоял на пороге, но уже несколько расслабился. А затем шагнул к «своему» столу, выделенному ему Данилой для тайных занятий с органокомпьютером.
— Что, доставать твой комп? — спросил Данила.
— Нет, времени нет. Сейчас по отделам у нас собрания, всех на осадное положение переводят. Война, понимаешь.
— Так что, чайку?
— А пива нету?
— Ну так вот оно, держи.
Тимофей утолил жажду. И сообщил:
— Самое мерзкое во всей этой истории, так это замки́. У вас, смотрю, нормальный. А уже в трех лабораториях молекулярные.
— Ну да. Кажется, молекулярные замки бывают только в беллетристике.
— У Генки Шлямбура поменяли, у Раззуваева, и у этого, как его, ангидридника… Достоверная информация. Сам проходил и видел: зеленое, скользкое, как гриб, непонятно что, капает. Вонючее, обильно парит. Даже Фрузилла плюнул, говорит, что и за цистерну спирта близко не подойдет. Оно и в самом деле, мужики, страшно. Штука еще та. Гадость…
Тимофей поднялся:
— Ладно, мужики, пора. Пошел я, шеф там что-то надумал, на стену лезет и всё такое. Бывайте… Да, вот еще что. Слух идет — вроде как в подвале термояд запустили. Теперь всё может быть.
Данила вопросительно глянул на Никиту. Но тот уже думал о своем:
— Я тоже пошел. Раз такие дела…
Данила остался в одиночестве. Задумчиво покружил вокруг огороженного свинцовой стеной прибора. «Ладно, пора и поработать. Начнем, пожалуй, с заказа геологов. Где тут этот их халцедон?»
И началась обычная работа. Под вечер Данила решил пойти домой, хотя еще с утра намеревался поработать и ночью. А следует заметить, что для ночных бдений имелся в отдельной лаборатории рабочий диван. Мягкий. Экономить на элементарных удобствах Данила не умел.
Итак, он обесточил установку, собрался и уже хотел повернуть рубильник освещения, но ухмыльнулся и достал из кармана записку, которую утром обнаружил в сейфе:
«Записка. Уважаемые Данила и Тимофей!
Умоляю вас не беспокоиться. Органокомпьютер похищен известным вам Андриевским. Но уже завтра утром компьютер будет в сейфе.
Ваш Д. Н.»
«А ведь не бумага это. Что угодно, но не бумага. Да и чернила — не чернила. Хоть и похоже».

Почему-то самым важным казалось расшифровать «Дневник Цареграда», который Гриша незадолго до своего исчезновения давал почитать Самохвалову. Почему-то казалось, что это и есть главное. Стоит лишь ухватить суть, и вся мозаика сложится. Приоткроется загадка незримой, но всепроникающей связи миров, станет понятной, человечной.
Для Данилы жизнь в загадке двойниковых миров началась на третьем году аспирантуры. Началась внезапно и не во сне, а наяву.
Он ехал на работу. Полупустой вагон подземки раскачивало на стыках, однообразно несло в темную пустоту тоннеля. О чем тогда думал — теперь уж не упомнить. Наверное, крутилось в голове что-то из постоянных научно-диссертационных забот.
Поезд привычно начал торможение, навстречу понеслись огни станции. Данила посмотрел и увидел облака. Зачем облака? Откуда?
Это был яркий весенний сквер, по которому неторопливо катил его, Данилин, открытый экипаж. Он, не совсем почему-то Данила, что-то неторопливо излагал даме в необычном роскошном платье. Та порывалась рассмеяться, но Глебуардуса это сердило. Он говорил серьезно, а она кокетничала:
— Вот видите, дюк, даже вы не знаете всех загадок императорского двора…
В спину уперлось что-то острое. «Откуда это в экипаже?» Но никакого экипажа, всё кончилось. Он, Данила, стоял в дверях вагона, загораживая проход.
— Да не стой ты как пень, — слышалось из-за спины.
Маленькая бабулька бесстрашно пихала его острием огромного зонта. Мир снова был на обычном месте. Но Данила, этот здоровенный мужик, смешно сказать, испугался до дрожи. Ноги подкосились, плавно отнесли грузное тело к ближайшей скамье под мраморным мальчиком с факелом и над скамьей держать тело отказались.
Данила из всего многообразия могущих случиться жизненных бед опасался только одной — сойти с ума. Поэтому мысль, посетившую его под сенью мальчика, Данила зафиксировал четко — «ну вот ты и приплыл, мил друг аспирант Голубцов». С отчаяньем он глядел на людей, но ждать, что народ повернется лицом к человеку, было бессмысленно.
Так и пошло — раз за разом. И всегда так, как это случилось впервые — как снег на голову, некстати, внезапно. Однажды обитатели и гости Невского проспекта наблюдали удивительное явление — стоит посреди проезжей части здоровенный детина, мышцы, как у культуриста, и все как одна напряжены. Пот сыплется градом. Машины, недовольно визжа клаксонами, обтекают живую статую. Взгляд — впрочем, машины не видят взгляда, — пристально изучает светофор, его красный глаз. И вот снова зеленый. Статуя оживает и как ни в чем не бывало довершает процесс перехода. Такие вот дела.
Как бы то ни было, но вот уже почти год, втайне от всех, Данила писал философский трактат под названием «Космогония двадцать первого века»…

На следующее утро Данила пошел на работу не сразу. Сперва съездил к геологам — за очередной партией образцов и денюжкой.
У стен родного обиталища науки еще издали усек крупную россыпь красных пожарных машин с выдвинутыми лестницами — кого-то бережно вынимали из окон. Вокруг стояли кучками сочувствующие.
— Видал, Голубцов, — выстрелил в Данилу длинною чередою слов пробегавший мимо сотрудник, — безобразие какое, как в кино каком-то американском, куда дирекция смотрит! Пора бы за это дело уже и милиции взяться. Этих замков всё прибывает и прибывает. Сегодня ночью пятерых прямо в лабораториях запечатало. Хорошо хоть телефоны работают.
Выяснилось, что уже пятнадцать замков — молекулярные. Вообразилось: ночь, полусонный дежурный лаборант желает отлучиться по малой нужде от автоклава с его безостановочным двухнедельным бульканьем. Спросонья тычется в дверь, может, и не единожды тычется, трется об нее — пока окончательно не просыпается. И тогда — крики, стоны, стенания, одним словом, сплошная нецензурщина. «Что за дурацкие шутки, коллеги?» А из замочной-то скважины сочится холодная и зловонная субстанция.
На проходной висело большое полотнище приказа: «В связи с участившимися случаями спонтанного самозапирания наглухо дверей лабораторий, кабинетов и стендовых залов, приказываю…» Далее доступно и вместе с тем немногословно приказывалось, что двери теперь следует держать открытыми. Перед приказом тоже стояла группа сотрудников.
— Это что же, и на ночь не запирать?
— Так вот черным по белому.
— А режим? А материальные ценности? Ведь упрут же…
— Пусть уж лучше упрут, чем в форточку по пожарной лестнице, — прокомментировала научная женщина изрядной комплекции. На такую комплекцию никакой форточки не предусматривалось.
— А если и там замки поменяют?
— Где?
— Да на форточках.
— Тогда будет приказ «О безукоснительном незакрывании форточек».
На родном этаже Данила наткнулся на парня из соседней лаборатории. Тот стоял в луже перед дверью и с усердием плескал на замок кока-колу из большой двухлитровой бутыли. Данила хотел было как следует встряхануть парня, но заметил, что вместе с коричневой пузырящейся жидкостью на пол стекает, растворяясь, то, что в народе обрело название «молекулярный замок». «Нет, не совсем шизофреник», — заметил про себя Данила.
Парень вытряхнул последние капли на дверь и словно очнулся. Тяжело дыша рассматривал обнаружившую себя на месте замка сквозную дырищу, обширную, как инфаркт миокарда. Мокрыми от коки руками отер со лба испарину, узрел Данилу и выложил ему всё:
— Иду я, понимаешь, по коридору и вдруг — поле, понимаешь, ромашковая степь, а навстречу какой-то лохматый в джинсах, — парень запнулся, глядя на джинсы Данилы, — вот такие, только драные. И говорит, так ласково говорит — зачем ты, Игореша, алкогольные напитки на рабочее место проносишь. Я, понимаешь, ничего не понимаю, думаю, неужели вермут маманя по ошибке в сумку сунула, даже обрадовался, глядь — а там бутылка пшеничной. Вот. А он мне ласково так говорит — видишь, какая сушь стоит, ты бы полил грибочек, засыхает. Я глядь — вправду грибок, милый такой, зелененький. И давай поливать. Весь измучился, пока поливал — ведь водка же, жалко ведь.
Парень умолк окончательно, срелаксировал, осознал, что держит в руке бутыль из-под кока-колы. Данила ухмыльнулся, потрепал его по плечу, мол, держись, браток, и шагнул к своей двери. Замок на двери в отдельную лабораторию был всё еще обыкновенный.
Данила занялся делом — разложил образцы, мимоходом глотнул чаю со льда, когда зашел Тимофей. Внутриинститутские казусы сегодня его вообще не интересовали.
— Бардак! Да ну его всё нафиг, надоели. Вскрывай мыльницу, работать будем.
— За что я тебя, Тим, уважаю, так это за то, что табак ты всё же куришь настоящий. Где ты его достаешь такой?
— Ха! Места знать надо. Считай, бабушка из Гондураса.
— А я-то до сего дня полагал, что гаванские сигары потрошишь.
— Ты не томи, вскрывай ящик. Душа работы требует.
Данила открывал сейф с некоторым нехорошим интересом. Органокомпьютер тем не менее был на месте. Согласно предсказанному в записке. Данила сделал приглашающий жест и отошел к силовому щиту.
— Мерзавец! — раздался негодующий вопль Горкина. — Я ведь русским языком просил, чтоб никто без меня не ковырялся. Вот, царапина на корпусе, совсем свежая!
— Да? — отвлекся Данила от тумблеров.
А тумблера между тем не контачили: силовое электричество отключили. Тогда он спокойно достал вчерашнюю «Записку» и протянул Тимофею — читай. Тот рассеянно принял ее (как раз разворачивал на столе свою полевую лабораторию, священнодействовал) и прочитал. Не понял. Еще раз прочитал. Опять не понял. Посмотрел на компьютер и даже постукал по крышке. Отложил записку и продолжил подстыковывать разъемы.
— Ты что, не въехал? — поинтересовался Данила.
— Во что?
— Вчера в этом сейфе его не было.
— Да? А где он был?
— Надо полагать — у Гипоталамуса. Или вообще нигде.
— Подожди. Ты это серьезно?
— Вот именно, — подтвердил Данила и отправился на поиски фазы, потерянного силового электричества.
Вернулся он не скоро. Скоро было никак невозможно. Во-первых: эти разгоряченные ребята с авоськами полными фанты, пепси-колы, лимонада, тархуна, байкала, оранжада, с картонными пакетами разнообразных экзотических соков; промелькнула одинокая бутылка минералки. Народ экспериментировал. Оказалось: молекулярные замки охотно растворяются исключительно в безалкогольных напитках, но каждый замок алчет получить свое, так что не сразу и подберешь. Только три вчерашние лаборатории были обречены: произошло «стеклование замка». Эти замки уже не капали, не воняли, не зеленели, а были как изо льда, блестящие. От полива лишь дубели.
Во-вторых: наконец заработал термоядерный реактор. Это уже не было слухом. Были очевидцы, и не было силовой фазы — всё силовое электричество пожирал холодный термояд. «Он же выделять энергию обязан, а не поглощать», — предположил Данила. Собравшаяся в щитовой толпа электриков хором была с ним согласна. Согласна была исключительно матом, поскольку неоднократные, сопряженные с риском несовместимого с жизнью увечья, попытки обесточить проклятый реактор увенчались полным фиаско. Вероятно, проклятый реактор жрал энергию напрямую, высоковольтными разрядами, игнорируя жилы отключенных проводов. В реакторный зал можно войти только в гермокостюме наивысшей защиты… Словом, электрики травили байки, никто ничего толком не знал, а в подвал, где находился реакторный зал, никого не пускали секретники.
В-третьих: Данила повстречал Фрузиллу. Состоялся, естественно, краткий содержательный обмен мнениями. Решено было продолжить его вечером, у Фрузиллы. «Да, и этих своих гавриков приводи, чего там».
У себя Данила застал такую картину: Тимофей уже основательно наполнил дымом помещение, но останавливаться в этом деле, похоже, не собирался. Он сидел в недвусмысленной прострации, курил и пил ледяной чай. На столе громоздился хаос, из которого выпирали вольтметры, колбы, пара осциллографов с замершими на экранчиках зелеными змейками, генератор низкочастотных импульсов, генератор случайных чисел, компаратор напряжений и еще много чего. Органокомпьютер стоял рядом — верхняя крышка безжалостно откинута, потроха вывернуты наизнанку, а органопроцессор опутан паутиной разноцветных проводов. Компьютер Данилы тоже стоял рядом, для тестирования методом замыкания «компьютер на компьютер». Под столом валялись обрывки лакмусовой бумаги: по-видимому, Тимофей проверял кислотность среды своего органопроцессора.
— Понимаешь, я его включаю, а у него «снег» на дисплее. Как на телевизоре, понимаешь, — стал рассказывать Тимофей. — Беру твой дисплей — тоже «снег». Проверяю на твоем компьютере — нормальный дисплей. Я этого Андриевского с говном смешаю. Я еще вчера подумал — чего это он такой? В глаза не смотрит, Гипоталамус хренов. Убью. Да, так и подумал, — надвое рассеку, мечом, от плеча до жопы, — на ходу сочинял вчерашние впечатления Тимофей.
Данила помрачнел. «Вот тебе и в целости-сохранности. Кто такой этот Д. Н.?» Он, наконец, глянул на дисплей и…
— Это по-твоему «снег»? — удивился Данила. — Иди сюда, друг любезный.
— А, нравится?
— Нет, это не тот снег, иди, говорю.
— Ну? «Снег» да «снег». Белый шум, шут его дери.
— Привет, — донеслось от дверей. Это пришел Никита.
— А, Ник, иди не мешкая сюда, освидетельствуй — снег это или не снег.
Никита убедительно вгляделся:
— «Снег».
— Видишь, Тим, какова картинка? Вроде видеоигры.
— Да иди ты!
Тимофей и Никита не замечали того, что видел на дисплее Данила. Так что же такое увидел Данила?
Это был снег. Зима. Снежный мир, мир снега. Посреди прямая как стрела трасса, слева темный, скованный безнадежным холодом неземной лес, справа уходящая за горизонт снежная равнина. По дороге шел человек. В несуразно коротком драповом пальто с выцветшим цигейковым воротником, широких байковых штанах, нелепых зеленых ботинках. Шел медленно, как заведенный. Справа по снежному полю тянулась изогнутая цепочка следов, она как бы подтягивалась за человеком, отчего казалось, что дорога как конвейер скользит под его ногами, а настоящего движения нет.
— Интересно, сколько так может продолжаться? — спросил сам себя Данила. И подумал (или услышал?): «Десять дней».
Никита двинулся к холодильнику:
— Видеоигры сейчас ни к чему. Слышали, вечером заседание Закрытого Ученого Совета?
— А ну вас всех… — Тимофей снова перешел в режим возбуждения. Снова погрузился в густое плетение проводов и отключился от внешнего мира.
Данила всё смотрел на экран.
Трудно представить, тяжело вообразить, но такое случиться тоже может: большая, безбрежная вселенная, единственная, она же весь сущий мир, вдруг оказывается маленьким таким шариком в чем-то надмирном, где много таких вселенных плавает. Бессчетно. Но ты ведь этого видеть не можешь — а видишь! Вот тебе и раз. Тебе страшно. Ты бы убежал, к маменьке, со слезами. Но ведь не убежишь — из вселенной никуда не деться — ты ей принадлежишь, а вне ее — не твое, чуждое, сущее в не-сущем, вечнорождающееся несуществующее в вечносущем нерожденном. Или наоборот. Всё равно страшно.
Как такое можно увидеть? Да никак. А вот лезет же в голову.
Или вот она, Ариадна. Любила. Ты ее, вроде бы, любил. Хорошо вам было. Прогулки под звездами, песни у костра там, в горах. Плеск южного моря. Усеянный галькою пляж. Экзамены, сессии — вместе. Она тебя понимала, ты ее. Но оборвалась пресловутая мифологическая нить. И замуж вышла за другого кренделя. Сказала, мол, он понимает жизнь. Мол, с ним спокойней. Где теперь этот крендель, подающий надежды на безмятежное будущее? Открывает двери в шератоне. Золотые лампасы, лысина под фуражкой. Швейцарит парень помаленьку. Человек на своем месте. Ушла ты, дорогая моя, не потому, что он надежды подавал, а потому что был прям как линейка, в смысле, надежен как компас, предсказуем как древесина. Но ты ведь, душа моя, ты-то умнее его, да и меня в чем-то умней. Сбежала ты, потому что знала, чуяла, что я тебя насквозь проницаю. А я за собой не следил, дурак. Молодость, были молоды и свежи душой. Надо было за собой следить, зачем народ зря распугивать: ты, Данила, всех так насквозь проницаешь. Кто поумней, кто чуткий — рано или поздно испугается. А с дураками тебе самому тошно.
Что попишешь, когда дано тебе это — понимать людей, даже из иных миров. Марк — вот он, как на ладони. Хорохорится, ну и ладно, ничем ведь не поможешь. Глебуардус — тот, конечно, монстр, но слишком из того, из девятнадцатого слишком. Благороден. Чует как зверь, да только чутье это за пределы его мира не распространяется. Он и Марка-то понять не может. Пим-Григорий необычайно приятен. Или приятны? Стихийные философы. Все философы делятся на две неравные доли — мудаки и врожденные. А Пим вот — стихийный, выделился. Что ни плюнет — всё в точку, и сам и не поймет, почему. Не умеет соображать по-настоящему, интуит запойный.
Ладно. Вот оно как. Десять дней всего лишь, и два из них, считай, прошло. Кануло. А потом — смерть. Отделение пространства от времени. И не будет больше ни мыслей, ни проблем.
— Да отойди ты в сторону, говорю, — несколько несдержанно и не оборачиваясь сказал Тимофей.
Или вот сюжетец — любовь в параллельных мирах. Он из одного мира, она, соответственно, из другого. Он натурально влюбляется в нее. Но она, увы, холодна с ним. Оно и ясно — на кой он ей, параллельный. Женщины практичны. Она любит юношу из своего мира, из приличной семьи. Натурально — ревность, чувство естественное в сложившихся обстоятельствах. Он умоляет своего двойника поспособствовать, ликвидировать гнусного соперника или как минимум прельстить далекой заморской страной изобильной, с кисельными берегами и винными погребами. Соперник, конечно, моментально прельщается: как-никак из приличной семьи. Она остается и всю свою жизнь хранит ему верность (это уже на совести автора). Нашему же герою того и надобно: он всю свою жизнь любит ее, любуется ею, пишет портреты, и никто ему в этом не препятствует, никакой ревности и недобрых мыслей. Ничего себе любовь. М-да. Но миг прозренья неизбежен! И он, мужчина уже весьма средних лет, но со следами былой молодости, пускает себе пулю в висок. Она до глубины своей непростой души поражена этим отчаянным жестом и роковым исходом, и поэтому тоже кончает с собой посредством яда…
Данила помотал головой, но это помогло не очень. Поток сознания увлекал всё дальше по бурному каменистому руслу. На перекатах болтало и било головой о камни. Был слышен приближающийся гул водопада.
— Всё, баста. Отойди, я его буду прятать. С вашей мистикой… — Тимофей отсоединял провода.
Данила провел пятерней по лицу и осмотрелся. Как будто всё было на месте. Странный поток сознания завершился.
— Мужики, предлагаю как следует пожрать. Вечером будем пьянствовать, у Фрузиллы. Он пригласил. Так что желудок должен быть в тонусе. Кто пойдет в буфет? Ага. Нет желающих. Значит, ты, Ник. На, вот тебе червонец. И не скупись там, сам знаешь.
И был вечером сбор у Фрузиллы. Но перед этим, во время похода в буфет, Никита заначил рубль для семьи.
Итак, сбор. Подвал. Всё та же стандартная разводка теплотрассы. Но пенаты не Эдика-сантехника, а просторная бытовка Фрузиллы, где тот вкушал отдохновение от небывалых механических трудов, свершаемых в мастерской под гул электромоторов, посреди въедливого запаха горячей стружки.
Сизый туман. Хрип магнитолы. Длинный, но узкий стол в две доски. На столе — консервные банки, колбасные нарезки, островерхие алкогольные рифы. Длинный кожаный диван еще тех времен, вынесенный из кабинета самого Бояна Бонифатьевича Веткина, зачинателя и основателя.
Сизый туман. Невоздержанный женский смех. И женские же монологи о смысле жизни: «я права, а они мерзавцы»; гитарный перебор струн.
Мужчины постепенно шли на взлет. Топлива было с избытком. Дозы росли. Серьезный разговор о воцарившемся везде бардаке откладывался до полного выхода в стратосферу.
Тимофей в который раз образовал вокруг себя круг слушателей, особенно слушательниц, и в который раз рассказывал невеселую, но забавную историю своей кандидатской, после которой традиционно следовала история гобийских раскопок.
История с кандидатской была такой. Дело в том, что Тимофей Горкин страдал графоманией с детства. А потому написание заурядной диссертации обернулось крупным лингвистическим и научным трудом. Небольшое исследование свойств аминокислотных диглицеринфторфосфатов превратилось в захватывающую драму идей с хитро закрученным сюжетом и роковой развязкой — всё это на добрых четырехстах страницах. И вот, вообразите, доклад на Совете. Решается — допускать сей труд к защите или нет. В воздухе пахнет озоном. Выступает оппонент. Жаждет похоронить надежду. У него уйма претензий, и все они разят насмерть. Тимофей с подъятым забралом встает на защиту своего научно-литературного детища. Критику же воспринимает чисто литературно, в смысле синтаксических форм, всевозможных флексий и изящества сюжетных решений. Оппонент ополчается еще более. Звучит роковое:
— А как вы объясните неувязку со ссылкой на работу Флеммингоушенхеда Окса и Ланкастершира Б. Ленормана?
— Что? Вам что же, не нравятся их графики и таблицы?
Оппонент звереет. Оппонент разражается речью. Тимофей воспламеняется:
— В таком случае я подам на вас в суд за искажение истины. Хотите — устроим товарищеский суд. Хотите — народный. Если пожелаете, будет вам дуэль на мечах или на шпагах, или стреляться через платок. А еще лучше — прыжки с Эйфелевой башни. Кто первым долетит — тот и победил.
После этого Тимофей графоманствовал только на литературном поприще. Эксперимент не удался, синтеза большой науки и высокой литературы не произошло.
Данила тогда пояснил это так — в науке своя культура речи, несовместимая с беллетристической. И нечего со свиным рылом в калашный ряд. Или, если угодно, наоборот.
— Тим, а я наконец прочитал твоего «Тупого отца». Оказывается, это детектив, — не преминул поддержать литературное направление разговора Данила.
— Наконец! Ну и как? Хорош роман? — Тимофей был необычайно воодушевлен.
— Оказывается, твой тупой отец и в самом деле тупой. На него выходит суперагент — гроза всемирной мафии. И что же? Оказывается, суперагент — сын родной этого тупого отца. Ты пооригинальнее изобразить ничего не мог? И что вы думаете? Тупой отец стреляет в своего неузнанного сына. Стреляет первым. И убивает насмерть. У Тима это уж так заведено — что ни выстрел, то наповал. На этот раз пуля попадает прямо в сердце. Нет, я лучше дословно: «Пуля попала ему прямо в сердце. И в тот же миг вся прожитая жизнь прошла у него перед глазами. Далекое безмятежное детство в деревне…» Сюжетное построение свежо — роман начинается этой вот роковой пулей, из нее логично проистекают предсмертные воспоминания героя, кои венчает сей роковой выстрел. А дальше смотри сначала. Сплошное вопиющее новаторство.
— Да заткнись ты, — не стерпел надругательств Тимофей, — а то вторая пуля будет твоя.
— И потом, Тим, чем это так неизлечимо больны все твои моряки? Пример: «боцман Штраусс шел сильно раскачивающейся походкой».
— Так ведь моряк же!
— С тобой всё ясно, графоманище, — подвел итог Данила и переключился на тему садово-кооперативного товарищества.
В следующей фазе застолья Тимофей ударился в воспоминания о своей неудавшейся личной жизни:
— Она покинула меня! Меня! Она предала меня! Я ее не могу простить! Хочу, но не могу! И это меня мучит! Она думает, от меня ушла. Нет! Она от стихов моих ушла, от полотен моих! Да что там…
После чего послал всех очень далеко и отключился. Данила воззрился на спящего и выразил:
— Кто бы смог с тобой ужиться, монстрик ты наш, с твоими психиатрическими комплексами?
До стратосферы так и не добрались. Стратосфера оказалась недостижима. Как всегда не выстачило топлива. Что поделаешь — неэкономичая конструкция дюз. Итогом было возникновение в бытовке трех центров притяжения. Первый образовал сам хозяин, Фрузилла, устроив шахматный блиц — турнир. Фрузилла играл «навылет» со всеми желающими. Вокруг сгрудились болельщики: проигравшие и сочувствующие. Второй центр притяжения возник в дамском кругу. Никита Зонов, позабыв о семейном этикете и обязанностях отца и мужа, флиртовал напропалую со всякой, одарившей его понимающим взглядом. А поскольку за вечер взгляды, в силу замкнутости пространства, изобильно пересекались, то Никита был на подъеме. Третий центр выкристаллизовался вокруг Голубцова. Он вел умную беседу о прогрессе:
— Зря вы, мужики, что весь прогресс из-за женщины. Как раз наоборот. Вот ты, Петрович, сформулируй мне — когда закончился матриархат?
— Ну-у, — нукнул Петрович, — точно не установлено. Тысячелетия…
— Да не то. Не по времени, а по идее?
— Эх-ма… Будешь?
— Не буду. Итак?
— Ну-у… Будем.
— Матриархат завершился, когда вымер последний мамонт. Понятно?
Мужики начали проявлять интерес.
— Что надо женщине? Правильно, чтобы в пещере чисто подметено, чтоб дети здоровы и ухожены, чтоб костер в очаге. Ну, и чтоб хобот копченый, само собой. А если ты страдаешь хреновней, например, изобретаешь металлургию — разогреваешь камни, чтоб они стали жидкими, в то время как все нормальные люди копают яму под пресловутого мамонта, то ты в лучшем случае — непрактичный чудак. И заинтересоваться тобой может только последняя замухрышка в племени, — Данила перевел дух, хлебнул пивка. — Идем дальше. Ба — бах! Ледник пошел. Мамонтам кранты. Надо бы на юг, а на юге уже всё занято. Значит, война. А тут уж нужен вождь Твердая Рука, мужик. Вот тебе и конец многотысячелетнему застою. Мораль: женщина живет в горизонтали. Мужик — в вертикали. Женщине давай то, что сейчас, но уж в полном изобилии, равновесие и стабильность; мужику же подавай пусть немного, но новое. Вот сейчас у нас налицо переход к равновесию. Конец эпохам потрясений. Автомобиль — мамонт двадцатого века. И на тебе — тут как тут феминистки, равноправие, «женщину — в президенты, как минимум в министры обороны». Переход к гомеостазу и женской власти. «Дорогой, купи сейчас же крайслер да не забудь пропылесосить пещеру! И никаких полетов к далеким звездам». Понятно — пока ты там лет десять блуждаешь, галактический скиталец, семья бедствует: вон, соседи уже виллу мрамором обкладывают. И что ты домой принесешь со своих звезд, кроме космического сифилиса?
Тема крайслера не оставила равнодушным никого.
— А и то, всеобщее потепление идет, коллеги, когда еще тот ледник будет. Мы-то туда-сюда, как-нибудь, но детей уже жалко…
Ближе к полуночи стали расходиться. Теперь уже нетранспортабелен оказался Зонов. Выспавшийся Тимофей вызвался отвезти его на своем горбу. Зонов рвался провожать облюбованную даму, но ноги не слушались. Оказавшись на свежем воздухе, вспомнил о семье и ужаснулся:
— Ируся, как ты там? Олю, Олюшку-то уложи скорей. И Анечку искупай, не забудь уж, лапочка. А я тебе завтра шоколадку куплю — я уже и рублик заработал…
На всё это Тимофей реагировал суровым матом.
Данила решил не ехать, а ночевать в лаборатории. Был он вовсе не пьян. Вспомнил, что творилось днем. Молекулярных замков решил не бояться. И ничего не бояться. Хотелось решительно разобраться и всех гадов победить. Почему так хотелось? Да, собственно, и не хотелось. Но такое чувство, что надо, что кто-то зовет и кому-то ты нужен, а он тебе.
В лаборатории Данила долго сидел, не включая свет. Лечь — не лечь? Да нет. Дудки. Что-то не так. Давит как будто. Лечь спать будет неправильно, как бегство от неизбежного, трусость. А что неизбежно? Тьфу ты. Хватит тебе, Данила, ходить вокруг да около. Что ты днем перед горкинским компьютером ощутил? Вот то-то. Ощутил. Но что? Так и займись, без этих гнилых рассуждений.
Включил настольную лампу, извлек из сейфа органокомпьютер. Подстыковал к дисплею, включил и уселся в кресло.
Белая вспышка-молния прочертила черноту экрана. И появился мир снега. Затерянный холодный мир. Конечно, это была всего лишь картинка. Но чудилось, что где-то он есть, затерялся где-то в снегах маленький и нелепый мир последней надежды, где холод — дыхание обреченности, а снег — пелена забвения.
Глядя на мир снега, Данила признался себе, что этот мир ему небезразличен. И этот парень, всё вышагивающий и вышагивающий по трассе, тоже. Жалость, что ли? Взялась ниоткуда. И уже совершенно точно Данила знал, что отпущенные десять дней — не странная причуда, не прихоть мысли, а судьба вот этого нелепо одетого человека.
А в углу, в полумраке комнаты возникла фигура. Лохматый долговязый тип в джинсах и вязаном свитере стоял, скрестив руки на груди, и смотрел внимательным печальным взглядом. Возник бесшумно, стоял беззвучно — Данила, не замечая присутствия постороннего, продолжал всматриваться в экран. Что-то надо было делать, помочь, но как? Монотонное движение на дисплее мешало сосредоточиться.
«Эй, дружище, куда и зачем ты идешь?»
Картина на экране почти не изменилась. Но что-то дрогнуло, поплыло. Что-то возникло впереди, словно выплыло из-за горизонта.
«Что это? Дом?»
Дом. Длинное, промерзшее здание. Человек вошел в него и стал подниматься по лестнице. Данила вдруг понял, что в здании, где-то наверху, есть клочок тепла. Человек шел туда. Но что-то надо еще, иначе он так и не дойдет, заблудится в холодном лабиринте этажей. Давай, Данила, давай же, не медли. Ведь он идет к тебе. Встречай его.
«Как? Это должно быть просто. Может, позвать? Кого позвать, куда, в дисплей? Бред».
А человек на дисплее уходил, погружался всё глубже в размытость здания, серым поясом перегородившего трассу, и контуры его тела уже теряли четкость…

От рассказчиков

Трудно сказать — надобна передышка тебе, читатель, или нет. Но кажется, назрел момент кое-что прояснить или же, напротив, кое-что обозначить как совершенно умонепостигаемое. Как бы то ни было, но рассказчики решили, что пора привести адаптированный вариант трактата Данилы «Космогония двадцать первого века». Да и не вариант, собственно, а тезисы. Стиль Данилы тяжеловесен и неудобоварим. Поэтому рассказчики взяли на себя смелость решительно исказить и сам стиль. Так что и не тезисы получились, а, так сказать, выжимки. Но за смысл ручаемся. Главу же «Пирамида жизни» захотелось привести подробней — то ли мысли обширны, то ли стиль не столь тяжек, а вообще-то, бог его знает… Хотя, с другой стороны, где про это еще почитаешь? 
Итак, слово Даниле Голубцову. 

Космогония двадцать первого века Автор и эпоха

Конец двадцатого столетия. Маразм цивилизации. Сумерки культуры.
Расцвет массовой культуры для массового человека. Массовый человек стал умней, но не стал человечней. Культура речи массового человека совершенно телевизионная, неотличимая от речи телекомментаторов или любимых киногероев. Кто такой массовый человек? Хомо тривиалус, нормальный здоровый психотип. У него есть будущее. Оно у него есть всегда, в любом тысячелетии. Никогда он не нуждался ни в каких переменах, поворотах истории. Повторить себя сегодняшнего в себе завтрашнем — вот его единственный принцип. Но природа неумолима: завтра ты проснешься постаревшим на целый день. И не только постаревшим, но и — нет, не помудревшим — еще большей скотиной. Скоты нынче все такие мягкие, цивилизованные. Такова уходящая эпоха.
Что останется от нее будущим народам, которые будут населять иные эпохи?
Материальная культура? Да нет. Вся история свидетельствует, что преемственности материальных эпох не существует. Уходят эпохи в археологические культурные слои. Обычаи? Да после стольких великих переселений, кто ж их помнит? Что же тогда остается?
Даже если не будет глобальных катаклизмов или великих переселений — всё равно. Настроения эпохи? Это как фасоны одежды — смотрим мы на предков и недоумеваем: «И как это вы, предки, такое на себе таскали?» А предки, те напротив — смотрят на наши мини-бикини и думают: «Что за порнография!» И всего-то жалкие сто лет нас разделяют. Тогда что ж, что-то более веское, неподвластное настроениям и модам, например, наука? Нет. И вот почему…

Материя

Из моего опыта общения с параллельными мирами я вынес следующие, наиболее важные умозаключения.
Первое: параллельные миры существуют, это достоверно так. Потому что, как говорил один человек одного из этих миров — невозможно априори вообразить себе то, чего ты заведомо знать не можешь, тем более нафантазировать такую невероятную массу фактов. Да что там фактов — саму реальную жизнь ни с чем не спутаешь, ни с каким сном, ни с какой грезой. А в качестве решающего доказательства прикладываю справку из института психиатрии имени Кащенко, где я обследовался на предмет вменяемости.
Второе: из первого вытекает важный вывод — мир устроен не так, как полагает современная наука. А как же устроен мир? Само понятие «мир» становится расплывчатым, не столь законченым и незыблемым, каким было прежде. Посудите сами — мы не можем полагать материю чем-то большим, чем вселенная, в пространственном, конечно, выражении. Но когда оказываешься перед лицом множественности параллельных и физически несовместимых вселенных, тогда приходит на ум такая мысль — материй много, и все они самозамкнуты. Плывут, эдак, миры-шарики, не видя друг друга, потому что материю может связать лишь материя, а ее-то между ними и нет, она внутри шариков, она сама — эти шарики… Тогда что ж между ними? Это лукавый вопрос, потому что воображение заботливо подсовывает чисто физические, материальные аналогии, а там физики нет. Конечно, возможен упрек — мысль твоя ведь тоже материя. Нет, хлопцы, не совсем. Не всё так просто. Мысль может и без материи. Но об этом речь пойдет ниже. Или вот другая картинка, уже ничем невизуализируемая — миры параллельные суть разные потоки времени в самой материи. Непонятно? Но для последующих выводов это и не важно.

Дальше у Данилы следуют пространные описания самих параллельных миров, которые он видел, способов общения, сравнения себя со своими двойниками, остроумные психологические наблюдения. Это мы опускаем. 
Главная забота Данилы здесь такова — а что же все-таки связует миры? Материя связать бессильна, причем в обоих рабочих картинках — и миры-шарики не зрят друг друга, и временны́е потоки не пересекаются. Инопланетяне, пресловутые сверхцивилизации? Чепуха — не могут они выйти из своей вселенной наружу, ведь «наружи» для обитателей вселенной совершенно не существует. Поэтому с неизбежностью выходит на сцену Экзистенция, внематериальная сущность индивида, которая духовна, а следовательно, нечувствительна к нюансам устроения материи. Где она обитает? Опять же вопрос лукав, потому как требует ответа в рамках материи. Экзистенция скорее чисто информационный феномен, и точка. Всё. 
Вторая забота Данилы — кто так удивительно связал хронологически для него, Данилы, параллельные миры. Ведь мог же Данила попадать в детство того же дюка — ну и что, был бы чисто спортивный интерес. А тут нá тебе, заморочки — Пимский исчез, Измерители. Оказывается, хронологическая связь подобрана удивительно точно. Настолько точно, что через все миры выстраивается один общий сюжет, как в романе. Только вот замысел неясен. 

Что стоит за этим, что могло так совершить связь? Надмировой закон? Слабо для надмирового закона. Об этом всё пытался Гриша выразить, да не сложилось у него, бедняги. Ничего другого не остается, как признать, вслед за авторами романов прошлых веков, того же Даниеля Дефо, руку Провидения, чего уж там. Откуда-то свыше, незримая, действует, и никуда от нее не уйдешь. Есть она, и точка. Всё.

Взгляд снизу

Так вот о науке, собственно. Попытаемся проиллюстрировать идею Интеллекта и Взгляда Снизу. В общем, так. Вот интеллект. Всего лишь часть разума, не самая большая и уж вовсе не самая древняя. Юная часть. Наглая и безапелляционная. На мир смотрит как на свою игрушку. Конечно, больших усилий потребовалось, чтобы возник интеллект в человеке, в хоме сапиенсе, после чего он, хома, собственно, и обозначил себя «сапиенсом». Интеллект — суть оживленный строгий алгоритм мышления. Жесткие правила формальной логики, дедуктивных заключений и индуктивных наведений — это его метод. И иного он не ведает, иного не дано.
Но хватит об этом. Легко вообразить, каково творчество такого монстра, как должна выглядеть природа-мать сквозь призму этого беспощадного логика: «Что, нелогична, мать-природа? — тем хуже для тебя. Мы-то знаем».
А теперь о Взгяде Снизу. Иначе говоря — как плебей видит патриция.
— Вот, плебей, у патриция есть рабочий кабинет.
— Кабинет? Знаем мы эти их кабинеты. Он туда стриптизерш водит.
— Он там пишет важные государственные бумаги, читает манускрипты древние.
— Бумаги? Знаем, как он пишет. Всё векселя. Да расписочки. Бухгалтерию ведет паук, нашего брата плебея до нитки ободрать всё норовит.
— Патриций государство устрояет, пишет справедливые законы, решает, как дела вести.
— Знаем мы их государственные дела. Охоты, попойки да дачи. И всё интриги у них сплошные — кто кого. А нашему брату плебею от этого одна погибель.
Так и смотрит интеллект на природу-мать. И все-то, за что ни возьмется, у него рассыпается. Сыпятся как из рога изобилия теории, гипотезы, модели — и все как бисер, не сложить воедино, не окинуть взглядом. А природа-то не рассыпается, живет она — единая и неделимая, живет.
Где же ты, Цельное Знание? Где ты, единая субстанция мысли, как мать принимающая в себя все наши идеи, принимающая в целостности и нерасторжимости всего со всем?
И вот теперь, наконец…

Пирамида жизни

Исходная мысль проста. Есть Экзистенция и есть материя. Что есть материя для Экзистенции? Ходить вокруг да около не буду. Для меня совершенно ясно, что материя и есть материя, ткань. И облегает, обволакивает она собою то, что изначально ею не является. Как сфера обволакивает шар, не зная, что внутри — железо или серое вещество, так поступает и материя.
Теперь вторая мысль, уже непростая. Долгое время я имел дело со специфическими информационными структурами. Обычно мои коллеги-ученые измышляют только лишь такие структуры, которые можно изобразить на листе бумаги, на экране дисплея, описать формулой. Но это ведь совсем не значит, что в природе существуют лишь описываемые подобным образом структуры. Нет, с какой стати? Здесь налицо мерзкий антропоцентрический принцип. Это, впрочем, закономерно, ведь интеллект антропоцентричен по определению.
И подумалось мне, что существуют ведь духовные структуры, или не столь высокопарным штилем — реально живущие информационные структуры. И они настолько сложны, настолько информационно насыщены, что материя их вместить в себя не может. С другой стороны, структуры эти настолько индивидуальны, неповторимы, что им нужен общий универсальный язык общения, чтоб могли они взаимообогащаться, духовно жить. Вот и дадена им материя как универсальный язык, в силу своей универсальности более бедный, скудный, нежели каждая из них в отдельности.
Пора нам вспомнить, что «вначале было Слово». И структуры эти духовные — суть Слово в Слове, и материя — Слово, могущее их объединить.
Теперь, дабы целиком и полностью войти в сам океан жизни, я вместо холодных для чувства «структур» буду говорить о метасуществах.
Вот есть Единый. У него есть Слово. И каждое Слово — это новое метасущество, живое и неповторимое. И есть у Него Слово, могущее их связать, чтобы они узрели друг друга, могли жить друг в друге. И этим объединяющим Словом является материя во всей ее реальности. И хватит ломать об нее копья.
И вот мельчайшие, но самые многочисленные метасущества оттискивают себя в материи — первый нижний слой Пирамиды жизни (о вершине я уже сказал). Все известные и неизвестные нам виды элементарных частиц и субчастиц, а также законы их движения и взаимодействия — суть такие оттиски, мельчайшие складки ткани. Теперь мы имеем в материи то, чего до оттискивания этих самых мельчайших метасуществ в ней не было. И теперь эти новые виды материи могут использовать для своего оттискивания-воплощения метасущества другого уровня Пирамиды. В материи это выглядит как атомы и их ядра. При этом те, первые метасущества могут вовсе не подозревать о присутствии вторых. Они могут общаться друг с другом на своем уровне, а тот, что над ними, что использует их воплощения как свою материальность — им невидим.
Идем выше по ступеням пирамиды. Там мы находим, как другие метасущества воплощают себя в молекулы, используя атомы — всё это уровни того, что мы в своей самонадеянности называем «неживой природой». А уже далее идут ступени биологии.
И так мы доходим до метасущества «человек». Сейчас, на наших глазах оно воплотит себя в материальности, видимой ему как биологическая клетка. Формально говоря, это происходит так же, как у тигров и слонов. Возникает материальное тело человека. Но не только тело, но еще что-то, что отличает нас от тигров и слонов. Не одно лишь тело составляет материю этого метасущества. Как у элементарных частиц самое их движение и взаимодействие есть их же материальное воплощение наряду с пространственной формой, так у человека — душевные движения, мысли, чувства, интересы и желания. О душе я принципиально говорить не стану. Потому что не ведаю — есть ли она то самое метасущество или же иная, более тонкая составная часть воплощения. А о таких уровнях воплощения, которые не видны из этой вот грубой материи я говорить не могу, я их не видел, хотя в силу принципа полноты жизни они должны быть.
Нет, человек не последняя ступень в Пирамиде жизни. На Земле мы можем видеть и последующую ступень (а уж вне Земли сколько их можно обнаружить!). Эта ступень воплощения — человеческие сообщества. Их множество, самых разных. Они живут друг в друге, образуя более крупные из более мелких. Что воплощает себя в них? Что это за метасущества? Да, для нас, людей, неприятна сама мысль, что кто-то нас, «царей природы», использует как строительный материал. Но мы же используем биологические клетки, и они терпят наши излишества! Нечего, человече, обижаться зря. Есть они, и мы для них есть. Метасущества наций, государств, этносов как мельчайших, так и суперэтносов. Метасущества армий и правительств; всей науки, равно как академий и отдельных научных коллективов — эдакие духи науки. Меня в этом ракурсе занимает дух всей земной науки.
А теперь вернусь к мысли — а могут ли метасущества и их материальные воплощения общаться с метасуществами высших и низших ступеней и их воплощениями? Об этом могу судить чисто эмпирически — мы, люди, хотим и жаждем подобного общения. А таких экзистенциальных желаний на пустом месте не возникает. Значит, хотя бы в перспективе, можем. Для этого, наверное, и существует метаразвитие: метасущности должны расти ввысь, и хотя они никогда не станут иными метасуществами, но язык их будут понимать и мыслить будут на их уровне.
Вообще-то у меня такая концепция — метасущества разных уровней уже общаются. И точка. Всё.
И вот мы плавно подошли к самому важному. Материя — материей, а есть еще нечто, гораздо более универсальное и тем не менее гораздо более сложное, чем любое метасущество. Это Разум и Воля.
Если взглянуть на разум как на субстанцию, то обнаружим, что в ней можно двигаться, то есть умнеть. Путь открыт любому и никаких преград не имеется. Так же и воля. Любое существо может желать и добиваться по мере сил общения с иными существами любых метауровней. Откуда проистекают разум и воля? Ведь мы их обнаруживаем в себе — воплощениях так же, как и метасущества — в себе самих. Да, и электроны знают и хотят. Поэтому движутся и взаимодействуют как хотят. А хотят они то, что знают.
То, что над электронами есть атомы, порождает для электронов одно интересное явление, наполняющее смыслом само бытие электронов. Метасущества атомов волят и сообщают свою волю электронам, а те, сообразуясь с ней движутся по таким орбитам, по которым иначе вряд ли бы двигались. То есть не для себя они движутся, но для метасуществ высшего уровня. И люди, объединенные в народ… Сколько у нас общих интересов, общего смысла, что-то есть между нами такое, отчего на чужбине нам не по себе. А не будь того метасущества над нами — и нечему было бы нас объединить, разве что интересами купли-продажи, да продолжения рода.
И вот возникает ранее лишь интуитивно маячивший за горизонтом образ древа жизни и древа познания. Это уже больше Пирамиды. Пирамида лишь воплощение метажизни в материи. А древо жизни растет из самого Единого как из корня и им же питается. Так же и древо познания, оно же древо разума, если видеть его как безостановочный процесс познания. И здесь возникает один такой маленький удивительный момент. Почему язык этих древ, их сок, их плоть едины для всех существ?
Это просто. Потому что мы поистине все одно существо, мыслящее себя многими образами. У человека — душа, у души — дух-монада, там уж Экзистенция, а для нее сверхличность — Единый.
Правда, за количество этих промежуточных ступеней апперцепции (кто такой я? — душа; кто такая я душа? — монада; кто такая я монада — Экзистенция; а кто такая я Экзистенция? — …) не ручаюсь. Само древо жизни и познания растет в нас самих, растет, живет. Только бы заглянуть туда, внутрь нас самих, увидеть эти удивительные волокна-сосуды, ведущие к самому корню. Увы, не дано. Но, может — пока не дано?

На этом, не желая еще пуще злоупотребить твоим вниманием, читатель, мы остановимся. Пора вернуть повествование к уже известным событиям. 
Протокол номер… 
ЗАСЕДАНИЕ Закрытого Ученого Совета (Магистериум Максимус)
Учмаг : По утвержденному регламенту объявляю заседание открытым. На повестке дня следующее. Гм. Отчеты по промежуточным итогам первого этапа ГТ ГПХК. Кто желает выступить первым?.. Ну что, я тогда позволю себе… Гм. Итак, почтеннейшие верховные маги… Началось. Что могу отметить лично от себя? Высокоорганизованный органический коллоид пока что реагирует на гигантскую трансмутацию скорее чисто эмоционально. Да. А вот пространственные коллоидные структуры, те уже претерпевают значительные модуляции. Частные формы выражения этих модуляций нами не просчитывались, поэтому поверим природе на слово… Итак, вводную реплику я подал. А теперь слово Главмагу Алферию.
Главмаг Алферий (хмуро обводит взглядом собравшихся, те притихают) : Коллеги, поздравляю. Это, конечно, еще не ПБ, но уже решительный шаг в нужном направлении. Не обольщайтесь, коллеги. Вы не на именинах. Предстоит серьезная работа. Чем дальше заходит процесс трансмутации, тем сильнее сопротивление материи. И сопротивление это не обязательно будет простым и очевидным. Могут возникать непредсказуемые эффекты спонтанного упорядочения коллоида. В том числе высокоорганизованного органического коллоида — человека. Не только аберрации поведения. Возможны и другие случаи. Я приведу один такой из собственной практики. Мы завершали проект по философскому камню, иными словами, по неорганической трансмутации элементов. На фоне современных задач — дело частного порядка. Но как оказалось, не совсем частного. Не одни только химические элементы реагировали на камень, но и сложные структуры — животные и люди. Итог: трое магов конклава ума лишились, и их сожгли инквизиторы. Двое повесились — эффект мнимой совести. Мой лучший ученик Петрагонатус оказался предателем. На самом деле, никаким тайным злодеем он не был и быть не мог. Он был умным и верным специалистом. Но произошло спонтанное упорядочение структуры. Отсюда изменения причинности в прошлом, отсюда результат в настоящем. Впрочем, о хроноэффектах мы с вами немало говорили и необходимые меры обсуждали. Итак, призываю — следите за событиями, но особо отслеживайте признаки спонтанного упорядочения на уровне человеческих мотиваций и поступков. Архипелой, что там у нас по энергетике?
Голос из зала : А что стало с Петрагонатусом?
Главмаг Алферий : Я остановил его сердце.
Заммаг Архипелой : С энергетикой всё в порядке. Хм. Реакторный зал изолирован от посторонних. Я даже не побоялся и уже на данной ранней стадии трансмутации очертил его Двойной Пентаграммой, на свою ответственность. Думаю, материя потерпит. Забор энергии осуществляется напрямую, минуя стандартные материальные носители. Использую уже трансмутированный субстрат. Расход энергии — почти норма.
Главмаг Алферий : Что означает слово «почти», Архипелой?
Заммаг Архипелой : Небольшое превышение расчетной мощности, порядка трех процентов. Мы это анализируем.
Главмаг Алферий : Некогда анализировать. Времени осталось — принять решение. Докладывай о результатах анализа, что у вас там есть, и примем решение. Времени, повторяю, нет. И зря ты, Архипелой, с Пентаграммой балуешься. Я бы на твоем месте поостерегся. Не для твоего ума эта игрушка. Мы два тысячелетия над ней корпели, и то не злоупотребляем. Ты отвечаешь на знаковом уровне за реакторный зал, а Пентаграмма отвечает за тебя на материальном уровне. Докладывай, давай.
Заммаг Архипелой : Анализ показывает… (Пауза.) 
Маглаб Петрониус : Позвольте мне, коллеги. В расчеты закладывалось два процента отклонения от естественного хода реакции. В расчет принимались лишь спонтанные процессы сопротивления материи, о которых и говорил Главмаг. Но надобно принять в расчет, что в уравнении энергетического баланса реакция, известная как «холодный ядерный мнемосинтез», записана в символах неорганического субстрата, а вот сама трансмутация, она главным образом идет на уровне органического коллоида. Отсюда, я вполне допускаю, может проистечь наш искомый один процент.
Учмаг : У вас есть соответствующие расчеты?
Маглаб Петрониус : Я тут набросал кое-что. Выходит, что в тензоре пространственной структуры органического вихря возможен нелинейный эффект третьего порядка малости. Мы в лаборатории промоделировали на «супереэске» — да, есть один процент.
Главмаг Алферий : Уравнения, говоришь? И что твое уравнение нам советует, какое решение принять?
Главмаг Алферий : Ясно. Итак, решение.
Маглаб Петрониус : Думаю, пока можно пренебречь потерями энергии, учитывая их малую величину.
Заммаг Архипелой : Я со своей стороны готов обеспечить надлежащий контроль.
Главмаг Алферий : Обеспечивай. А Пентаграмму — сотри.
Заммаг Архипелой : Да как же ее сотрешь-то?
Главмаг Алферий : Кáком. Или ты ее или она тебя. Ну что ж, коллеги. Полагаю, вопрос ясен.
Заммаг Архипелой : Батюшка Алферий, не погуби!
Главмаг Алферий : Думаю, что на этом можно завершить. Учмаг, формулируйте.
Учмаг : Согласно утвержденному регламенту и поступившему предложению, объявляю заседание Магистериум Максимус закрытым. Напоминаю, что следующее заседание, согласно графику, завтра в восемнадцать ноль-ноль.
Конец стенограммы.

Конференц-зал опустел. И только возле стола президиума застыла грузная фигура Архипелоя Вангелыча. Вангелыч тихонько скулил.
В коридоре Алферий Харрон негромко окликнул другого своего холопа, профессора Менелая Куртовича Неддала:
— Менелай, разузнай-ка у своего математика, как его?
— Зонова?
— Да. С каких пор он водится с Голубцовым из отдельной лаборатории?
— Понял, батюшка. Непременно поговорю.

Глава вторая

Данила проснулся от тошнотворного запаха, бьющего прямо в лицо, — сложный букет перегара, табачной вони и чеснока.
— Вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос! — У дивана стоял Тимофей и вполголоса подряд цитировал: — Вставайте, граф! Рассвет уже полощется…
Увидев, что Данила проснулся, прервал цитату:
— Ну, как это называется?
Данила сел, отбросил плед, потянулся, отдышался:
— Ты о чем? — зевнул.
Горкин негодующе подошел к «своему» столу.
— Вот! Вот! Почему не в сейфе? Небось, еще и включал? — В голосе зародилась дрожь негодования.
— Да. Он работает нормально.
— Ты? Починил? — Горкин казался растерянным. — Работает?
Он сел на стул и нервными движениями принялся набивать трубку.
— Данила, ему нельзя, чтобы другие его… Нельзя, никак нельзя. Он же уже почти разумный, он…
— Да ты о чем? Искусственного интеллекта достиг?
— Ну… Не то, не то. Это как ассоциативное воображение. Одна картинка на другую наплывает, и рождается новая, выплывает. Нет, не так. Понимаешь, с ним надо бережно, чтобы никакую гадость не внести. Он очень ранимый.
— Куда внести, в коллоид?
— Что? Химия? Нет же, коллоид — это только носитель. А он там, в ассоциативных образах.
— Ну-у… — И Данила вышел по малой нужде.
Вернувшись, подошел к умывальнику и принялся умываться. Тимофей уже включил свое детище — оно вправду работало — и воодушевленно негодовал:
— Я чего вообще зашел. Новостей много. Зоныч наш чуть жизни не лишился. Вообрази, идет человек мирно к метро, правил не нарушает, и вдруг на него совершенно нагло, прицельно — машина. Он на тротуар, а она по касательной и ну преследовать!
— Иди сюда, на спину полей.
— А сейчас его шеф к себе потребовал — мы на лестнице встретились, он и так как бледный лист трясется… — Тимофей взял кружку и принялся поливать.
— Ага. Что за машина?
— Машина-лимузин. Черный зис, членовоз.
— У Веткина был такой, он и сейчас на ходу, в гараже стоит.
— Ага, а в подвале туман белый. Фрузилла заблудился.
— Тьфу ты, в глаз попало.
Данила стал обтираться большим вафельным полотенцем.
— Дела, говоришь?
— Еще те, — подтвердил Тимофей. — На входе новый приказ висит…
— Про форточки?
— Зачем? Про силовую фазу. Отныне ее не будет. Мерзавцы, представляешь, эксперимент века у них сверхсекретный. Ведь бардак же творится, а у них это «некоторые побочные эффекты экспериментальной деятельности». Целую неделю такой жизни обещают.
— Так что там Фрузилла? — Данила стоял у открытого холодильника и внимательно изучал содержимое, будто видел впервые.
— Разве только он? Весь отдел Сороки там накрыло и сантехников.
— Не горячись. По порядку — как накрыло, где накрыло, на каком основании, — Данила выудил две банки да четверть головы сыру, да лучку зеленого.
— А я и так по порядку. Туман мелкодисперсный, подвалы им как бы затоплены. Фрузилла, отчаянный мужик, бытовку пошел искать, за опохмелкой, нагло нырнул в туман. Вот и рассказывает — два часа бродил, бытовки не нашел. Говорит, думал всё, кранты, заблудился. Помирать собрался. Там, говорит, это просто. Внизу, говорит, всё не так. А потом, Данила, самое интересное произошло — он как в сон провалился. Он вроде как в лесу, а к нему из лесу такой лохматый, в джинсах, ведет цепочкой этих, сорокинцев, и Эдика, тот должен был из ночной сменяться. Поманил Зилыча эдак ласково. Ну они и вышли. Фрузилла щас у себя в механической, маты гнет. Как раз можешь его проведать. Эдика на «скорой» увезли. Он такое сказывал… Он же там всю ночь.
— И что ты по этому поводу думаешь?
— Вообще-то страшно.
— Ага. Ладно, пока замнем. А скажи мил человек, — Данила с сочным треском разгрыз луковицу, — зачем ты с утра чесноку нажрался?
— Ну, парень, ты меня удивляешь. Это же чесночная настойка! Первое дело, чтоб организм не гнил. Защита от продуктов гидролиза. Дело было так. Копали мы одно хуннское захоронение в монгольской Гоби. Места — сам знаешь: очаги чумы, очаги менингита. Воды нет, а если найдешь — дизентерию гарантирую. Ну вот. Нацедишь этой жижи — и что дальше? Таблетки военные — от них же печень в две недели распадается. На тетрациклине тоже долго не протянешь — кишечную микрофлору выбивает. Так мы что придумали. Спирт у нас был. Чесноку тоже — прорва. Пятьдесят грамм такой настоечки принял — и накачивайся вслед из бурдюка, только сразу, в один прием; чем больше влезет, тем лучше.
— Вот как спиваются таланты.
— И как опохмелка это верное дело…
Тимофей остановися. Сосредоточился на компьютере. По экрану плыли сюрреальные изображения. Они непредсказуемо меняли окраску и формы, росли, рассыпались как в калейдоскопе, выплывали одно из другого. Тимофей любовался. Но недолго.
— Послушай, Данила, всё же как-то страшновато всё это. Про этого лохматого фантома в джинсах уже весь институт знает, только о нем и говорят. Процесс контакта с ним в принципе один и тот же.
— Мне это уже ведомо. То есть, скажи мне друг, ты отдаешь себе отчет, что происходит совсем не то, конкретная чертовщина?
— Увы. Пойду я, разузнаю что и как.
— Нет, Тим, посиди. Есть разговор. Видишь ли, я, похоже, этой ночью побывал в очень странном мире…
— А я по ночам вообще превращаюсь в знаменитого табгачского хана Тоба Дао!
Табгачский хан Тоба Дао некогда был совершенно реальной исторической личностью. Во всяком случае, китайские летописи его до сих пор боятся.
Итак, табгачский хан Тоба Дао, согласно писаниям очевидцев, жил-был давным-давно, далеко на востоке, в великих северокитайских степях. И был он государем, даже более — императором могучей империи Тоба Вэй. Причем вступил на престол вполне законно, заняв место почившего от старости почтенного родителя, что в тех краях случалось нечасто. Говорят, что было это эдак в 423 году. Земля была тогда совсем другой, текли по ней молочные реки с сахарными берегами, в дремучих дубравах можно было встретить настоящего лешего, драконы водились. Но можно сказать, что и не было этого, драконов то есть.
Император сей оказался хлопцем приятным во всех отношениях. Начал он хорошо, крепко начал. Разбил в правильной последовательности всех северных, южных и восточных соседей, включая собственно и Китай тех времен, его южный остаток. После чего взялся за великого западного степного брата — империю хуннов. И одолел, естественно, ну — понятное дело.
Всю жизнь этот грозный вел вполне победоносные войны, обильно направо и налево проливал кровь как чужих, так и своих, но кончил плохо, поскольку вздумал вдруг заняться религиозным реформаторством. Чем-то ему буддизм не пришелся. Якобы буддистская идеология обращала закаленных воинов в пламенных аскетов и отшельников. А даосизм, тот, напротив, весьма способствовал поднятию боевого духа и всяческим подвигам богатырским. Друзья ему этого не простили. Начались неудачи, военные неуспехи, немотивированные стихийные бедствия. А тут поспели и плоды китаизации — переняли табгачи чуждые бюрократические структуры, то есть во множестве понабирали на службу китайцев. А как известно, один лукавый китаец-чиновник десятерых степных богатырей с ума свести может.
Китаец из гвардейцев и учинил переворот. Переворот не удался, всех, как положено, казнили. Наследник престола не выдержал позора и дабы сохранить лицо — самоубился. Китаец тот, из гвардейцев, испугался за себя и удавил хана. И всё. Хан умер — да здравствует хан. То есть император.
— Знаешь, Тим, я ночью видел чудный сон. Я был в удивительном мире. Словно какое-то существо впустило меня в свои воспоминания. Что-то у них стряслось, беда. Как он меня разыскал — не знаю. Как я понял его — и вовсе не ведаю. То, что у нас время, — у них пространство. Там чудесно, хорошо. Летишь эдак над прекрасными горами, то есть над далеким эхом, и видишь — всё исполнено исключительного смысла, всё прекрасно потому что осмысленно, осмысленное прекрасным. Вся их жизнь там — познание, всё у них — новое, то, чего еще не было, ничто не повторяется, и сами миры их творятся их же делами, соединяясь воедино. Что у них произошло — не знаю. Но только они стали исчезать оттуда вместе со своим миром.
— Красиво. Так и вижу. Хорошая драма могла бы выйти.
— А ночью проснулся, открыл глаза, лежу в темноте…
— В тиши полуночных мечтаний мне слышен голос роковой…
— Я подумал — а ведь у нас здесь то же самое. Скоро мы все исчезнем, растворимся. Так, знаешь, взбрело, да и всё.
— Да, Данила, тебя проняло. И ты в поэтику ударился. Я тоже грешным делом люблю эту поэзию разрушения. Когда всё вокруг трещит и меркнет, и люди превращаются в теней.
— Графоманище. А если не сон это был? А?
— А если не сон — то драпать надо. Да только куда дёр тот держать, мил друг? Ведь всё вокруг одно — природы увяданье, и смерть подстерегает нас… под каждым кустом, буквально.
— М-да. А позвоню-ка я Зонычу.
Данила покончил с остатками пищи и позвонил Никите. Выяснилось, что Никита у себя. Что он потрясен и встревожен. Что его, Никиту Зонова, талантливого ученого и прекрасного семьянина сегодня хотели уничтожить. Нет, состояние похмелья тут ни при чем. Ириша бальзамом излечила. Нет, не по сторонам зевал, не ворон пересчитывал, а переходил на зеленый свет. Вот именно, преследовал. На тротуаре. Да, оторвался. Черный зис. Стекла тонированные. Номер? Какой к такой матери номер, еле ноги унес. Да, покушение. Да, считаю. Да, по всем правилам. Сам ты мелкая сошка. Зачем шеф вызывал? Это не по телефону. Буду после обеда. Ждите. Сейчас? Да надо вот поработать, в бумагах разобраться.
А с шефом было так. Только вошел Никита в свою комнату, только отдышался, только собрался восстановить картину покушения в деталях, дабы поделиться с коллегами и тем унять стресс. Тут и вызвали его к шефу.
Менелай Куртович, когда вошел Зонов, глаз от бумаг не оторвал, лишь бросил вежливое:
— Присаживайтесь, кандидат. Одну минутку, я сейчас закончу.
Никита присел, хотел было и в самом деле подождать, но не вытерпел:
— А меня сегодня кто-то хотел переехать. Чудом уцелел.
Шеф оторвался от бумаг, остро глянул на Никиту.
— Ладно, — отбросил в сторону авторучку и захлопнул папку. — Никита, мне надо с вами серьезно поговорить. Ведь вы у меня трудитесь… э-э… ну не существенно. В научном проекте вы себя вполне зарекомендовали. Мы оценили ваш вклад. Но я знаю, что кроме этого вы разрабатываете интересный… э-э… топологический подход к описанию химических структур.
— Не совсем так, Менелай Куртович.
— Вот я и хотел бы попросить вас рассказать подробней, так сказать, ввести в курс, — сказал Менелай Куртович без всякого интереса.
— Это можно. Дело в том, что любой химический элемент таковым представляется нам лишь в силу стереотипа, привычки. Косность мышления. А на самом деле — не всё ли равно, каким значком обозначить вещь, лишь бы значок можно было в дальнейшем полезно использовать.
— В самом деле.
— А если использовать топологические формы? Тот же кислород считать не атомом с четырьмя пэ-электронами, а топологической поверхностью, причем абстрактной. Здесь важно что? — чтобы эти топологические поверхности хорошо стыковались друг с другом согласно известным закономерностям химического сродства элементов.
— Ага, ага. А дальше?
— Мне понадобилось полтора года, чтобы составить топологическую таблицу периодических элементов.
— Вот оно что… М-м… — Можно было уверенно думать, что шеф мямлит невразумительное просто лишь бы обозначиться.
— А сейчас я работаю над организацией свода правил, так сказать, аксиом соединения этих топологических элементов в сложные химические формы. Уже есть бензольное кольцо, и я хочу на нем проследить основные закономерности такого построения.
— Это уже что-то. Что ж… — тухлым голосом прокомментировал шеф.
Никита замолчал. Не по себе стало. Неуютно. В кабинет вошел Алферий Харрон.
— Ну как? — спросил он через голову Никиты.
— Да вот, беседуем.
— Беседуйте. — И исчез за дверью.
Никита перевел дух и принялся было излагать дальше. Но шеф оборвал:
— Никита, что ж, теперь как будто всё прояснилось. Интересно было бы познакомиться с вашими разработками поближе.
— Понял. Я подберу материал, составлю записку…
— Э-э, ну вот и хорошо.
Никита увидал, что аудиенция завершена и поднялся.
— Да, так сколько, вы говорите, работаете над этой проблемой?
— Года два. Еще до защиты начал.
— Понятно, — голос шефа стал вовсе тухлым. — Это тогда же организовали отдельную лабораторию ЯГР… э-э… голубцовскую? Сколько, вы говорите, с ним знакомы?
— Да года два и знаком.
— Ага. Ну идите, работайте.
Никита вышел, а Менелай поспешно схватился за телефон:
— Батюшка Алферий? Это я. Всё выяснил, как вы просили. Два года, — и положил трубку.
Теперь вернемся в отдельную лабораторию. Там ситуация не переменилась. Тимофею пора было уходить, он уже спрятал свой драгоценный компьютер.
— Ну я пошел, Данила. И вот что. Раз уж зашел разговор о всяких там мирах — то вот. Я написал как-то драму-трагедию. Почти Шекспир. А может быть, и лучше, помозаичней. Бери, на досуге ознакомишься.
— Ты, что ж, драму постоянно с собой таскаешь? Не тяжело?
— А чего там. Вот она, владей, — Тимофей торжественно извлек из кармана кассету.
— Это как — сам надиктовал?
— Иначе никак. Это надо слушать!

После обеда Даниле позвонили из канцелярии. Оказывается, его недвусмысленно дожидалась повестка из военкомата. «Придите же, возьмите же».
Идея с военкоматом понравилась Даниле. Хорошая такая картинка-картинище возникла: сборы где-нибудь в Беларусси, бородатые «партизаны», грибы-подосиновики — алые шляпки в траве, хорошо бы припорошены утреннею росою, капельки так и светятся, и ты в кирзачах, с вещмешком вместо лукошка; плац, развод на занятия — всё как будто настоящее, но на самом деле — сборы, хорошие такие, занудные сборы с песнями по ночам, со звоном стремительно опорожняемой стеклотары под шлепанье карт, озадаченные офицеры, пытающиеся добудиться и хоть как-то построить народ для похода на завтрак…
Три повестки, три военных категорически безапелляционных рекламных проспекта, пришедшие на дом, Данила изничтожил, погубил в мусоропроводе. Теперь, похоже, не отвертишься, администрация взяла под контроль. Да и потом… Перекантоваться на природе, пока в институте суть да дело. Выходит, что судьба.
Данила сходил в канцелярию. Интересная повестка оказалась, даже несколько загадочная: «Прошу (!) явиться в свободное от работы (!) время… «В свободное? от работы? ага. Ну-ну, часов в девять вечера. Хорошо, сходим. А лучше в десять, я работаю допоздна.
Но никакой работы сегодня больше не вышло. Данила всё сидел сиднем на диване и странные чувства владели сейчас ним. Чувство пресности окружающего мира; когда-то Данила буквально всей кожей ощущал терпкость этого мира, а теперь всё безвозвратно пресно, и не укусишь. И другое чувство, какая-то вселенская обреченность — всё зря, все ляжет скошенной травой и ничего уже не вернешь…
Данила то и дело возвращался мыслями к тому странному существу в заснеженном мире — и всякий раз возникало ощущение, что выпадаешь, вываливаешься отовсюду; замедленное падение, замедленное потому, что некуда падать, но и стоять не на чем. Мистика какая-то.
В этом потоке Данила и досидел до вечера. Данила поднялся и посмотрел в окно. «Ух ты, с заседания, что ли, таким косяком валят?»
Мимо лабораторного корпуса проходили члены Закрытого Ученого Совета, шел Магикс, — Магистериум Максимус — как они самовеличались. Шли странно, будто чем пришибленные, будто не элита крупного номерного института, цвет и гордость отечественной науки, а толпа дворников после ночной смены на городской свалке. Ссутуленные, скукоженные. Шли и молчали. Они молчали. Вот оно что, вот откуда ощущение похоронности процессии.
В этот момент из-за угла возникла и, медленно набирая скорость, покатила длинная черная машина — веткинский членовоз, зис. «Так он, значит, точно на ходу». Черные тонированные стекла багрово отблескивали закатными огнями. Машина выбралась на трассу и стремительно умчалась.
«А кто же в ней — незримый незнакомец?»
Минут сорок пешком напрямик через посадку до ближайшей станции метро. Высадился уже на Васильевском острове, где на Малом проспекте, неподалеку от Смоленского кладбища находился райвоенкомат, угрюмая безликая четырехэтажка, обнесенная серым забором.
Упали мутные сумерки белой ночи, в небе воцарился молодой месяц. Во дворе учреждения, естественно, пусто. В вестибюле тоже пусто и сумрачно. Лишь в углу, в отгороженной дымчатым стеклопластиком дежурке — одинокий свет настольной лампы. Сопровождаемый гулким эхом Данила подошел и, согнувшись в три погибели, попытался заглянуть в приоткрытое окошко. За столом сидел некто с лысиной и майорскими погонами и писáл в толстом журнале.
— Я по повестке, — Данила просто сунул повестку в окошко и умолк в предвкушении реакции.
Майор, не поднимая головы, нащупал бумажку, осмотрел и буркнул:
— Четвертый этаж.
И вернул повестку.
— Тэ-эк. Ага, комната четыреста двадцать четыре. Так что, идти, что ли?
Майор поднял голову:
— Вы Голубцов?
— Ну, натурально!
— Идите, вас ожидают.
Несколько сбитый с толку Данила принялся подниматься по совершенно неосвещенной лестнице.
— Забавно, — и когда выбрался на четвертый этаж повторил: — Забавно.
Справа из-под двери пробивалась полоска электричества. «Наверное, оно и есть».
Опять гулкое коридорное эхо. Табличка с номером комнаты точно на уровне глаз. Но как ни вглядывайся, номера не разобрать.
— Входите, — интонация несомненно женского голоса была приглашающе мягкая, — входите.
За стойкой напротив двери сидела дама.
— Здравствуйте, вы, вероятно, Данила Голубцов?
— Он самый.
— Очень хорошо, — женщина протянула руку за повесткой.
— Вот повестка. Ничего, что я поздно? У вас там значится — «в свободное от работы…», — Данила всё смотрел на ее руку; на безымянном пальце поблескивало колечко с бриллиантиком.
— Не беспокойтесь. У меня сверхурочная работа, надо квартальный отчет подготовить, вот и разослала такие повестки. Мы ведь понимаем, в каком учреждении вы работаете, ценим вашу занятость…
— А что, еще кто-то такой есть? — Данила, наконец, вложил в протянутую руку повестку.
— Такой? — Женщина улыбнулась. — Может, и есть. А сейчас займемся вами, присаживайтесь.
Данила сел на стул, осмотрелся. Но осматриваться, иронично изучая казенное убожество, не хотелось. Хотелось смотреть на женщину, как она, деловито прикусив нижнюю губу, перебирает карточки: мелькают пальцы, алмаз вспыхивает крошечными алыми огоньками.
— Ага, имеется такой, Голубцов Данила Борисович, год рождения…
Далее она перечисляла анкетные данные, приподымая голову и как бы сверяя с оригиналом, а Данила подтверждал с готовностью скупыми «да», «да-да», «да-да-да».
— Ну вот. Теперь перейдем к главному, — вновь улыбнулась она.
— Позвольте, как вас зовут? — вырвалось у Данилы.
— Александра, Александра Петровна, — она посмотрела с интересом.
— Значит, Саша, — понесло Данилу. — И часто вы такая?
— Какая такая? — Она уже, казалось, забыла о «главном» и, опершись локтями о стол, опустив подбородок на сцепленные пальцы, смотрела прямо в лицо.
Данила не растерялся, двусмысленные оттенки ситуации ускользали мимо:
— Такая, задерживаетесь после трудного трудового дня, поджидаете одинокого военнообязанного…
— Видите, и такое случается. Дело в том, — Александра Петровна выпрямилась, положила руки на стол, — что вам предстоит небольшое путешествие в Беларуссь. Маневры, крупномасштабные учения сроком на два месяца.
— Ого. Круто. Но позвольте, уважаемая Сашенька, отчего же так внезапно? Столько лет не трогали, и вдруг изволь, солдат, послужи.
— Ну вы же знаете эти наши загадочные бюрократические дела.
— Понимаю — таинственный ход фишки, тайный ход мастей.
— Вот видите, вы всё понимаете, умница.
— Да нет, не всё, Сашенька. Ничего не понимаю. Из нашего института, известно доподлинно, никого еще не брали.
Женщина сочувственно прищурилась, достала из сумочки пачку сигарет минитмен:
— Курите?
— Нет.
Она понимающе улыбнулась, даже пожалуй, снисходительно. Закурила; неожиданно неизящно, по-мужски, выпустила дым.
— Данила, а вы уже были на выставке Михеля Вольдфогеля? Мне кажется, что были.
— Был, так что из того? — Перемена темы озадачила Данилу, его занимали крупномасштабные учения сроком на два месяца.
— Мило, не правда ли?
— Быть может. Хотя немец.
Она засмеялась. С приятной хрипотцой.
— Не любите немцев?
— Да кто ж их любит?
— В самом деле, — она опять рассмеялась.
Данила сидел дурак дураком. Александра вновь посерьезнела и сказала:
— А можно устроить так, чтобы сборы вас не коснулись.
— И чего это мне будет стоить?
— Сущие пустяки. Завтра, ну, скажем, на пару часиков пораньше встретимся на Дворцовой набережной, со стороны Марсова поля и побеседуем.
— То есть в девятнадцать ноль-ноль? — по-военному четко уточнил Данила.
— Примерно так…
Она аккуратно расписалась в повестке и протянула Даниле:
— Отдадите дежурному внизу.
Данила протянул руку за повесткой, коснулся пальцев Александры Петровны и, неожиданно для самого себя, взяв ее руку в свою, потянулся губами, в явном намерении эту самую руку поцеловать. И уже почти осуществил намерение. Но она мягко высвободила руку:
— Не сейчас.
— Ну да, конечно, — Данила опомнился, да нет, еще не опомнился, а напротив, покраснел как семнадцатилетний.
И выдавил себя в коридор.
— До завтра, — послышалось вослед.
— До завтра, — пробубнил себе под нос Данила.
По лестнице спускался спотыкаючись. Чуть не забыл сдать повестку, но майор своевременно окликнул.
На улице уже было темно. Слева высилась на редкость мрачная многоэтажка.
«М-да», — Данила остановился. Вспомнился Михель Вольдфогель со своим творчеством. Точнее, вспомнились лишь три вещи. Первая: «Мальчик, разбивающий кубик Рубика о мостовую». Мальчуган в матросском костюмчике недвусмысленно занес руку с пресловутым кубиком. На лице печать крайней умственной изнуренности, старческие складки на лбу. «Насмотрелся русских икон, маляр чертов». Там же четкими контурами обозначен результат детской одержимости: разноцветные брызги кубика, фейерверк полупрозрачных лессировок, полупрозрачная же спина удаляющегося мальчугана.
Картина вторая: «Яблоко, разрезанное на три части». Само собою, изображено яблоко, по — немецки аккуратно разделенное на три равные доли, трилистником. И покоится оное на ладони по — фламандски пышной обнаженной особы женского полу. Можно не отрываясь изучать саму особу женского полу — весьма натуралистически выписана. Рука с яблоком смотрит прямо на зрителя, а чуть сбоку и как бы от зрителя к яблоку тянется волосатая мужская длань. Само собою, у зрителя напрашивается сакраментальное: «А чья же третья доля?»
Картина третья: «Работающая бензопила», очень короткое для Вольдфогеля название. Здесь уж всё предельно ясно. Вот могучий кедровник, из глубины на зрителя выходит широченная просека. Крупным планом — героиня полотна, работающая сама по себе бензопила. Образ ее нарочно размыт, дабы удостоверить придирчивого зрителя, что она и вправду работает, в жестокой вибрации; а ширина просеки, должно быть, обозначает немереную решимость бензопилы валить лес и далее. Но где лес-то? На пути пилы — доверчивый зритель. А вверху, на фоне небесной лазури и розовых облаков — «всевидящее око», глаз в равностороннем треугольнике, знак высшего мистического посвящения. «Вот скотина. Ну конечно, в мистике нельзя шутить, невозможно иронизировать и сомневаться. В мистике можно лишь страдать геморроем».
Данила всё еще стоял. «Однако что это я стою? Идти надо». Обернулся в сторону мрачной многоэтажки. «Почему же не горят окна? Ведь вроде бы жилой дом, где-нибудь да должно хоть одно». В голове возникла картина, как будто выскользнувшая из-под кисти Вольдфогеля: обнаженная Александра Петровна, верхом на мощном, кустистом помеле, выплывает из-за угла многоэтажки, чтобы пронестись на очередном витке мимо мертвых, навсегда погасших окон. Отчетлив белесый след движения-дыхания ведьмы. Но самое паршивое, что даже на таком изрядном расстоянии видны все немалые прелести Александры.
Вдогонку этому видению возник военкоматский кабинет и щурящаяся рыжеволосая Александра. Зеленые, несколько неумные глаза с притаившейся в глубине темнотой. Хочется заглянуть в них, что там за тайна скрыта, что манит оттуда? Руки — уверенные, точные движения. И всё поблескивает камешек в колечке — «Да что я на него, что ли, только и смотрел? Нет же. Ведь как пацан, давненько эдаких фортелей себе не позволял». Но воображение живописало далее. Уже исчезло легкое летнее платье вместе с нижним бельем. Стало очень мерзко на душе. Но повлиять на процесс Данила уже не мог. Случился давно уж подзабытый пароксизм сладострастия. Данила чертыхнулся и быстро пошел прочь. По набережной он уже почти бежал.
Свежий ветер с Невы сдул видения. Осталась пустота. И осталось сладострастие. Накал его был таков, что казалось — чуть ослабь волю и завоешь на луну зверем, громко и бессмысленно, хоть она и молодой месяц. Жаждалось обратно в военкомат, в объятия загадочной феи.
Данила очнулся у входа в метро. «Поехать? К кому?» Так и не решив, он уже спускался по эскалатору. «А если к Ариадне? Ее швейцар, небось, на трудовом посту, вот и пообщаемся. Что с того, что десять лет прошло?»
Но уже в вагоне дошло, что это у него «дурочка», явная и несомненная. «Так нельзя, мужик». Данила осмотрелся, как будто мог разобрать, куда его несет поезд. Полупустой вагон и сладкий голос из динамика: «Следующая станция — «Черная речка»». Данила вскочил осененный:
— Ну конечно, перст судьбы! К Веронике, это же ее станция!
Молодой, коротко стриженный джентльмен в твидовом костюме, носатый и лопоухий, в очках с тонкой металлической дужкой, уставился на Данилу так, будто всё понял; должно быть, просто хотел запомнить эпизод, чтобы потом использовать к случаю в своем очередном научно-фантастическом романе.
Наверх по эскалатору Данила не шел даже, а летел. «К Веронике, к ней. Это оно».

Вероника жила в старой, некогда коммунальной квартире, где сейчас обитали только она, занимая комнаты по правую сторону коридора, да по другую сторону в двух комнатах — муж с женой, ее товарищи по университету.
Длинный коридор тонул в клубах густого табачного дыма. Многочисленные голоса образовывали сплошное гудение, рассекаемое взрывами хохота, — в ближайшей комнате чей-то знакомый голос травил анекдоты; да слышался из залы гитарный перебор.
Данила постоял в прихожей, вбирая обстановку, и громко воззвал:
— Вероника! Вероника! Выдь ко мне! Несчастному.
Из залы вышла Вероника, с гитарой под мышкой.
— Даня, какой ты молодец.
— Еще бы, радость моя. Еще бы. Еще бы не молодец, более того — мóлодец!
— Надеюсь, добрый?
— Сегодня — да. Несчастный, но добрый молодец.
— О! Голубцов! Сколько лет, сколько песен, давай к нам, у нас тут господин Веприло анекдотами народ травит, — в коридоре возник Славик Оттудошний, бывший сокурсник; теперь, по слухам, мелкий коммерсант, первопроходец свободной экономической зоны «Город Петроград».
— Костя? И он здесь? Теперь вместо тушенки анекдотами травит.
Славик хихикнул, сигнализируя, что еще не позабыл боевую студенческую молодость, как Костя Вепрь приволок в общагу целый чемодан китайской тушенки «Великая Стена» и развернул широкую торговлю. Правда, друзьям не предлагал — оттого друзья и не пострадали. Пострадало всё общежитие, сам товарищ комендант жестоко пострадал, а друзья, напротив, были благодарны.
— Вероника, а по какому случаю гудим?
— По случаю нашего театра, разве забыл? — ответил Славик.
Да, в самом деле забыл, а ведь есть такой случай. Было это во времена всё той же боевой молодости. Был театр при универе. В нем ставили милые, но дерзкие авангардистские пьески. При театре — дискуссионный клуб; само собою, наличествовал и КСП — без них никакое порядочное учреждение таковым считать себя не могло. КСП — клуб самодеятельной песни — ничем, впрочем, не блистал, громкие имена из него так и не вышли. Но в изобилии приглашались как местные, так и приезжие бардовские светила. Приезжали и светили — ох, любили они град на Неве и его студентов.
Данила был уже на пятом, когда в КСП возникла совершенно юная Вероника с ее розовыми песенками. Народ снисходительно терпел, мол, «дерзай, все мы с пеленок начинали», и старательно прятал ухмылки. То ли ухмылочки эти, а скорее, сами песни — было в них что-то настоящее, не эти заезды про жисть нелегкую, дерьмовую, в которой, наперекор непоющим и несочиняющим, автор тем не менее прозревает что-то такое неизбывное, — и привлекли внимание Данилы. А может, и песни ничего тогда не значили, но был голос — звенящая птица в лесной чаще, нет, не только лишь голос, а то, из чего он рождается, душа.
Данила взял ее под свое крыло. Она это называла «безденежное меценатство». Не имея от природы ни голоса, ни слуха, наш герой сумел так поставить себя в КСП и в студенческом театре, что с ним считались решительно все. До того, что одним словом мог он погубить целую постановку. Но зато уж скупая похвала (иной он не терпел) возносила объект похвалы на вершину общественного признания.
Знакомство вылилось в дружбу. Дружба перешла в крепкую дружбу. По законам жанра крепкая дружба должна была плавно и неизбежно перейти в тривиальный роман, однако этого не произошло. Они стали друг другу родными людьми, но не понимали природы этого родства. Был в их отношениях переломный момент, в этой самой квартире. Всё шло к тому: одни — даже соседи умотали к морю, много вина, гости разошлись. В голову Данилы полезла конкретная мужская лирика. «Вот сейчас…»
Но как будто раздвоение или внутренний голос — смотришь, видишь, хочешь и в то же время ты же, но как бы из иного пространства, говоришь себе: «Стой, Голубцов, ни шагу». Рассказчики бы от себя добавили: «… если не хочешь всё испортить». Данила тогда стремительно собрался, невразумительно распрощался и ушел.
То ли она поняла, то ли почувствовала, — конечно же почувствовала, странным своим чутьем, — но именно с того момента их отношения приобрели особую доверительность.
Но виделись они редко, а телефону передоверять чувства не хотелось.
Итак, студенческий театр. Случился казус: чудесным образом удалось пригласить ставить «Гамлета, принца датского» знаменитейшего авангардного режиссера, самого Сержа Хуана Рочеса де Вангольера, и он, вообразите себе, согласился. Более того, беспрепятственно прибыл и осуществил постановку. А ведь это еще до экономической оттепели! Но спектакль все-таки «закрыли». Был шок: на премьеру съехался не только петроградский, но и московский бомонд. Вот в этот-то трагический день и собрались все, сколь-нибудь причастные постановке — Данила, разумеется, тоже — и кто-то, потом так и не вспомнили — кто, предложил:
— Давайте считать сегодняшний день праздником — пить и веселиться.
И кто-то добавил роковое:
— Вовеки! Ежегодно отмечать как «День нашего театра»!
Боже, как все тогда нажрались… Что ж, значит, надо веселиться, хорошо, как следует посидеть, раз такие пироги. Судьба, значит. «Судьба бежать и судьба ждать забега».
Данила взял у Вероники гитару, примостил ее тут же, в углу, и повел Веронику за руку в дальнюю по коридору комнату, в спальню. Прикрыв дверь и даже не включая свет, поставил ее перед собой:
— Ну как? Без меня ничего не случилось?
— Еще нет.
— Значит, живем, дышим?
Она улыбнулась и провела ладонью по его лицу:
— У тебя что-то стряслось.
— Может быть. Пока не могу определиться. Ты ведь знаешь меня, пока не сформулирую проблему — ее нет.
Он привлек ее к себе, обняв за плечи, и сказал:
— Странно, проблемы как будто бы у меня, а боюсь за тебя. Весь день черт знает что творится, сумбур в башке. А тебя увидел — и всё прояснело, только страх за тебя. Может, это у меня глюки такие?
— Даня, это что-то другое…
— Да, да, я и сам чувствую. Но ведь у нас еще будет время поговорить, когда все поразойдутся, ведь так?
— Ну конечно.
— Пошли. Праздник как никак. В самом деле, — и Данила, распахнув дверь, шагнул в коридор, а из коридора в «салон», в среднюю залу.
Картины, фортепиано в углу, два поместительных дивана, кремовые шторы с оборками, кресла, пара журнальных столиков, и большой, во всю стену, самодельный книжный шкаф.
Из картин две были настоящие, то есть картины самой Вероники — небольшой этюд кисти Левитана да портрет хозяйки, простой, углем на картоне — скорее память о каком-то событии, чем произведение искусства. Прочие картины, обильно осыпавшие стены, относились к так называемой «экспозиции»: знакомые богемные художники периодически выставляли новенькое.
На сей раз это были картины Владика Петрухина, нарочитого примитивиста, так смачно, трогательно и душевно живописующего крупных, неохватных баб на фоне таких же необъятных домашних животных и стогов сена, как правило, посреди бескрайних заснеженных просторов Родины. Были и иные сюжеты: воздушный флот в составе планеров, кукурузников, цеппелинов — все невообразимых форм и размеров, обычно в перевернутом состоянии, когда на небе осторожные пешеходы выгуливают собак, яркоцветные кошки перебегают намеченные пунктиром дороги… Ну а гвоздевой темой были знаменитые натюрморты Петрухина — огромные искрящиеся, сверкающие арбузы, внутри которых — дыни, виноград, манго, другие тропические излишества, и всё в таком роде, и притом на ладони какого-нибудь деревенского старичка-топинамбура с клюкой и дерзкой ухмылкой: нате, мол, кушайте, коли могете, а как оно такая пища произросла — не скажу!
В салоне сам Владик ожесточенно рассказывал концепцию своей новой темы, из которой уже проистекла и наличествовала в природе картина — вот эта, эта самая, «Рай в шалаше». Адресовался же Петрухин к развалившемуся в креслах отцу Максимиану, то есть к Васе Однотонову, в былые времена исполнителю почитай всех ролей романтических любовников в студенческом театре, ныне шумно известному на весь Петроград служителю культа.
Владика Данила оставил без внимания. Его заинтересовал молодой человек у окна, взлохмаченный, с горящим беззащитным взглядом, раскрасневшийся, гордый — далекий от суеты поэт-скиталец. Он громко декламировал:
— …От неумышленных молитв могилы… расцветают!..
— Вероника, откуда это чудо к тебе залетело? — спросил Данила.
— Его Вася привел. Говорит — «крупный религиозный поэт с особым мистическим складом души». Стас Осенний.
Молодой человек прокашлялся и объявил очередное стихотворение:

— «Цветы» .
Восходит надежда,
И рвутся мечты.
А в небе всё те же —
Живые Цветы.
Ночная невинность,
И тайна греха…
И Божия Милость
Целует врага…

Отец Максимиан довольно улыбался, кивая то Пеструхину, то Осеннему, обозначая лицом самое доброжелательное внимание, хотя, ясное дело, не слушал ни того, ни другого.
Данила решительно приблизился к креслу и, взявши Васю Однотонова за ворот одеяния, молвил:
— Ввожу в курс, отец Василий, что ежели начнешь здесь разводить свою антисемитскую бодягу насчет евреев, то я тебя, гада, урою.
— Окстись, Голубцов! Какой я тебе отец Василий! Если угодно — отец Максимиан. Да отпусти, скот, я, как-никак, духовное лицо!
— Мне твое духовное лицо без надобности, я тебе твой «чайник» начищу.
Народ из «своих» заулыбался, но прочие смутились — не все знали отца Максимиана еще по годам розовой юности и туманного детства, были ведь и «левые» персоны, у Вероники кого только не увидишь.
— Позвольте, э-э, но всё же так нельзя нам, русским… Это же наша духовность…
— Кто это, Вероника? — искренне изумился Данила, оборотившись на голос. Голос принадлежал поджарому человеку в вельветовом костюме.
— А, вы? Кто таков, на лицо незнаком… Впрочем, неважно: сударь, употребляя слово «духовность», надлежит иметь сообразное слову понятие, подкрепленное соответствующим воспитанием и исчерпывающим послужным списком.
Человек в вельветовом костюме смутился, но не растерялся, а потому объявил:
— Но ведь это хамство, граждане, ведь эдак до такого договориться можно, что…
— Нет, не отвертишься, господин не-знаю-как-вас-звать. А отец наш Василий — антисемит и черносотенец, через таких, как он, будет нам эта ваша «духовность» гребаная. Смотри, Вася, — добавил Данила и выразительно продемонстрировал тому свой добротный кулак.
И вышел, оставив до крайности шокированную аудиторию. Пошел прямо на кухню, где, как водится, собрались «самые-самые». То ли самые меланхоличные, то ли самые интеллектуальные, скорее же всего — просто «самые-самые».
Данила устроился на табурете у окна, поближе к форточке. Разгоряченный выпивкой и дискуссией народ не обратил на него никакого внимания. У плиты шевелился Игорек. Он, кажется, электрик. Впрочем, Данила не был уверен.
— Где ж вы, елки, где ж вы, палки? Народ, не видал ли кто спичек короб? Нет? — вопрошал тот, ища способа воспламенить горелку. Спичек, как водится, не обнаруживалось.
— Вот, держи, — кто-то бросил через стол зажигалку.
— Вот вы, елки, вот вы, палки! Возожжем! — обрадовался Игорек и, чиркнув кремнем, продолжил, видимо, прерванное:
— Господа, насчет славянофильства распространяйтесь со всякою осторожностью и благопредусмотрением вящим. Вообрази, комрадэ, каково было б тебе, родись ты в Перу, житель гордый Анд? Посмотрел бы я на твое славянофильство, когда вокруг одни безобразные перуанки! Вольно тебе витийствовать средь цветника славянок стройных. Вот, господа, подкреплю свою тираду ясным жизненным наблюдением. По вечерам на Дворцовой площади дает представление перуанская фолкбанда, квартетом. И что? Вообразите — низенький, смуглый, широколицый и того же ранжира широкоскулый перуанец успевает и песню петь, и на своей «скрипке без смычка» наигрывать, и пристально поедать взглядом славянок младых. Вот вам истинный славянофил.
— А что ж юные славянки?
— Известное дело — падки юные славянки до экзотики. Так вот о славянофилах — какие же они славянолюбы, если не любят живых людей, а любят одни лишь рассуждения да красивости пустые? Вот перуанец — тот славянофил, он хоть и не всех славян любит, но хотя бы женскую славянскую половину.
Подал голос и негр Томба, доселе молчавший в углу у холодильника:
— Тогда я тоже славянофил!
— А я предлагаю взглянуть на проблему под другим, неожиданным, углом, — предложил в меру лысоватый незнакомец, наливая себе в фужер водки из уютной запотелой бутылки. Улыбаясь, обвел всех взглядом, как бы заверяя — не пугайтесь, будет интересно. Выпил, хлюпнул зеленоватой мякотью сочного плода киви. — Я с вашего позволения буду использовать образы. Надеюсь, все собравшиеся знакомы с творчеством братьев Стругацких? Ага, безусловно. Так вот, «Улитка на склоне»…
Гостья средних лет, с виду — жена крупного кинодраматурга, на худой конец, академика, шумно вздохнула с интонацией учительницы младших классов:
— О боже! Уже и сюда их приплели. Ребята, имейте вы хоть каплю совести, — и энергично стряхнула пепел в банку из-под майонеза.
— Я продолжу, — нимало не растерялся лысоватый, реакция собеседницы ему, очевидно, пришлась по вкусу. — Так вот, «Улитка…» Предположим, там описывается ситуация сумерек нации. Вот лес культуры, культуры древней, многообразной, обильной. Тогда лесные аборигены — это лицо стареющей нации. И что мы видим? Деградация. Живя в лесу, в недрах самой культуры, леса не понимают, используют его примитивно утилитарно. Но вот из нации выделилась группа восчувствовавших, что творится явное не то, и предпринимает некие действия. В романе это учреждение на утесе. Если хотите — утес суть занесенный некогда в недра родной культуры инородный элемент, западничество, или азиатчина. Но притом они совершенно не понимают, что всё дело в старении, в природной неумолимости, а пеняют на вот этот лес, что вокруг них, и всё норовят извести под корень или хотя бы сперва изучить, чтобы уж потом извести наверняка. А между делом отправляют естественные надобности с высоты своего утесного положения на бесчувственную массу леса, то бишь культуры…
— Однако, молодой человек, — заметил седовласый старик Корнилыч, ныне почетный пенсионер и заслуженный деятель культуры. — Зачем же так мрачно? Мы молоды, бодры духом, у нас культура высокая…
— Выше нас. А ведь эти, которые на утесе, горцы, они тоже из нас, и потому хватает их только на создание бюрократии и поддержание ее в надлежащем состоянии, то бишь на бюрократические игрища. Тут уж не до леса, руки не доходят. Ни воли, ни энергии.
— А вот щас я тебя уем! — обрадовался некий гость из Москвы. — Щас уем. Эльзочка, будь добра, передай коньячку. Спасибо, зайка. Так вот, Эдуард, в ваших построениях вы упустили из виду главное, стержень романа — амазонок, владычиц леса. Ведь это что-то да означает! Как это конкретное порождение леса вписывается в вашу концепцию… э-э… сумерек нации?
— Отчего ж. Очень даже хорошо вписывается, — с удовольствием внес свою лепту в извечный спор двух культурных центров страны Эдуард. — Дело в том, что это и есть начало, новая юная нация. Творит свою культуру, самонадеянно пуская под корень старый лес. Им глубоко безразличны прежние аборигены, им нет дела до тех, кто засел на утесе. И не владычицы они леса, а чужаки, равнодушные переделыватели под себя культурной почвы, на которой им выпало возникнуть.
— Да? — заломил бровь гость. — А прежних куда, в лагеря? В резервации?
— Нет, амазонкам просто нет дела до тех аборигенов. Предоставляют право вымереть естественным образом от одряхления.
После этих слов возникла неловкая пауза. Ситуацию разрядил негр Томба, продолжавший сидеть всё в том же углу у холодильника:
— Слух такой идьет — горсовьет компенсационный стипендия плятить не будьет.
Томба имел в виду поддержку Петросоветом студентов из бедных, но идеологически братских стран Азии, Африки и Латинской Америки.
Народ не проявил никакого сочувствия студентам из идеологически братских стран. Но народ оживился, заулыбался, зазвенел посудой, народу стало весело. А Ирина, хозяйка левой половины квартиры, не преминула переключить беседу:
— Скучно всё. Люди какие-то неинтересные стали. Куда ни придешь — только о деньгах и говорят. Скучно…
— Раньше их квартирный вопрос портил, теперь вот денежный, — охотно поддержал гость из Москвы.
С ним моментально не согласился гость из далекой провинции, из Донбасса, юноша с беспокойным пламенем в очах:
— Да где же серые и неинтересные! Ваш город — сам по себе поэзия. Эх, люди, люди! А ведь всего-то надо что хотеть разглядеть…
Данила уже давно наблюдал за этим парнем. Уже на его глазах посланец шахтерского края единолично употребил три полновесных фужера водки, не забывая и об охлажденном пиве, традиционном напитке суровых подземных тружеников. Данила с удовольствием прикидывал — сколько этот малый выкушал до его прихода, и методом экстраполяции пытался вычислить — надолго ли хватит его еще. Выходило — надолго.
А юноша между тем не унимался:
— Мне тут стихи пришли в голову, такие замечательные. А книги?! Не желаем их внимательно читать. Ведь такие бывают, вот читаешь — душа поет, только надо хотеть! Хотеть найти эту в них высоту. А так вот ко всему равнодушно, зябко, так в натуре весь свет «Матросской тишиной» окажется.
— А как насчет справедливости, мой юный друг? Есть она или нет? — отозвался электрик Игорь. — Вопрос из разряда вечных: что нас, человеков, губит — несправедливость или равнодушие?
— Водка! — спонтанно рявкнул Данила.
На кухню забрел Коля Буза и, увидев Данилу, не на шутку обрадовался:
— Вот ты где, Голубец. В салоне, понимаешь, поставил всех на уши. Видели б вы, господа-товарищи, что Голубец наш отмочил в салоне!
Аудитория внимала. Данила тоже молчал. Буза же, ощущая всеобщий интерес — как же, целое событие стряслось! — продолжал:
— Как же ты так, и отца нашего Максимиана за космы оттягал, и духовность, понимаешь, под откос пустил. Народ до сих пор в амбиции бьется.
Аудитория совсем притихла. Взгляды обратились на Данилу. Что-то, да отвечать было надо. В самом деле, нельзя же так, чтоб духовность под откос…
— Я могу пойти успокоить. У меня зуб не только на духовность имеется.
— А что, Голубцов, — обратилась к нему жена то ли крупного кинодраматурга, то ли академика, — не боитесь манкировать общественным мнением?
— Наш Голубцов в нашем театре и был общественным мнением, — разъяснил Коля Буза.
— Даже так? — обрадовалась жена крупного. — Но тогда я тем более жду, мы все ожидаем услышать — почему духовность вам так не приглянулась?
Данила не желал что-либо разъяснять. Но взглянул на негра Томбу и понял, что кое-что пояснить было бы забавным делом. И так вот глядя в непроницаемо ясные глаза Томбы, поведал:
— Нелегко, согласитесь, повстречать в этом сложном мире сапожную колодку, на которой кожа нарастает сама по себе, одним лишь желанием колодки. Она, конечно, так и воображает, что стоит ей шевельнуть извилиной, и в сей же миг произрастет на ней чудный яловый сапог с цветными накладками. Но, между нами говоря, — Данила выразительно подмигнул Томбе, — мы-то знаем, что имеется еще сапожник, который не только кожу к колодке приставляет и тачает сапог, но и саму колодку эту выточил из хорошего букового бревна.
— Папа Карло! — всё в точности понял Томба, тонкий знаток и ценитель русского фольклора. Жена Маша родила негру Томбе очаровательную дочку Настю, которой любящий отец регулярно, с душою почитывал на сон грядущий русские сказки.
— Именно, брат мой! — приветствовал Данила столь исчерпывающее понимание самой сути предмета.
— А при чем же здесь духовность? — искренне не въехала хозяйка Ирина. — Голубцов, ты бы для нас, простых смертных…
— Нет, мы с братом по разуму со своих эмпиреев спускаться не станем. Помните о сапожнике — и всё. Точка.
Радостный Томба вразумительно постучал себя пальцем по лбу и, радостно испуская икс-лучи здоровыми-прездоровыми лучезарными зубами, поведал:
— Моя здесь имеет кое-сколько. Бедный негр Томба еще не совсьем спьятил, масса Данила! Сапожник нам сюда мальенько положил именно. Больванька — это хорошье. Больванька не знает духовность. Она — дерьево!
— Ну вот, — только и развел руками Данила, — лучше не скажешь. Снимаю шляпу, Томба.
— Молодцы, мужики, уели, — похвалил электрик Игорь. — Но всё же давайте вернемся к основной проблеме семантики — если б Колумб не открыл Америки, зародился б менталитет на нашей милой отчизне или же, напротив, был бы перенят у оборотистых фряжин? Ведь полный парадокс, согласитесь, — всё при нас было б, руки — вот они, голова — тоже вот она, а без менталитету. Хоть ложись да помирай. Вот вам ельки, вот и пальки, вообразите масштабы катастрофы — одна шестая часть суши вся вповалку, и ни капли менталитету!
— Чушь! — фыркнул гость из Москвы. — Нам эти янки не указ.
Данила поднялся и подался прочь, то есть в коридор. В коридоре не задержался, а побрел в спальню. Проходя мимо «салона» остановился: Вероника пела своего «Солнечного зайца». Постоял немного, но поймал себя на том, что звуки текут мимо сознания. Слова песни, голос Вероники — всё, как из иной галактики. «А жаль, сейчас бы ее голос расслышать…» И зашел в спальню.
Не включал свет. Просто упал на кровать, не снимая обуви, перевернулся на спину. Глядел неподвижно в потолок. По потолку проплывали редкие отблики фар, с реки слышались приглушенные темнотой гудки — как будто уносились куда-то. Ветер врывался через открытое окно и шелестел, играя призрачной занавеской.
Интересно, бывает ли так: смотришь в окно, там, за стеклом, в пространстве дня — солнце, облака плывут, голоса. Но открывается сама собою форточка — а в ней чернота ночи и страшный холод из ниоткуда.
Странно, что обычный, милый сердцу сабантуй «у Вероники» совершенно проплывает мимо. Взять бы да изгнать всех как есть вон из дому, и остаться наедине с Вероникой, и просто посидеть, глаза в глаза. Хорошо, чтобы в это время за окном опустилась Вечность, как теплый вечер, белый-белый вечер или долгий рассвет. Одинокий свет из окна одинокого дома. Вокруг может быть всё, что угодно, но лучше холмы, изобильно поросшие травами; травы одуряюще пахнут, как будто души пчел переселились в соцветия и вместо деловитого жужжания источают нежный медовый аромат. А дом… замок на вершине скалы, внизу речка блестит сталью, холодной и текучей, как лава ледяного вулкана: в недрах планеты юпитерианский холод. А здесь, на вершине, возможно что и под звездами, так хорошо, но… это уже романтика.
Уеду в Беларуссь. Там тоже неплохо: и травы, и холмы. Хотя холмов, кажется, нет — болота и леса. Ну, само собою, подосиновики, стада диких зубров. Мельчаешь, Голубцов. Смотри, всё куда-то вкось уплыло, совсем не интересно — как жил, чем жил, ради чего сражался, за что боролся. А наверняка ведь не боролся и не сражался, плыл как сейчас, только воображал о себе что-то героическое.
Ничего не вспоминается. Вот разве что лохматый — уважаю призраки. Целый научный коллектив с ним в общении, и ничего, на пользу.
Тут же, как под руку, возникли, словно на экране потолка, картинки воспоминаний-фантазий: сотрудники, поливающие стены и потолки из огнетушителей, разрисованных фирменными цветами кока-колы. За их спинами прохаживается лохматый в безобразно линялых, истертых джинсах и дает ценные указания. Слышать их никто не может, потому что по-японски и беззвучно. Но зато он загадочно улыбается… И лица не разобрать. Белесый туман, цепочка слепцов Брейгеля сонно бредет вслед за лохматым и распевает Интернасьональ. Звучит как «во саду ли, в огороде», народ верит в избавленье. И снова откуда-то по-японски… Где-то на краю зрительного поля медленно летает черный веткинский членовоз, словно ночной мотылек-мутант шуршит крыльями…
— Философия, дорогой мой, умерла оттого, что отделили слово от вещей. В философии каждое употребляемое слово должно соответствовать и совпадать с реальной вещью, а не воображаемой автором, — слышалось из коридора.
— Это как у ученых на летающем острове Лапуту?
— Только вместо мешка нам даден разум…
«Еще не сплю», — констатировал Данила и тут же уснул. Снился опять этот сон. Мир существ, погруженных в разум. Это был полет сквозь узоры лазоревого неба. Оно было везде, и везде разное, и он плыл, летал, кувыркался дельфином: это было его знание, и оно было одно с тем, что вечно реально и действенно. Это была его вселенная, личная, всеобщая, возникшая в нем самом, в которой теперь он мог смело обитать. А вон там, в том узоре-облаке имя его друга. Имя-мир. Он направил к нему полет, и вот уже эфирная ткань прояснела, и вот уже сквозь нее видны иные краски, и иные узоры, и иная радость дышит оттуда. Вселенная друга, вот его лицо, можно лихо нырнуть к нему в гости. Можно свести две вселенные в одну, а затем опять разлететься в удивительные дали познания.
Но удар в прозрачный воздух, как в стену. Срыв и стремительный штопор. Не остановить падение. Всё исчезло, ничего нет. Нет вселенной, нет больше лазоревого неба, а есть мутное, налитое снежной тяжестью; и бескрайний снежный мир. Нет, это не может быть миром, это смерть…
Данила открыл глаза. Пятна автомобильных фар на потолке соскальзывают на стены и исчезают. Колыхание занавески. На краю кровати кто-то сидит к нему спиною и смотрит в окно. А ведь всё в порядке, мир на месте.
— Вероника, — негромко окликнул он, — ты?
Она повернулась; профиль античной богини в размытом свете фонарей — точеный профиль и неясное сияние вокруг.
— Вероника, ты тоже от них ушла?
— Все ушли, покинули нас с тобой.
— Значит, скоро рассвет.
Данила потянулся и встал:
— Пойдем-ка в салон, посидим. Всё равно… Что там, Брусничкины, небось, уже всё прибрали?
Так и было. Левосторонние соседи Брусничкины, как оказалось, действительно всё уже убрали и скрылись в своих покоях.
Данила плюхнулся на диван, взял гитару, побренчал, отложил.
— Садись, моя радость, расскажи, как дела. Как там твой Роман, еще жив?
— Надоел он мне. Выгоню я его. Зануда.
— Я его предупреждал. Забавная ты девушка, Вероника, что за чудные увлечения? Нет чтобы какой рок-группой увлечься, марки собирать или записаться в кружок кройки и шитья. Бездарность этот твой Роман. Вот посмотришь, через пару лет возгордится и даже здороваться перестанет. Заделается мелким воротилой шоу-бизнеса, заведет студийку звукозаписи и будет обдирать таких несчастных, как ты.
— Спасибо, как всегда раскрыл мне глаза, теперь я вижу. Даже зажмуриться захотелось. Сам-то как?
Данила подумал, что хорошо бы упросить Веронику спеть. Но пожалел ее и лег на диван, головую ей на колени. Она почесала его за ухом.
— Мур-р, — внятно ответил он.
— Даня, а с чего ты напустился на нашего отца Максимианушку?
— Сволочь он.
— Да это давно все знают. Зачем при гостях, они ведь не поняли?
— Да вот же ж говорю — поплыл я что-то.
— Смотри, за буйки не заплывай, ты у меня один такой.
— Слушай, Вероника, я серьезно — если выплыву, то непременно поженимся и будем жить хорошо.
— Я это так хорошо представляю. Уже лет двадцать пять, двадцать шестой пошел.
— Есть в нас это — терпение. Знаешь, я тебе сейчас сказочку расскажу. Эх… Не моя это сказочка. Ну да ладно. Называется «Радость». В общем, вечер, есть мирная долина, в ней маленький городок. Вечер, то есть «не пылит дорога, не дрожат листы, подожди немного, отдохнешь и ты». Зажглись окна, все заняты обычными вечерними делами, скоро ночь. И вот в селение приходит Бог. Он идет через городок, заходит в дом к философу:
— Здравствуй, человек.
— О, как хорошо, — отвечает философ. — Смотри, какую хорошую книгу я написал.
И достает свою рукопись, раскрывает и радуется так, как не радовался еще никогда в своей жизни.
Заходит Бог к мельнику, что живет при мельнице у реки.
— Здравствуй, человек.
— Смотри, какую чудесную муку я мелю, — отвечает обрадованный мельник, — какая она чистая и легкая.
И берет из мешка горсть муки, и сыплет ее из ладони в ладонь. И радуется так, как никогда еще в жизни не радовался.
Заходит Бог в один дом, прямо в комнатку, где играет маленькая девочка.
— Здравствуй, дитя.
— Смотри, какие хорошие у меня дети, — и показывает две тряпичные куклы. — Вот моя дочка, уже поздно и она хочет спать. А вот сынок, — и она поднимает тряпичного клоуна. — Он у меня непослушный, но я его покачаю вот так, и он тоже уснет.
И девочка качает обе свои куклы и радуется так, как никогда уже, быть может, не приведется ей радоваться в этой жизни.
Спит городок в долине. Спит, улыбаясь во сне, философ; и мельник спит, улыбаясь; и маленькая девочка со своими куклами-детками.
А Бог пошел дальше.
— Какая странная сказка, — задумчиво сказала Вероника.
— Я, конечно, не дословно, лермонтовское «из Гейне» от себя добавил. Да, конечно, странная.
— А кто автор?
— Некто Пим Пимский, — ответил Данила.
— Странное имя. Что-то я о таком не слышала.
— О нем никто не слышал. Он жил давно и не здесь. Жил по-дурацки. Успел всем надоесть. А потом взял и улетел.
— Как? Так вот взял и улетел?
— Ну, не совсем так, но факт достоверен. Не знаю почему, но мне кажется, что двое взрослых, с которыми говорил бог, обращались не совсем к нему, а скорее к себе. Девочка же с ним разговаривает как с хорошо знакомым человеком. Хотя, может, это только так кажется.
В дверь негромко постучали:
— Вероника, ты еще не спишь? — Голос принадлежал соседке Ирине. — Ты сегодня какими духами пользовалась?
Дверь стала медленно отворяться.
— Вон! — гаркнул Данила. — Живо!
Дверь испуганно захлопнулась.
— Да ты что? — засмеялась Вероника. — Это же Ирина. Воображаю, что она сейчас подумала.
— Хорошо хоть чужие мысли нас не касаются.
— Охо-хох, ну что ж, устраивайся на диване, вот постель. Завтра как обычно.
Вероника пожелала спокойной ночи и вышла.
Когда Данила проснулся, солнечные лучи уже вовсю подзаряжали знаменитые натюрморты Петрухина своей лучистой мощью. Искрящиеся арбузы искрились уж и вовсе неприлично. Всё пространство комнаты тонуло, захлестываемое океаническими волнами петрухинского творческого концепта.
На журнальном столике красовалась, опершись о вазу с давешними розами, записка на почтовой открытке с веселым плюшевым медвежонком: «Даня, поройся в холодильнике. Там кое-что сохранилось от вчерашнего. Дверь как всегда захлопнешь. Я уже ушла на работу. Ты спишь как младенец, просто чудо. Целую».
В огромной квартире было тихо, где-то тикали ходики. «Ну-с, теперь и поразмышляем».
Данила оделся. Застегивая рубашку, напоролся взглядом на новый концепт Петрухина «Рай в шалаше». «Ну и ну», — только и подумал Данила. И уже как-то само собой вызрело решение не ходить на работу.

Глава третья

Как известно, все ничтожества мнят себя патриотами. Виктор же Павлович Тыщенко был патриотом высшей пробы.
Сегодня утром он явился на работу, имея при себе внушительный, тщательно упакованный сверток. Первым делом он запланировал собрать отдел на совещание. А из всего отдела-то в наличии оказался один Андриевский.
Тот сидел у себя на пятом этаже и недовольно созерцал голубой небосвод: потолок комнаты, равно как и чердачные помещения над ним, и самые перекрытия крыши отсутствовали напрочь. Картину приятно разнообразили два ряда неоновых светильников, самоуверенно подпирающих небосвод. Солнце, никогда доселе не проникавшее в эту комнату без окон, неторопливо изучало предметы научного интерьера — письменный стол и сейф.
Сам Вадик обалдело вбирал в себя сложившуюся обстановку и ничего вообще не понимал. Таким застал его телефонный вызов. Вадик, то и дело озираясь на несуществующий потолок, торопливо отворил сейф, добыл папку с бумагами, запер и выскочил вон. Скатился по лестнице и остановился перед дверью кабинета. «Тук-тук-тук».
— Ну? Заходи, — отозвался шеф, — не заперто.
В кабинете Вадюша первым делом глянул в потолок и непроизвольно всхлипнул. Потолок был как обычно. Тыщенко нервно прохаживался туда-сюда. На столе лежал сверток.
— Вова. Ну садись, Вова. Садись, докладывай. Где народ?
— Не знаю, Виктор Павлович. У меня потолок исчез.
Тыщенко внимательно и злобно посмотрел на Гипоталамуса:
— Крыша поехала, говоришь? Зачем же ты так, Вова. Я тебе задал конкретный вопрос.
— У меня в комнате. Там теперь небо прямо вместо потолка, и лампы…
— Стой. Это ты буквально?
— То есть буквальней быть не может.
— Так зачем, Вова, сразу не доложил? — Тыщенко зло уселся в свое кресло. — Тэк-тэк, вот она, Вова, вот она! Бесовская сила, — шеф воздел руку и, как бы вот только сейчас заметив Гипоталамуса: — Креститься умеешь?
— Что?
— Крещеный, говорю? Перекрестись, — Тыщенко размашисто осенил себя крестным знамением. — Вот так. Давай, Вова.
— Зачем, Виктор Павлович?
— Давай, говорю. Приказываю. Ну?!
Андриевский вздохнул и неуверенно перекрестился.
— Четче надо, Вова, истовей, с верою. Вроде и русский человек, а как заморский гость.
Тыщенко взял свой сверток, потянул бечеву. В свертке были, завернутые каждая по отдельности в мягкую фланель, две иконы, на взгляд Андриевского — старинные, на толстых, темных от времени выгнутых досках.
Тыщенко взял одну, вытянул перед собой; несколько мгновений посозерцал, отложил.
— Повесишь вот тут, на стену, — и указал на стену за спиной. — Да не вздумай уронить или еще чего. Я скоро вернусь. Жди здесь, целее будешь. А там посмотрим.
Завернул вторую икону обратно, с чувством обвязал бечевою, сунул в портфель и вышел.
Вскоре бежевый потрепанный ситроен Тыщенко припарковался на платной стоянке у Петросовета. Через пять минут Виктор Павлович уже был в приемной первого секретаря горкома партии.
Секретарь-референт, представительный мужчина в дорогом костюме, вскинул голову и веско вопросил:
— Вы куда, товарищ?
— У меня назначено на десять ноль-ноль. Я — Тыщенко.
И не видя более причин задерживаться, проследовал за массивные, лаково отблескивающие двери.
Осененный флагами — Экономического содружества, Кумачовым и Триколором — Первый сидел и писал. На вошедшего не глянул, наверное, незачем было.
— Емельян Галактионович! Великое дело началось в государстве Российском.
Тот медленно и нехотя оторвался от государственных дел.
— Ну, проходи, Виктор Павлович. С чем на этот раз пожаловал? Сразу предупреждаю — твой вопрос сейчас решается на самом верху, так что с этим в другой раз.
— Вот! — Тыщенко побледнел, торжественно поставил на стол начальству портфель и вытянул икону. Внушительно поглядывая на начальство, распаковал.
— Это что? — удивился и вроде бы стушевался Первый. — Это что значит? Ты, Виктор Павлович, учти: я, сам понимаешь, человек занятой, ты не один у меня, вон в приемной народу полно.
Тыщенко оставил слова Первого без внимания. Он уже вынимал из портфеля последовательно: третий том Толковой Библии издания Московской Патриархии, брошюру «Апокалипсис: вчера или завтра?», кипу каких-то перепечаток и под конец — роскошный глянцевый том «Русское Православие. Духовные чтения». Первый взирал на всё это, отвесив челюсть. Может, и возникла мысль — «снять бы для порядку очки да протереть их эдак как следует», да и та как-то не состоялась.
— Вот, Емельян Галактионович. Началось. Как я и ожидал — у нас, в России началось.
— Что началось-то? Да, партия взяла курс на религиозное возрождение, — взял-таки себя в руки Первый.
— Сначала «экономическая оттепель», затем «религиозное возрождение» — а смысл-то где? Так вот он — Русский Апокалипсис! Емельян Галактионович, необходимо пригласить в кабинет священнослужителя, чтобы освятил, значит, пока не поздно. Я ж вам докладывал о событиях в нашем институте. Всё налицо. А сегодня так и потолок исчез! Скоро звезды посыпятся, то есть спадут с неба. И неба не станет к тому же! Вот! — Тыщенко схватил «Чтения» и раскрыл на заложенном месте: — «Особенности русского национального характера позволяют с несомненностью заключить, что русский народ и есть народ-богоносец…»
Тут же схватил брошюру «Апокалипсис: вчера или завтра?» и продолжил: «…есть тот богоизбранный народ, Россия — та страна, на освященном высшим незримым светом пространстве которой и начнется то величайшее событие, о коем глаголит нам Иоанн. Как заповедано нам от святых отцов — полем Армагеддона избрана Святая Русь, а православные ее суть те запечатленные, которые узрят Грядущего во облаках с силою великою…»
Но Первый уже уткнулся в свои бумаги и, не поднимая головы, заговорил:
— Ну, значит так, Виктор Павлович. Ты, я вижу, маленько переволновался. Комиссию мы в ваш институт уже направили, она разберется, кто воду мутит. А ты ступай домой, отдохни. Хочешь — путевочку в санаторий, по льготному тарифу…
— Что-о?! — Тыщенко исказился в лице. Как-то боком кинулся к окну и рывком сдвинул тяжелую казенную портьеру. — А это ты видел?
И ткнул пальцем прямо в небо.
Тыщенко имел в виду летающую тарелку, которая вот уже третьи сутки висела над городом, отчетливо видимая ночью и проблескивающая даже днем. Впрочем, особого внимания на нее никто не обращал. То ли в школе не научили правильно реагировать на летающие тарелки, то ли замысловатое псевдонаучное словосочетание «аномальное явление» гасило в настроении землянина всякое живое чувство; то ли сама блеклая, холодноватая природа северо-запада не располагала к сильным и ярким душевным движениям и умственным переживаниям по столь невразумительному поводу. Вот если бы «они» «оттуда» вышли, да дали исчерпывающие указания, да просто бы дали жару, вот тогда — да… Впрочем, вряд ли.
— Этим уже занимаются кому положено, — сообщил Первый, но головы так и не поднял.
Тыщенко фыркнул, мол, ну что ж, я предупредил — мне не вняли; раскаетесь еще, да поздно будет. С тем и ушел.
Он ехал и всё думал: «Идиоты. Ну так, Первого из списка вычеркиваем. Не удержался Первый. Инопланетяне ему до фени! А если не инопланетяне это, а если это вот то самое и есть? И мы, подлинные русские, будем управлять апокалипсисом! Тарелка эта самая — она-то и есть пункт управления процессом. Да, не забыть священника в институт. Этого, как его, Максимиана-отца, он вроде надежный. Дела эти бесовские пора срочно прекращать».
Странные драматические катаклизмы подействовали болезненным образом не только на Тыщенко. В то самое время, как Тыщенко излагал свои мистические измышления у Первого, в институте собрался на экстренное заседание Закрытый Ученый Совет.

Протокол номер…

ЗАСЕДАНИЕ Закрытого Ученого Совета (Магистериум Максимус)
(заседание Магикса ведет лично Алферий Хтонович Харрон)
Главмаг Алферий (обводит взглядом собравшихся, все замолкают) : Ну что, коллеги, просрали? Ты, Архипелой? Молчишь. Ты, Менелай?..
Маглаб Петрониус : Позвольте, Алферий Хтоныч, чем мы заслужили подобное обращение? Мы… (Умолкает.) 
Главмаг Алферий (хмуро) : Вы? Ты? Умом всё думали взять? Всё в умственные игры? А вот вам игры. (Главмаг отворачивается. В зале начинается тихая паника, все ощущают безотчетный страх, даже ужас.) 
Кто-то из зала : Помилосердствуйте, батюшка!
Главмаг Алферий (поворачивается к аудитории) : Вот это фантазии? Ну, ладно, успокойтесь. (Аудитория возвращается в нормальное, деловое состояние.) (Отечески.)  Ты, Вангелыч, почему Пентаграмму не стер?
Заммаг Архипелой : Помилуй меня, батюшка, ведь не стереть ее, клятую, не изничтожить. Оно и взаправду — не игра!
Главмаг Алферий : А ты как думал. Пентаграмму в активной фазе процесса стереть невозможно. Значит, реактор недоступен не только нам, но и так называемой комиссии. Это хорошо. А чтобы оттуда ничего не полезло — Пентаграмму удвоить. Ты понял?
Заммаг Архипелой (взволнованно) : Как не понять? Да только жутко там, внизу…
Главмаг Алферий : А ты не бойся. Далее. Обнаружено наведенное магическое вмешательство извне.
Маг Охрипчук : А именно — структурирующее вмешательство!
Главмаг Алферий : Обнаружен источник вмешательства. (К Учмагу.)  Ты принял те меры, которые мы обсудили?
Учмаг : Да, но… Объект оказался неуязвим.
Главмаг Алферий : Я так и знал.
Кто-то из зала : Да о чем это мы?
Главмаг Алферий : О наведенном вмешательстве в процесс трансмутации, болван. Эпицентр трансмутации заблокирован Пентаграммой. Там — активная фаза процесса разупорядочения пространства. Но кто-то одолел Пентаграмму. Я вам прямо, чтобы без иллюзий. Перед нами эффекты не просто спонтанного упорядочения коллоида. Что-то или кто-то целенаправленно его упорядочивает извне.
Маглаб Петрониус : Так перерасход энергии — это не следствие нашей деятельности?
Главмаг Алферий : Нет. Есть Противник. Если победит Противник — материя зачеркнет вас. Всех. Понятно? Но выход есть. Противник имеет знаковый центр на уровне Высокоорганизованного Органического Коллоида. Ликвидация этого центра парализует действия Противника. На восстановление центра ему потребуется немалое время, а времени у него нет, ибо трансмутация. О ликвидации и идет речь. (Пауза.)  Ну, ладно. Вангелыч, где сейчас Тать?
Заммаг Архипелой : Татион?
Главмаг Алферий : Да. Разыщи и отправь к объекту в гости. Пусть побеседует, повяжет.
Кто-то из зала : Тать? Этот точно повяжет. Не приведи госпо…
Главмаг Алферий (небрежно) : Молчать. (Говоривший падает в обморок.)  Так. Это касается всех. Прибыла комиссия — держать языки где положено. Никто ничего не знает, никто ничего не понимает. Секретный эксперимент, ситуация сложная, но контролируется. (Обводит собрание взглядом, удовлетворительно кивает.)  Можете теперь разойтись по рабочим местам. Всех сотрудников обзвонить… Нет, письменно уведомить о недопустимости прогулов, под расписку. Вопросы?
Маглаб Евтропий (заикаясь) : Ба-батюшка Алферий, к-какое отношение имеет к п-противнику «феномен л-лохматого?»
Главмаг Алферий : Как орудие противника. В магии так — нельзя обезвредить орудие, не уничтожив на соответствующем знаковом уровне центр. Всё, свободны.
(На этом заседание Магистериум Максимус прекращается.)

В этот день Данила Голубцов много удивлялся. Первое удивление — кто-то покушался на его жизнь. Наверное, случилось это глухой ночью. Чья-то злоумышленная рука метнула в распахнутую форточку спальни сосуд-термостат с погубительным веществом. От соударения с полом хрупкое посеребренное стекло разбилось, выпустив на волю смертоносное содержимое. Скорее всего в этот момент и раздался отчетливый хлопок, как бы взрыв, которым и были разбужены соседи снизу, неравнодушные пенсионеры Капитоновы. Вещество, очевидно, растеклось, а может, вскипев, превратилось в едкий газ. И принялось жадно пожирать органику — из форточки повалил черный дым. Через двадцать минут вызванная неравнодушными пенсионерами Капитоновыми пожарная команда проникла в квартиру через окно. Не обошлось без потерь — у пожарного, обследовавшего спальню на предмет выявления источника возгорания, появились признаки сильного отравления: нарушение координации движений, бессвязность речи, обильная рвота и затем — глубокий обморок.
Прибывшие по вызову пожарных дезактиваторы ничего не обнаружили — видимо, вещество полностью прореагировало. В крови потерпевшего были найдены токсины, подтверждающие факт отравления, впрочем, для жизни неопасные; из чего может следовать, что сильнодействующее вещество распалось в считаные мгновения после взрыва, пожарный надышался побочными продуктами реакции. Распишитесь, товарищ Голубцов, под протоколом. Кстати, никого не подозреваете? Враги, брошенные женщины? Где работаете? Ага-а, вот видите. Ну что ж, извините за беспокойство.
Участковый ушел. Данила заглянул в спальню, да так и застыл на пороге. М-да. Жуть.
Надо же что-то срочно предпринять. Вроде воля была, волей я всегда законно гордился. Молчит воля. Сюда бы Глебуардуса — у того есть, да какая! Этот нашел бы кому шею свернуть, да и свернул без долгих справок.
Да, события… Голубцов, а пошли-ка ты всё это в жопу. И вразумительно пошли. Ну, предположим. Посылаю. Тогда что? А вот хотя бы — с чем шел домой? С намерением прокачать запущенные мышцы, принять ванну и прослушать графоманскую драму Тимоши. Итак, мышцы напрягать не стану, ванна подождет, а вот кассету — отчего ж не послушать. Воображаю!
Данила перебрался в гостиную, скормил кассету музыкальному центру и понудил того к звуковоспроизведению. Динамики напряглись, зашипели, и, как бы споря с этим невразумительным белым шумом, раздался самоуверенный, столь любезный сердцу Голубцова, голос Тимофея Горкина:
— «Пускай Вселенная остывает!» Драма-трагедия с вместопрологом и собственнопрологом, в единственном акте…
Данила слушал, вслушивался и понемногу успокаивался. Что-то необычное проступало за графоманскими излияниями «русского шекспира», хорошо бы расспросить Горкина, как оно к нему всё пришло. А сейчас надо предпринять… ну хотя бы символические шаги к восстановлению разрушенной спальни.
Позвонил Саше Покинтелице, другу детства, занимающемуся профессиональным дизайном жилых и офисных помещений:
— Алло, Шура, это Данила. Ты как, у своих нуворишей не сильно занят? Само собою? Надо бы мне спальню подлатать. Да враги тут обнаружились и разрушили дотла. Нет, работы не много, ты мои запросы знаешь. Да хоть когда удобно. Да, по вечерам. Это само собой. Ну, бывай.
А теперь не мешкая на кухню: изготовить яичницу, двойную, нет, тройную, растопить добрый кус маргарина; пока он кипит-шипит, бросить щепоть специй; вот так. Вослед накидать нарезанным помидором и пропарить. А только лишь изжарится, сразу же и употребить. Но этого, конечно, нам мало, так что пока суть да дело ставим воду на спагетти.
Вода на спагетти неторопливо приближается к точке кипения, яичница уж употреблена — заполнить бы паузу. Данила покружил по кухне, нет, все-таки охота — осмотреться там, в спальне, ощутить, восчувствовать: так раненого тянет заглянуть под бинты. Но теперь уж без соплей.
Спальня была не просто обгоревшая. Казалось, кто-то усердно водил чадящим факелом по стенам, по потолку, по паркету, по кровати, оставляя замысловатые аспидные узоры — таинственные знаки или неведомые письмена; чуть ли не тайное жертвоприношение втайне от самой жертвы: забыли пригласить. Дисплей компьютера обугленным обмылком торчал из лужи расплывшейся клавиатуры.
Данила невольно представил себя на этой кровати, обугленного как полено, как всё в этой комнате — и его передернуло. Нет, живым здесь делать нечего, это всё им ни к чему. Придет Шурик с ребятами — пусть занимаются.
«Э-э, поддался, брат. Изволь снова взять себя в руки». Пойти да заварить чайку, посидеть-почифирить, а спагетти отставить, аппетит пропал.
Пока напиток настаивался, Данила позволил себе закурить. Курилось хорошо, и столь же хорошо ни о чем не думалось. Вот воробьи за окном, вот Большая Нева взблескивает. В открытое окно — свежий ветер и голоса дворников, громко обсуждающих ночное событие. Хорошо… В смысле — никак.
А вот, кстати, звонок в дверь. «Пойду открою».
Сосед из квартиры напротив. Данила помнил его лишь потому, что тот регулярно здоровался при встречах, и даже пару раз предлагал общение. Он явно выделял Данилу из прочих жильцов.
— Ага! Вот я думаю, Данила Борисович, зайти надо, проведать, ведь как-никак соседи. Уж что тут ночью творилось — пером не описать. Ведь до чего дошло — порядочным людям носы отрывают. На улице не продыхнуть, так и дома небезопасно жить, видите ли! — Сосед плавно перетек прямо в прихожую и вопросительно уставился на Данилу, мол, где принимать будешь, хозяин?
Хозяин равнодушно рассматривал крепко сбитого, уже немолодого, но хорохорящегося дядьку. Когда тот закончил свою тираду, пожал плечами, захлопнул дверь и пошел на кухню. Сосед расценил это как приглашение.
Завидя источающий ароматы термос, воодушевленно воскликнул:
— Ого, у вас уже и самовар заправлен! Мелисса? Хор-рошо! Попробуем, — и сел на табурет. — Ночью, я так думаю, хулиганы баловались, что-то вроде дымовухи, помните, как это мы школьниками любили?
Не ожидая ответа, гость подхватился и уже проник было в спальню. Но у самой двери его придержал хозяин:
— Туда нельзя, извините уж.
— Да? Ага, понимаю. Значит, что? — не дымовуха, — гость вопросительно посмотрел в лицо Даниле; естественно, на таком лице мало что прочтешь. — Ну что ж, значит, не дымовуха. А знаете, у меня будет к вам важный разговор, если вы не против угостить меня вашим великолепным чаем. Понимаете, модус вивенди желательно бы обсудить, оно, может, и некстати, а может, вовсе, что и наоборот…
— Вас как по имени-отчеству?
— Аполлинарием Матвеичем, инженер я. Может, что и душ инженер, где-то.
— Знаете, Аполлинарий Матвеевич, сегодня я не в форме. И хотел бы побыть один.
«Вот идиот — я же вовсе не хочу побыть один».
Гость, однако, не услышал или, занятый своими мыслями, не понял смысла сказанного и вернулся на кухню. Там он вполне самостоятельно обнаружил кружку, заполнил ее чаем, заправил кипятком и, утвердившись на табурете, начал без предисловий:
— Вот вы скажете, бардак в стране творится, да за примерами что ходить — вот, пожалуйста. И будете правы.
Аполлинарий Матвеевич отхлебнул чая и блаженно закатил глаза:
— М-да, чудный сбор. Уважаю.
Отхлебнул еще и врезал:
— Людей испортил тяжелый хард-рок! Масс-культура! Я настаиваю. Вырождение нации несомненно, и все признаки налицо. И это уже никого не смущает, а благополучная экономика продолжает развращать людей. Каждый день в мире производится полтора миллиона телевизоров, пара сотен дорогих яхт, шесть десятков тысяч автомобилей, сжигается двадцать миллионов кубометров жидкого топлива, а газообразного еще больше. И всё это ради пресловутого благополучия. Но я тогда извиняюсь — вспомним благополучие Древнего Рима! Или аккадского царства, или этих ассирийцев. Ведь из горла у народа перло, до рвоты. И чего им не хватало? Ничего. Всё было. И окружающие народы, не чета нынешним, трепетали. И к чему, позвольте, это привело? Где римляне? Где шумеры, и где, позвольте, эти ассирийцы? Нет, экономическое благополучие и благополучие нации — две вещи несовместные! Ведь так?
Сосед, как бы ища подтверждения, уставился на Данилу.
Целиком воспринять могучий словесный поток гостя было невозможно — разве что отдельные фразы да слова. От всей тирады Аполлинария Матвеевича в голове возникли и застряли лишь невнятные руины Парфенона. Почему Парфенона? Впрочем, это была всё та же убитая спальня. Притаилась голодным удавом в груди и то стягивала, то ослабляла свою животную хватку.
Сосед, удовлетворившись молчанием собеседника, продолжил:
— Говорите, политическая система всему виной, рабство-феодализм? Но тогда давайте обратимся к опыту евреев. Где Рим? А евреи живы и даже государство у них имеется, и контрольный пакет акций в мировой экономике у них же. А почему? Извольте, потому что житья им никто не давал! А вот те же древние тюрки! Какое уж там рабство у кочевников? Никакого. А как силу почуяли да стали жиреть с шелковых контрибуций, так тут же им и конец настал, разучились с соседями сражаться. Вырождение. Вы скажете, не наш менталитет, не тот психоуклад? Да вы посмотрите на современного западного человека. Да он без туалетной бумаги натурально удавится, он с ума сойдет. Американец без утреннего душа государственный флаг пойдет сжигать. Да немец, обнаружа обмоченный угол в своем подъезде, умрет от разрыва сердца. Вся их жизнь — это искусство отгородиться от себе подобных и пребывать в самодовольстве. Вон, в Швейцарии, уже дети как старики стали — до того холодны и рассудочны, да и детей-то там раз-два и обчелся. Два-три поколения и всё, готово. Любой пришелец голыми руками их всех приберет. А кстати, у вас из окон видна летающая тарелка? Нет? Ну так заходите вечером ко мне, милости прошу, у меня телескоп стодвадцатикратный, полюбуетесь. Это у них целая межпланетная станция. Иллюминаторы — поясом по периметру! И сателлиты, сателлиты вокруг вьются! Это вам…
— И что там, в иллюминаторах, осмысленные лица?
— Нет, лиц не видно, — обрадовался сосед, — тени. Но они движутся! Вы представляете, Борисыч, ведь они не просто движутся, они ведь при этом и что-то думают, о нас с вами, людях! Вообразили?!
— Нет.
— Вот то-то. А что творится на орбите? Вот пустили американцев на орбитальный комплекс, а тут авария возьми да и случись, — сосед веско отхлебнул чаю. — И что же хваленый американец? У него, видите ли, контракт, а там аварийной ситуации не предусмотрено, и ему наши проблемы — сами знаете. И ведь дурак, видит, что погибель, а и пальцем не пошевелит, — воспитание, понимаете, у него такое. На Землю живым вернется — скажет, что плохо кормили. Мелочная натура, вырожденец. Теперь вы понимаете, какова будет наша программа действий? Почему Россия до сих пор не умерла?
— Ще нэ вмэрла Украина, — твердо процитировал Данила.
— Что? — не понял гость.
— Гимн братского народа. Тоже удивляются, почему до сих пор не вымерли.
— А! Вот и я о том же. Зачем начали эту самую экономическую оттепель? Чтобы наладить экономику. Страшная ошибка! Нам, русским, от экономического благополучия — верная смерть. Почему Столыпин плохо кончил, Петр Первый, Екатерина Вторая? Потому что накормили на свою голову. Вот у китайцев всё в порядке: народ нищий — нация процветает. А японцы пошли за Америкой — где теперь гордый самурайский дух, вековые традиции? Да одно стоящее землетрясение, и китайцы их с потрохами слопают; будут знать.
Аполлинарий Матвеевич умолк, словно переживая за гордый самурайский дух, и принялся рассматривать японскую кану на термосе. Уверенно сообщил число термосов, производимых за день на планете.
— И ради чего? Остаемся лишь, мы, интеллигенты. М-да… Инопланетян, наверное, и сейчас видно, только с другой стороны. Вот улетят ненароком, и не узнаем, кто такие мы в их глазах, глазах космоса. Кто мы для самих себя — тривиально, избито. А вот… М-да… Контакт миров — и полный пшик. Человек в душе своей — сволочь. Не думайте, Борисыч, я всех людей уважаю. К абстрактному человечеству я равнодушен, любовь проявляю к конкретным людям. Есть у меня родные, есть у меня близкие.
Произнося это, Аполлинарий Матвеевич даже не моргнул, а между тем он уже давно растерял как родных, так и близких: жена бросила, детей забрала, родители умерли где-то в далеком городе, друзья остались в туманной юности.
— Я себе позволю еще чашечку.
Естественно, гость позволил себе еще чашечку.
— Итак, задача русского интеллигента — всемерно нарушать экономическое благополучие, будировать. Не позволяют прямо — так исподволь. Беда наша, что народишко у нас дрянь. Вечно русские не в свои сани садятся. Нет своего, так немецкое пристегнут, французскому языку дворовый люд учить станут. А нынче вот — Америка в фаворе. Вот уж народ — страна дураков, всё через коромысло. Остаемся мы, думающая совесть. Русский интеллигент был нервом общества, сутью несамостоятельной, скорее что страдательной. Но ведь времени прошло изрядно, пора бы поумнеть нам! Зачем ждать куда качнется маятник? Зачем влюбляться в новшества? Чтобы разочаровываться? Заметьте, русская интеллигенция всегда и неизбежно разочаровывалась. Так возьмем же дело в собственные руки и будем устанавливать правила игры. Вот я не смотрю телевизор и даже не имею такового. Начни с себя, с ближайшего к себе, осилишь — тогда и великое по плечу. А то все эти кофемолки, кофеварки, термосы… Мелочь, но поди отринь! Слабо, Борисыч?
Борисыч любовался изумрудом Невы. Гость тяжко вздохнул:
— Эх, русские… Говорят, проклятый богом народ. Нет! Нам великое подавай, мы лишь тогда люди, когда все как одно целое, волною океанской — эдакое, знаете ли, русское цунами. Воображаете, по всей земле? И ведь это дело вполне возможное — создать организацию. Я всё в точности продумал. Это будет небывалая организация, ничего общего с тем, что было. Не надо нам единомыслия! И единоначалия не надо. И никаких горячих дел! Никаких программ и списков заговорщиков! Формально как бы и ничего нет, а результат, я вас уверяю, будет. Нужно лишь ходить друг к другу в гости и пить чай!
— Просто ходить и пить? — заинтересовался Данила. Иногда идейный бред, если он талантливый, благотворно действует на человека. — Таков план радикальных действий?
— Именно! Никаких действий! Просто ходить в гости и пить чай. Только это. Я, вы, миллионы интеллигентов — друг к другу в гости. Неизбежно возникает единое психополе; назовем его хотя бы общим мнением. Вот тогда-то мы станем как единое целое! Солидарность мнений — это большая сила. Человек чувствует себя кем-то, если он един в мнении с остальными. Все эти начальники как пыль разлетятся, тогда уж нам не пропасть поодиночке; а для этого нужно лишь ходить в гости и пить чай.
— Не получится одного мнения на всех. У интеллектуалов тем более.
— А никто не будет навязывать. Главное, чтобы все знали о мнениях всех, это и образует общее психополе. И потом, втайне от самих себя, люди хотят быть согласны друг с другом. А если можно быть согласным, не соглашаясь — кто ж откажется?
Похоже, Аполлинарий Матвеевич высказался — умолк в ожидании неизбежного понимания. Данила вдруг увидел: что-то задушевное явилось во взгляде Аполлинария Матвеевича, словно сама эта душа открылась навстречу ответному движению, не сомневаясь в полном сочувствии. Данила понял — перед ним «человек одной идеи», и только ею он держится на белом свете.
Но идея-то бредовая, вот в чем дело. Так-то так, но поди попробуй эдак сразу ухватить — почему? И еще что-то… «Да ведь он уже записал меня в свое «безумное чаепитие», и чуть ли не главной фигурой — каким-нибудь генератором мнений». И, скорее рассуждая вслух, чем возражая собеседнику, Данила пустился излагать первое, что пришло в голову:
— Мне сейчас вот что пришло в голову, такая мысль. Ничто в этом мире, никакое множество, не может действовать как единое целое, если оно не принадлежит одному метасуществу. Непонятно? Объясняю. Клетки нашего организма потому так слаженно действуют, что человек для них — единое метасущество. Отлетела душа — и клетки распадаются. То же и с вашей организацией, не получится из нее волны цунами. Без метасущества разговоры на кухне так и останутся разговорами на кухне. Это как раз на Западе было бы занятно: у них недостаток общения, а у нас всё разобьется о русский характер. Знаете, сколько характеров сидит в душе у русского? Конечно, несколько характеров в одном человеке — это психопатология, поэтому обозначим сей феномен более корректно — образами морали.
В каждом народе возможно выявить одну главенствующую систему ценностей и поведения, то бишь мораль. Она, само собою, вбирает в себя исторический опыт нации, но не имеет его прямой причиной. Исторические условия — это носители конкретной системы морали, на них она опирается. Итак, у каждой нации есть такая система или образ, один на всю нацию. Но не то у русских. В русском человеке уживается без пересечений друг с другом по крайней мере пять таких образов морали.
Первая исторически очевидна — «мораль сильного». Прав тот, кто сильнее. Вооруженный муж времен княжества Московского мужем и считался, а всякий прочий, невооруженный — мужем не был, смерд, мужик. А мораль, она потому и мораль, что разделяется всеми членами общества. И смерд принимал свою роль.
Второй образ морали — общинный. Здесь чувство локтя, корпоративной солидарности, круговой поруки. Работа не ради живота своего, а для общего дела, коллектива. Муж-то он, конечно, муж, а против мнения дружины — не сметь.
Образ третий, специфически русский — «волюшка вольная». Сюда мы отнесем и знаменитого ухаря-молодца, каковым мог себя выказать и муж, и смерд, и даже царь-батюшка. То есть пропадай оно всё пропадом, а вот покажу-ка я себя, поведу плечом, а там будь что будет. Заметь, Аполлинарий Матвеевич, без этого образа не пересилить русским татарского ига и ига собственных мужей, заметь это хорошенько, когда будешь о пагубном влиянии иностранщины рассуждать. Но этот образ, конечно, шире только ухарства, он предполагает и неудержимость, и вместе с тем непреклонность: Ермак и его дружина, казаки и прочий вольный люд. Здесь же и разбойный дух, и опять те же казаки, тот же Ермак. «Воля вольная» не имеет в себе направленности, направленность она берет извне.
Четвертый образ — «раб». Все были рабы: и мужи, и князья, и смерды, и иноки. Все. Не по формальному распределению ролей, а по зову души. Отсюда иррациональная для иностранца любовь к царю и раболепствование перед мельчайшим же чиновником.
Но есть и пятая мораль, высший ее образ. Она все эти четыре образа освещает особым, немирским светом: православная мораль. В ней все равны перед Богом. В ней неустанное искание правды, опять же иностранцу непостижимое, отсюда вся русская литература.
А теперь рассмотрим систему в динамике. Начальство дурное, власть губительная для простого мужика, а что он от нее добивается? Не мягкости, нет, а правды! Пускай ты меня дерешь, но дери за дело! Или вот: помещик дуреет, соответственно, спалили усадьбу. Ни в жисть не доищешься кто, что, как. Круговая порука. Казенный закон применить? Понятно, что надо сотрудничать со следствием, но нельзя нарушить общинный закон — и это все понимают: и следователи, и судьи, и генерал-прокуроры. Вот, у Гоголя в конце второго тома. О чем говорит генерал-губернатор чиновникам, понимая, что все берут и будут брать и ловчить? То-то. Только другим образом морали можно этому воспрепятствовать! Любым из перечисленных.
Потому иностранцу не понять, что американский суд на здешней почве совсем не тот суд. Для них варварство, а для нас — селяви. И иначе не выходит. Живет в коллективе душа-парень, как все люто ругает начальство, как все выпивает на торжествах; мил, скромен, застенчив. С сочувствием ко всем претерпевшим от начальственной дури. И вдруг его самого выдвигают в руководители. Всё. Нет больше души-парня — есть хладнокровный изувер, что воспринимается всеми как должное.
Или политзаключенный в лагере, доходяга. Закоренелый атеист, казалось бы, православная мораль в нем атрофирована. Но какое чувство правды! Верит в «правое дело», если сам партийный, или в человеческое достоинство; и эту веру ни один вохровец не вышибет: «Ты можешь избить меня, уничтожить, но не можешь убить во мне человека!» Значит, образ остается, живет! А чуть попустит того же зэка, — попадет в санчасть — и пожалуйте, чтение стихов по ночам, дискуссии: вот вам и «волюшка вольная».
Ни одного образа из русской души не вышибить. Скажешь, подобное можно вычленить и у прочих народов? Отвечу — можно. Но образ у них всё равно один, просто есть у него что-то и от морали сильного и рабской и какой угодно еще, но лишь что-то. Несколько цельных и непересекающихся образов морали ни одна душа не вместит, кроме русской.
Потому и возможна в любое время при любой власти Российская Империя, на империю не похожая. Партийная империя здесь не образец. Можно в действиях и повадках партократов обнаружить влияние всех пяти образов, но ведущий образ, подавляющий прочие, — мораль сильного. Но такая предпочтительность русской душе невыносима, поэтому долго всё это безобразие продолжаться не может. Потому сперва утверждение круговой поруки, размывающей принцип сильного и партийное единоначалие, затем экономическая оттепель, отсюда и курс на религиозное возрождение. Да то ли еще будет. Глубинные процессы в душах.
Поэтому нациям, входящим в Империю, хорошо с русскими. Легко им опереться на русскую душу, всё эта душа вместит в себя, на всё отзовется. Коль не хотят ассимилироваться, так будут греться теплом русской мощи. До чего педанты немцы, но ведь хорошо жили и при Екатерине, и позже. Даже сейчас, при власти, вовсе не выражающей русскую душу, им с русскими людьми хорошо.
И вот, наконец, русская национальная идея — «Жизнь нации — жизнь в согласии с душой нации». И власть должна быть в согласии с душой нации, тогда всё будет хорошо. Да и всякому народу эта идея хороша: живи в согласии со своей национальной душой, чти традиции, предков, но теперь уж не увивайся за «младыми славянками», дабы не ассимилироваться и не костить почем зря «этих русских».
Аполлинарий Матвеевич заметно сник, стушевался и засобирался уходить.
Данила проводил гостя и вернулся к своему настоящему, как в жерло глянул. Оттуда дыхнуло смрадом, и сразу ударило в галоп дурацкое скопище диких мыслей, неудержимая конная орда. «Да что ж я так поддался? Где хваленая выдержка, старый хрыч?»
И тут Данила решил сбежать из собственной квартиры: «Пусть Шурик разгребет, тогда и вселимся».
Кинул в пакет бритвенный станок, сунул в карман паспорт с тремя червонцами.
Взялся за головку замка — дверь не заперта. «Странно, я точно запирал за соседушкой».
Распахнулась дверь, и порог перешагнул мелкий, невзрачный, противный тип. Глаза подвижны, но не по сторонам бегают, а по тебе — то ли буравят, то ли к чему-то в тебе примеряются. Под мышкой имеется папка.
— Добрый день, Данила Борисович. Как хорошо, что я вас застал, целого, так сказать, и невредимого. Что? Ну конечно, понимаю. Тем не менее я к вам из института. Вы изволили не явиться на работу, и представьте себе, что многие не явились. Многие; так кого обзванивают, кому посыльных направили. Меня к вам. Чем, спросите, заслужили такой почет? да вот есть обстоятельства. Из-за них-то я и пожаловал. Так не пригласите ли внутрь, чтобы более предметно и коммуникабельно. И куда прикажете?
Данила в замешательстве чуть отступил от порога, визитер же мигом шмыганул в квартиру — и сразу на кухню.
— Ага, спагетти, вот и пачечка имеется; что ж вы, Данила Борисович, не засыпали? Давайте, я сам, ага, водичка-то остыла; так подогреем.
Он занимался макаронами и жизнерадостно продолжал монолог, пришмыргивая хрящеватым носом:
— Между прочим, мы в курсе ваших проблем, вашего ночного происшествия. Нелепо, не правда ли? Нелепо. А где у вас специи? Ага, вижу. Пожалуй, соус-чили. Это будет к моменту. И присыплем кари. Готовьте тарелки, давайте. Я себе хлебца нарежу, предпочитаю с хлебцем. Да, вы логично гадаете, что за тип тут на вас обрушился, а я между тем не тип. Я Татион, просто Татион. Меня еще называют Тать; я не обижаюсь. Может, слышали, я в отделе переводов на полставки, неважно. Кроме того, исполняю всякого рода щепетильные поручения. Вот поручили с вами побеседовать. Да мы уже и беседуем. Ну вот, кушайте, небось, голодны. Может, чего скажете?.. И этого не хотите?
Гость принялся деятельно наворачивать на вилку обильно политые специями макароны, словно дело происходило в общественной столовой, за шатким столиком, а фразы, которыми он перебрасывается со случайным соседом, — всё сплошь о погоде да о футболе. Сидят, погруженные в майю, питаются.
— Мы знаем, какое приключение у вас ночью состоялось. Не знаем только, отчего вас самих где-то носило. Пожарные, понимаешь, понаехали, спасали. Хэ-хэ. Извините за каламбур: было бы кого спасать — спасать было бы некого. Реакция полной органодеструкции. А может, чего-то еще реакция, я в этом химическом дерьме не силен.
— Значит, ко мне пожаловал наемный убийца, — внезапно Данила почувствовал, что спокоен. Неизвестность и беспомощность вмиг испарились и возникло определенное ощущение — «что ж, война так война».
— Да, я самый. Но не наемный, а убежденный. И вообще, всё зависит от задания — когда убийца, а когда простой приятный собеседник, ведь я приятный собеседник, правда? Неприятное начнется после. В чем состоит удовольствие от разговора? — в необязательности. Никто никого ничем не обязывает, я даже не прошу вас поддерживать беседу. Оно видите как, — гость со всхлипом всосал макаронину, — вы остались живы, а у нас из-за этого — проблемы. И насчет чайку: кипяток есть, хорошо бы заварки. Али нет ее? Чайничка заварного не наблюдается. Ага, остатки в термосе, — гость внимательно обонял, — никак травку употребляем. Что ж, разумно. Как говорится, материя преходяща, а разум вечен. Вижу, у вас были гости. Интересные гости? В смысле, чаю не жалко было? Да, кстати, вы, я вижу, полагаете возможным ударить меня по голове, повалить, связать; ну, милицию не будете приглашать, не в вашем характере. Остерегать не стану, воля ваша. Но тогда разговору не выйдет, а вы — лицо заинтересованное. Ну скажите же хоть слово, мне же как-то неловко, ну в самом деле. О, вот где чай. Ага, цейлон, — гость поднялся и открыл нужную дверцу шкафа — как насквозь видел. — Я его в термосе заварю.
— Что ж ты так промахнулся, сволочь?
— Угу, надо полагать, это мы о ночном событии. А может быть, имело смысл промахнуться. Хотите, поясню? Если бы вы в эту ночь погибли, значит, хотите вы этого или нет, человек вы вполне случайный, и к нашим обстоятельствам отношения не имеете. Но вы не погибли. Случай? Нет, Голубцов, на знаковом уровне случайностей не случается, простите за каламбур. То есть вы, Голубцов, имеете к нам недвусмысленное отношение. Вы даже представить себе не можете, как меня всё это живо интересует. Ужасная тайна! Умоляю, откройте ее мне! А? Так и знал. Нет, пытать не будем. Мы, видите, как действуем: или жив или не-жив, а промежуточных моментов нам не надо. Но! вот случай с Никитой Зоновым. Вам не интересно, почему он тоже жив остался?
Экспонат террариума, попивая чаек, перемещался по кухне как по вольере. Гадюка вила кольца и разглагольствовала.
— А может, тебе молока? — спросил Данила.
— Что? — не понял гость. — Молоко это хорошо. Это даже лучше чая.
— Одно условие — непременно из блюдца.
— Ну, если ради поддержания диалога, то отчего же. В холодильнике?
— В магазине.
— Юмор? Ценю. Юмор — это уже уровень. Ведь в чем главная фишка мироздания? В подчинении. Кто-то в подчинении у обстоятельств, кто-то — у начальника, кто-то в подчинении у времени, кто-то — у смерти, а кто-то в подчинении у самой материи. Кто-то? Да почти что все. Фишка у мироздания такая, любит оно этот юмор. Вот это, я понимаю, юмор! Хэ-хэ! Шутит, над всеми шутит, и без последствий. Потому что юмор — привилегия свободных.
— Институтские художества — это тоже юмор?
— Вот если бы вы погибли сегодня… Пока, увы, шутить нам рановато, Данила Борисович. Итак, я в лоб: каковы будут ваши условия?
— Как каковы? Условия мои общеизвестны. Я настаиваю на вашем самоистреблении. Сделайте себе харакири.
— Много требуете, — Тать бесцветно шмыргнул носом. — Можем ссудить вас деньгами. Можем… да всё такое можем. Власть в пределах острова Мадагаскар, полную и всеобъемлющую. Президентство в цивилизованной стране гарантировать не можем, не потому, что не можем, простите за каламбур, а потому что не по сеньке шапка, рожею вы не вышли — тут уж проще вас ликвидировать. Опять спрашиваю — ваши условия?
— Кто такие «вы» и зачем?
Тать отставил в сторону чашку, скривился:
— Зачем вам обязательно нужно всё знать? Живите спокойно и ничего не знайте. Ладно, расскажу: тоска в многозначительность играть. За пяток сотен лет надоедает и многозначительность, и желание пророчествовать и, наоборот, молчать. Видите, я уже и начал рассказывать. Опять же, за пяток сотен лет можно понять, что правильные решения принимаются при условии полной информированности. Итак, есть материя, и ничего кроме нее нет. Кто мы для нее? Пешки, шестерки: у нее та самая фишка мироздания; что хочет, то и творит. Унизительно. Моргнет — и вот ты труп. Еще моргнет и ничего живого в ней больше нет, не надо ей теперь жизни. Но, видите ли, Данила Борисович, мы-то тоже часть мироздания, и кое на что способны. Хэ-хэ. Что нам мешает изучить материю и повязать ее, ее же руками. Она из разных структур состоит, почему бы одной структуре не взять верх? Не просто над другими, а вообще верх? Она сама нам навстречу идет, материя то бишь. Потому как содержит в себе принцип подчинения. А раз так, то и сама подчиняться может, просто еще не пробовала… Вот главная фишка мироздания и будет у нас!
Гость многозначительно приумолк. Даниле вообразилась тесная палата номер шесть и разговор по душам перед вечерним электрошоком. Визитер мгновенно учуял эту ноту, — шмыргнул пару раз несколько в иной тональности, — но словесно не отреагировал.
— Полагаю, теперь ясно. Дело у нас ладится медленно, но в космических масштабах мы успеваем. Есть разные этапы. Первым делом необходимо, само собою, побеспокоиться о продолжительности личного существования. Всякая там магия позволяет сотню-другую лет кое-как протянуть. А дальше — смрад, разложение, черви. Нужно себе ясно сказать — никаких потусторонних сил нет, а есть материя — ее и используй. Хэ-хэ. А с материей-то уж без сантиментов. Никакого бессмертия — невозможно белковому организму себя обессмертить. Она чует в нас конкурентов, чует, вот и позаботилась. Но есть такая штука, как Практическое Бессмертие. И в этом смысле у нас дело сделано. Тогда следующий этап. Но вот что мы видим: стоит ничтожный такой Данила Голубцов поперек пути и совершенно не желает подвинуться. Нехорошо. Нельзя так. Жалкий червяк на дороге у космического процесса — это чушь какая-то. Спросите, как вас так угораздило? Ничего удивительного: материя, она по большому счету дура, но по мелочам — баба капризная, может и червяка подсунуть. Хотели вас уничтожить, а вы живы; деньгами-бабами вас соблазнять — бесполезно; и власть вам не нужна. Червяк — а не плющится. Поэтому вам одно осталось — к нам. У нас интересно. Хорошо у нас, работы на миллиард лет вперед. Решайте, времени вам до завтрашнего захода солнца.
Визитер прикрыл глаза, как бы к чему-то прислушиваясь.
«У этой дряни бред не идейный — сугубо практического применения. И как же с тобою, гад, бороться? Ну почему я не успел уйти?»
Гость зашевелился:
— Что-то кофе захотелось, не столько пить, запаху бы. Где он у нас может быть? — Тать в который раз обшарил взглядом кухню. — За пятьсот лет такое само собой приходит — глянешь, и видишь где и что.
Тать поднялся и прямо к пеналу; выудил банку.
— Не люблю кофе, терпеть не могу. Но, знаете, есть такое удовольствие — употреблять то, чего терпеть не можешь. Проблема — чем дольше существуешь, тем меньше удовольствий доступно. Всё так мелко здесь. То, что в цветущей молодости было настоящим наслаждением, лет эдак через двести — такая тля…
Данила наблюдал, как Тать сноровисто засыпает кофе в турочку, варит, подсыпает по ходу дела сахару, соли, что-то продолжает говорить…
— …а каково, скажем, через две тысячи лет? Харрон Аттический, наш зам по науке — это я знаю, что он Аттический — две с половиной тысячи лет пребывает в здешней юдоли. Скольких ассистентов и соратников сгубил… А я вот крепкий орешек оказался. Тут уж или пан, или пропал, зевать нельзя. Тут зубы стиснул и вот — пять соток лет сам Харрон меня боится. Хотя оно и так — страх тоже есть род особенного удовольствия, а в его возрасте только такие удовольствия пронимают. У меня такое мнение, что он держит меня ради собственного страха, удовольствия ради.
Тать посмотрел попристальнее и подольше на Данилу, что-то промелькнуло во взгляде. И опустил веки — видимо, решил, что предмет исчерпан.
— Ну что ж, любезный, пора мне. Извольте расписаться, Данила Борисович, — и подсунул какую-то тетрадь, расчерченную на графы. — Вот здесь, напротив вашей фамилии, распишитесь. Хэ-хэ, нет, не в смысле «почем души», а в смысле ответственности за неявку на место службы, мол, уведомлены. Не провожайте, я сам разберусь.
Вот и всё. Оборванный шнур и короткие частые гудки. Кто был на линии, уже не определить. Лишенные света слов предметы утратили всякий смысл, громоздились пирамидами мертвой материи, стереометрией покинутого мира.
Стены кухни покачнулись и опрокинулись, ухнули куда-то вместе с полом, и всё исчезло. Данила летел — в гудящем прохладном воздухе, над бирюзовым океаном, полыхающим золотыми солнечными бликами. Из-за горизонта появилась вершина горы, сверкнула зеленым бархатом; полет продолжался, и вот он увидел ее целиком, она была всё ближе и ближе, сияющая мягкими переливами зеленого огня невозможная изумрудная гора…
А между тем планеты продолжали перемещаться по своим орбитам, а почтальоны продолжали разносить почту. И всего в десяти километрах над городом инопланетяне в летающей инопланетной тарелке как раз садились за традиционный вечерний инопланетный чай.
А что, если глянуть со стороны? Ничего, всё как положено: валяется человек на полу, табуретка опрокинута. И хорошо нам, которым со стороны, от этого, от того, что мы со стороны. Мы эдак и пожалеть можем человека, нам это просто. А не хотим жалеть — так и не надо, нас, что со стороны, нас самих-то кто пожалеет?
Потом зайдет солнце, зажгутся фонари, включат свет в подъезде; Александра Петровна, умаявшись ждать на набережной, посмотрит на часы и скажет себе:
— Нет, так у нас не пойдет.

Данилу привел в чувство звонок. «Что? Показалось. А как я на полу? Шалишь, братишка».
Данила поднялся, поставил табуретку и сообразил, что звонок в самом деле надрывается.
«Звонят. Веселые, должно быть. Может, пообщаться? Может, сосед с телескопом? Забавно. Хорошо, кабы сосед».
С мыслью о телескопе направился отворять.
— Здравствуй, Данила Голубцов.
Темный коридор, желтый свет лампы на этаже. Александра Петровна прислонилась плечом к дверному косяку — темный силуэт на желто-мутном пятне дверного проема, только сумочка на плече лаково отблескивает.
— Так и будешь не впускать уставшую женщину?
И она уже в прихожей, уже включает свет.
— Почему так темно? — Давешний камень в кольце кольнул красной искрою и погас.
Принялась рассматривать Данилу. Сощурясь, скрестив руки на груди, смотрела с любопытством и тревожным удивлением.
— Эх, Данила Голубцов… Так, куда проходить?
«На кухню», — чуть не брякнул Данила, но вспомнил сегодняшние чаепития и лишь сглотнул слюну. «Только не на кухню».
Она пожала плечами:
— Быть может, на кухню?
«В гостиную», — мелькнуло в голове. Но тут в голове возникло видение — уютный полумрак торшера, большой и мягкий диван, переливы цветомузыки на потолке… «Нет, не надо в гостиную».
— На кухню? — переспросил Данила. Она словно только этого и ждала. И уже оказались на кухне. «Опять здесь».
— Голубцов, Голубцов, и кто же это тебя так? — словно невзначай коснулась его плеча. Провела пальцами по его руке. Внезапно грубо ткнула под ребро. — Возвращайся сюда, Голубцов. Слышишь?
Данила опустился на табуретку. Она тоже присела, достала из сумочки косметичку и, как бы позабыв о хозяине квартиры, стала придирчиво осматриваться в зеркальце и подправлять макияж. Покончив с этим, осведомилась:
— Где тут у тебя пепельница?
Не дождавшись ответа, взяла банку из-под сметаны. Курила частыми затяжками, пряча сигарету в ладонь, словно от ветра.
— Голубцов, давай выкладывай, почему не рад, почему не пришел, почему вообще?
— Зайди в спальню, — он мотнул головой на дверь.
— Ну что ж.
И она встала, как-то незаметно исчезла из поля зрения. Впрочем ненадолго, через какую-то пару минут уже опять сидела напротив.
— Бедный мальчик… Кто бы мог подумать? Конечно, не несчастный случай?
— Может, и несчастный. Дай-ка сигарету.
Протянула пачку. «Ведь не хочу же курить». Но закурил.
— Такая вот, Саша, коллизия. Угадай, как пронесло?
Голос Данилы обретал живость и даже некоторое ухарство. Данила начал реагировать на гостью адекватно; мужское начало, равнодушное к перипетиям судьбы, брало свое. Сознание покуда дремало, оглушенное событиями; воля, сбитая с толку, молчала. Старина Фрейд зашевелился в пресловутом либидо — старчески хихикнул, потер сухонькие ручонки, молодцевато взбрыкнул и дернул за веревку занавеса; занавес отъехал.
— А ты мне сам расскажи, — улыбнулась она.
— Улыбаешься? А вот чаю будешь? Из трав.
— Только с шоколадкой.
— Это можно, «их есть у меня». Куда нам, собственно, спешить, так что заварим без спешки.
— Есть куда спешить, Голубцов…
— Что, муж дома ждет? Режим нарушаешь?
— Я давно не замужем. А спешить… видишь, кто-то же тебя хотел ухайдокать?
— Э-э, пустое. Саша, лучше ты в мои заботы не лезь, так нам с тобой будет лучше.
— О! Настоящий мужик — сразу о деле! А то, как неживой — даме даже сесть не предложит. Будь на твоем месте другой, я бы таким матом обложила. Не выношу вялых мужиков, когда глазами таращатся, а сами… ну понимаешь.
— Куда мне, дамой я не был, что там вы внутри чувствуете — мне неведомо, — он встал и весьма грубо положил руку ей на затылок.
— Ну подожди же, Голубцов! Не сейчас! Ты… где твой чай?
— Чай будет. Потерпи. Я это так, пошутил. Подумай, женщина, должен же я как-то прийти в себя после всех ваших визитов.
— Что, до меня тут были женщины?
— Ох, если бы, Саша. Наемный убийца собственной персоной на чай пожаловал, тот, что ночью недобил. А до него — сосед с телескопом: вступил в психоделический контакт с инопланетянами.
— Да, весело… бедный ты мой мальчик.
— Веселая ты моя девочка. Однако закалка у вас там, в военкомате.
— Это не закалка, а десять лет жизни в гарнизоне, в таежном тупике. По вечерам собираются все вместе и играют в одну милую игру: «кто перед тобой», там надо с завязанными глазами…
— Это когда завязывают глаза и надо на ощупь определить, кто рядом?
— Угу. Лет через десять уже не угадывается — так все перепутались друг с другом. Что скука делает с нами…
— В самом деле. Так с чем ты ко мне так вдруг?
— Как вдруг? Забыл? Эх ты, бедняжка. Уже и сборы в Беларусси не волнуют.
— Да позабыл я про них, Саша, ты уж извини. Постой, ведь мы должны были встретиться. Сегодня.
— С возвращением, милый. Вот теперь есть о чем нам поговорить. У тебя там с чаем как, готов?
— Травы должны настояться.
— Знаешь, Голубцов, что там нам чай, так не принято. Коньяку нет?
— Всё у меня есть, но я не пью и тебе не советую.
— Брось, не морочь голову, доставай и угощай даму.
— Яволь, сударыня. Какой коньяк?
— Есть выбор? Люблю грузинские выдержанные.
Данила вышел. В гостиной открыл бар — вот бутылка, ага, вот и конфеты. Прихватил еще фужеры и поспешил обратно.
— Богато живешь, Голубцов.
— Для вас, для прекрасных дам живем.
Она скривилась, мол, знаем мы ваши комплименты, слышали. Данила плеснул в пузатые фужеры, вскрыл коробку. Чокнулись. Она сделала маленький глоток, смакуя, затем еще, а потом залпом опрокинула всё содержимое. Поставила фужер, передыхнула и недвусмысленно посмотрела на Данилу. Он подошел и бесцеремонно обхватил ее сзади.
— Ну-ну, солдатик! Подожди, посидим, по второй выпьем.
Сбитый с толку Данила плеснул ей еще коньяку. И неожиданно услышал:
— А давай я тебе, Голубцов, на картах погадаю.
— Э-э…
— У меня карты верные, никогда не врут.
Она уже доставала из сумочки затертую пачку, вынула из нее колоду и положила на стол:
— Дотронься до карт.
Данила послушно дотронулся.
— А теперь смотри.
Колода проворно завертелась в ее руках. Опять засверкал самоцвет в перстне, отблескивая на сей раз янтарем.
Карты легли в узор. Она, склонив голову чуть набок и прикусив губу, изучала. Подняла взгляд на Данилу; странный взгляд, какая-то безысходная глубина.
— Вот, Голубцов, это твоя Беларуссь, — пальцем постучала по карте. — А дальше… вот. Это, Голубцов, твоя смерть.
— Э-э…
— Если не веришь, слушай прошлое. Вот казенный дом, твой институт. Нет, другой казенный дом. Ты из него ушел в этот, вот сюда, — она снова посмотрела на Данилу. — Голубцов, как так могло выйти? Всегда у человека что-то должно быть. Женщины не вижу. Нет ни интриг, ни тебе особых обстоятельств. У тебя, Голубцов, вообще ничего нет. По картам ты места работы не менял, и вот же карта второго казенного дома. Не будь я профессионал, подумала бы — карта, паскуда, не в тот ряд легла. Ну ладно, проехали…
Вдруг невесело присвистнула:
— А кто это такие тобой интересуются? Вот они, и здесь, и вот их интерес. Опять… Кто это? Ты их знаешь?
— М-м…
— Да хлебни ты коньяку, вон, фужер стоит. Да ты и не пил?
— Да? М-да, правда. — Данила отхлебнул коньяку.
— Голубцов, а ведь они твое начальство.
— Нет у меня начальства! Я сам себе…
— Ладно, проехали. Вот твое вчера. С утра какая-то чертовщина: вот карта нездешняя. Потом хлопоты, пустые. И ты весь пустой. Вот бумага из казенного дома. А вот и свидание в казенном доме. С дамой пик. Хм, шучу. Дама треф, вот она я, перед тобой. Хороша?
— Неизглаголь-сст-венно! — и потянулся через стол целовать. Даже руку широко завел.
Она отстранилась.
— Подожди. После свидания на сердце смута. И куда ты ее несешь? Сюда несешь, в дом. А дома-то у тебя… вот сволочь, смерть! Эти две карты — верная смерть, верняк, а третья — их карта, твоих начальников. Так, теперь твое настоящее… Постой, Голубцов! Тебя нет и быть не может! Твое настоящее — всё перепутано, так только на покойников карта ложится. Да что ж такое! А в будущем — всё нормально лежит, и Беларуссь, и… ах, мать твою…
Она откинулась назад, спиною в стену, взгляд, такой же безысходно темный, скользнул вверх, к потолку, и замер. Судорожно нащупала на столе пачку сигарет.
Данила видел — ситуация дурацкая. Перед ним сидела совершенно незнакомая особа женского пола, и что-то ему очень странное приоткрылось в ней, но…
Но старикан Фрейд, пробужденный чужой волей, вовсю размахивал своими подагрическими ручонками, теребил и дергал что-то там в либидо, требовал активных действий, незамедлительно. Поблескивал своим яростным пенсне, подергивал мефистофельской бороденкой.
Вспомнилась сцена в военкомате, всплеск сладострастия и бегство к Веронике. «Постой, Голубец, да это же… это же ты бы, если бы не она, вот эта, лежал бы там, в спальне».
Тут Александра Петровна пришла в себя. Строго, непроницаемо глянула на Данилу и протяжно произнесла:
— Такого не может быть, мои карты никогда не врут. Плохи дела наши, голубчик Голубцов, плохи. Ты даже не представляешь, как плохи.
Старина Фрейд не удержался и лягнул что есть дури копытом.
— Ну почему же плохи, Саша, ну пойдем в гостиную, ну давай. Хватит этих дурацких разговоров.
Он подхватился и сгреб ее в охапку, чуть ли не на руки. И натурально поволок в гостиную, на диван.
Но с диваном не вышло. Что-то неотчетливое произошло. Он-то оказался на диване, а она почему-то стояла у окна и нараспев говорила:
— Слушай меня, мальчик. Хочешь жить? И я хочу, поверь мне. Нам обоим нужно выгребать отсюда. Так что прошу тебя, успокойся, я буду тебя спрашивать, а ты отвечай, вдумчиво отвечай. Что за чертовщина творится у вас на работе? Я ведь вижу — творится странное.
— Сам не знаю, — вяло отвечал Голубцов. — Странное. Ненужное. Чертовщина.
— Это как-то связано с начальством?
— Наверное.
— Этот твой гость — от них?
— Наверное. Мне сроку до заката завтра.
— Какого сроку?
— Он так сказал.
— Никуда не ходи. Пошли ко мне. У меня им тебя не найти. Пошли прямо сейчас. Когда говорят — до завтрашнего заката — значит, ухайдокают сегодня, я знаю. Я за тебя боюсь. Ты даже не представляешь, как боюсь, мой милый Голубцов. Ты всё смотришь на меня волком. Слюну пускаешь, а сам дичишься. Не надо, поверь мне, я на твоей стороне. Да, я необычная женщина. Да, я опасная женщина. Но сейчас я твоя женщина. Делай со мной, что хочешь, но поверь мне, я за тебя буду биться.
У старикана Фрейда отвисла челюсть; совершенно завороженно, взглядом матерого кролика старикан взирал сквозь треснувшее пенсне на объект своего вожделения. И ничего старикан предпринять не мог: она, сладострастница, взывала на этот раз не к нему, не к либидо, а к сознанию.
Даниле захотелось открыться, довериться, переложить весь морок на ее сострадательные плечи. Он даже сказал:
— Если бы не ты в военкомате, я бы ночевал здесь и…
— Что? Это интересно. Значит, я уже тебе помогла… Но, значит, тебя здесь не было, вопреки картам, то есть не важно…
Она, задумавшись, теребила мочку уха.
— Здесь всё важно. Всё переплелось, — сказал он.
— Да-а. Ну а сам-то что думаешь?
— Ничего еще не думал. Мозги совершенно ватные. Пока ты не пришла, был в отключке, как провалился куда-то. Да что там…
— Не отчаивайся. Пошли лучше ко мне. У меня тебе будет хорошо. Я тебя от всех бед спрячу-излечу. Я ведь простая баба, по-бабьи жалостливая, мне тебя знаешь, как жалко. Уже вот и заплакала. Никого не жалко, я ведь злая, очень злая. Да я любого мужика в бараний рог свернуть могу, ничего от него не оставлю. А тебя люблю. Как увидела там, вчера, так и оборвалось всё во мне. По-бабьи… Данилушка, миленький, — Александра Петровна вдруг упала на колени; по ее лицу текли слезы, — прости меня, я ведь тебя той повесткой сраной заманить хотела, нужен ты мне был очень. И сейчас нужен, по-другому, по-бабьи. Мне теперь без тебя нельзя, я умру без тебя, погибну. У меня всё по-настоящему. Отвергнешь — мне не жить. И ты погибнешь. Или эти тебя, или на сборах — по-любому не миновать. Данилушка, посмотри на меня. Вот я перед тобой, бери, спасайся…
Она всё стояла на коленях, плакала, смотрела в лицо.
В душе у Данилы стало страшно и дремуче.
— Невыносимо. Нельзя же так. Ну подымайся. Ладно, идем, успокойся, не плачь, Саша, Ал… Чертовня какая-то. Ладно, пойдем…
— Подожди, — она остановилась у зеркала в прихожей и вытерла платком расплывшуюся тушь. — Идем, — держа его за руку, вывела из квартиры.
На лестничной площадке Данила словно опомнился:
— Подожди. Да подожди же. Да не пойду я никуда!
— Не баламуть, я тебя здесь не оставлю, и не пытайся. Идем.
— Сюда, — он потянул ее к соседской двери. И нажал кнопку звонка.
Дверь тут же распахнулась. Можно было подумать, что Аполлинарий Матвеевич специально караулил с той стороны дверей, дабы не упустить чаемого гостя. И с ходу зачастил:
— Наконец-то, Борисыч, наконец-то решились, пожаловали. Вот только… Телескоп-то настроен, да вот какой казус — тучи набежали, наблюдать нет никакой возможности, да это ничего. Тучи проплывут, небо, дай бог, очистится, а… а… а…
Быть может, он хотел продолжить, мол, «а мы чайку пока суть да дело сообразим», или же так — «а мир между тем такое дерьмо, милостивые господа», или напротив — «а всё ж, что ни говорите — жизнь прекрасная штука!»
Но не произнес более ни звука — узрел Александру и застыл на пути в узком коридорчике однокомнатной квартиры. Александра лишь кивнула головой, и он мелкой дробью просеменил перед ними в залу.
Она брезгливо осмотрела содержимое комнаты:
— Так, холостяк… Видишь, холостяк, что с человеком? Нервное истощение, довели скоты. Показывай, куда укладывать.
Аполлинарий Матвеевич обрел дар слова и живого действия:
— Вот, пожалуйте, топчанчик, самолично сколотил, вот на него хорошо будет, удобно. Покрывальце скинем, одеялко сейчас из кладовочки поднесу… Или раздеть надобно?
— Я сама.
Сосед выскочил в прихожую. Даниле было в самом деле не до фиесты, ноги не держали; нестерпимая жажда сна.
А утром он проснулся и не мог понять — где он и кто он. На краешке топчана сидел соседушка и осторожно теребил:
— Вот и хорошо, вот и ладно. Александра Петровна велела вас будить.
— Кто? А где она?
— Душ принимает, хи-хи. Роскошная женщина. И где вы такую ухватили? Поднимайтесь, поднимайтесь, на работу ведь. А я яичницу сейчас мигом.
В дверях комнаты сосед не выдержал, остановился:
— А мы всю ночь пробеседовали. Как древние поэты при луне. О звездах, знаете ли, о мирах, о пришельцах этих, вообще про жизнь. Интересная женщина. И где вы…
Позавтракали и собрались уходить. Данила хотел было к себе в квартиру, но Александра молча придержала его за руку. Кивнула на дверь. В самом деле — та была слегка приоткрыта. Данила пожал плечами:
— Вчера не захлопнул.
— Зато я захлопнула.
— Так что теперь?
И Данила взялся было решительно толкнуть дверь.
— Нет, — она опять придержала его. — Тебе нельзя туда. Я проверю…
— Ну, проверяй, а я…
Быстрым шагом стал спускаться по лестнице. Она стояла и смотрела, пока он не вышел из подъезда, а затем скрылась за дверью квартиры.

Глава четвертая

Профессор Тыщенко, стоя почти вплотную к Андриевскому, быстро-быстро говорил. Говорил и про кризисный момент, и про кризис цивилизации вообще, словно планетарный масштаб бедствий мог как-то прояснить бедствия институтские; говорил про национальную миссию и про решающую битву; и что второго пришествия следует ждать с минуты на минуту — «верные признаки!»; и что необходимо всем миром выступить не мешкая навстречу и встретить, или призвать; тут же сбивался на всякую оккультную чешую, пытаясь разъяснить здешние феномены; говорил, что здесь нужен стоящий священнослужитель, что он знает такого и уже позвал, — тот будет с минуты на минуту, — так что следует подготовить общественность к мероприятию, — «от нас многое зависит, мы — последний рубеж в этих стенах»…
Андриевский, слушавший сначала со вниманием и готовностью немедленно броситься выполнять любое указание, — лишь бы не пребывать в бездействии, — поймал себя посреди всего этого потока слов на мысли, что шеф напуган до смерти, не знает совершенно, что делать и зачем, ни во что на самом деле не верит и боится поверить, или просто не умеет — ни в бога, ни в нечистую силу; видимо, всё, чему был обучен жизнью, что знал и умел до этого, сейчас оказалось бесполезным. Не может шеф разыскать и нажать нужный рычаг, припугнуть, посулить, приказать, сделать ложный ход или спрятаться. Ничего не может — всё тщета, всё не то.
Андриевскому вдруг стало так ясно, что бог и в самом деле есть, просто есть, что бог придет сюда и уберет всё здешнее безобразие, а потом… пойдет дальше. И всё встанет на свои привычные места, всё станет как всегда — всё те же будни и цели; шеф вновь приосанится, сделает значительное лицо, более того, сделается как никогда внушительным — «вот видите, мы поработали, вот на этих самых плечах всё вынес», опять будет плести интриги, помыкать им, Андриевским; а он, Андриевский, снова будет пресмыкаться перед шефом, перед всяким, кто в силах повлиять на его судьбу, будет вновь воровать компьютеры и прочие материальные ценности и совершать другие пакости.
Странно глянул Андриевский на шефа и боком-боком да и выскользнул из кабинета, оставив того стоять с открытым ртом. Впрочем, Тыщенко почти не удивился странному поступку подчиненного, он удивился другому: вытащил из кармана платок, совершенно машинально, чтобы отереть лицо, стал отирать — смотрит, а платок весь мокрый. «Что же это меня перед мальчишкой потом так прошибло?»
Андриевский почти бежал по институтским этажам и переходам. Ему было очень, невыносимо стыдно. Он бежал, даже не думая куда именно. Бежал, чтобы затеряться, спрятаться то ли в институтских недрах, то ли в более глубоких и непонятных недрах, где или крик совести глуше, или… Но незачем было бежать, скрываться — бог уже говорил с ним…
Данила вынырнул из посадки — так он обычно срезал путь к институту, чтобы не пользоваться автобусом, — и обнаружил впереди заборчик, полосатый переносной заборчик. Из таких заборчиков, как оказалось, было составлено сплошное ограждение, опоясавшее, по-видимому, всю институтскую территорию. Маячивший неподалеку старшина в пятнистом — а там, дальше, прохаживались вдоль ограждения еще и еще, — окликнул:
— Стой! Нельзя.
«А вот и доблестные инквизиторы».
Старшина подошел и поинтересовался:
— Кто такой? Документ, пропуск?
Пропуска у Данилы с собою, конечно, не было, давно куда-то забросил.
— Тогда пройдемте на КПП.
Направились к дороге, соединявшей институт с Выборгской трассой. Дорога, конечно же, оказалась перегороженной шлагбаумом, а на травке стояла будочка, собранная из свежеструганых досок. Из будочки вышел капитан:
— Добрый день. Вы здесь работаете? Фамилия, отдел?
Расслышав ответ, слегка кивнул и скрылся обратно. Через пару минут высунулся из окошка и произнес:
— Еремеев, пропусти.
Данила хотел было идти себе, как кто-то его окликнул. На обочине перед шлагбаумом столпились машины: грузовики, пара фургонов, множество легковушек. От одной из них шел к Голубцову отец Максимиан, в рясе, с большим позлащенным крестом на шее.
Оказалось, что вот уже час, как они здесь прохлаждаются, а между тем его ждут там, в институте, договорились на девять, и вот как нехорошо выходит. Углубляться в разговор Данила не захотел, — прохлаждаетесь, ну стало быть, что ж тут поделаешь.
Данила обошел шлагбаум и устремился к проходной. Скользнув в очередной раз взглядом по институтским строениям, наконец-то рассмотрел верх главного корпуса — а верха практически не было, весь он был как бы изъеден: то пол-окна, то полстены, а то и просто насквозь; кое-где в поле зрения попадались отдельно парящие фрагменты крыши, ничего собою не накрывающие; попадались и более экзотические фрагменты — отдельно горящие на натуральном фоне голубого утреннего неба и нежных перистых облаков люминесцентные светильники; был одинокий стул, он даже медленно вращался в ничем более незаполненном пространстве.
Вот и проходная. На вахте вместо обычной старушки-дежурной лейтенант с двумя сержантами. И в данный момент сержанты очень заняты — загораживают собой вертушку, сдерживают рвущегося напролом профессора Тыщенко с сотрудниками и прочими сочувствующими, числом не менее тридцати. Тыщенко что-то выкрикивает невразумительное, потрясает завернутой в несвежее вафельное полотенце иконой.
Проходя мимо, Данила четко расслышал профессорову реплику:
— Эх ты, поле русское, поле армагеддонское! И что вы, сатрапы, с ним делаете!..
На что в ответ прозвучала дежурная реплика лейтенанта:
— В который раз повторяю — имеется приказ: никого до окончания рабочего дня из учреждения не выпускать.
Стал подниматься по лестнице — глядь, а под ногами пусто, виден нижележащий пролет. А ведь когда подходил к ней — нормальная лестница. Кинулся обратно, даже спрыгнул. Ну да, на месте, со стороны глядя — всё в порядке.
— Молодой человек, — подал голос лейтенант с вахты, — для вас же здесь знак повешен.
Данила задрал голову.
— Да нет, слева, на стене.
Слева на стене висел нормальный дорожный знак, «кирпич», и под ним поясняющая надпись на ватмане: «Стой! Прохода нет!»
— А куда? — спросил Данила.
— Лифтом.
Полгода этот лифт бездействовал, говорили — в ремонте. Данила загрузился в лифт и уже без приключений добрался до своего рабочего места.
А в это самое время в другом, правом лабораторном корпусе, в своем рабочем кабинете заместителя директора по научной части, Алферий Хтонович Харрон общался с Никитой Зоновым.
Часом ранее Харрон вызвал к себе непосредственного шефа Никиты, Менелая Куртовича Неддала. Между ними состоялся короткий разговор:
— Менелай, надо бы тебе вплотную заняться Зоновым… Нет, я сам. Ко мне его.
— Батюшка Алферий, ты только не серчай…
— Ну?
— Что тебе до этих? Голубцова, Горкина…
— Хм. Противник использует их органосубстрат как Центр. Понял?
— Понял, батюшка. А правда, что когда всё закончится, ну, завершится благополучно, то…
— То?
— Бессмертие, власть над материей?
— Правда.
Итак, Зонов сидел за столом, большим, старинным и потемневшим от времени. Слушал негромкую, сыплющуюся сплошным песочным потоком, речь. Сидел, слушал и ничего не слышал. Слова сыпались и сыпались — смысл не складывался. Песок слов, проникнув в Никиту, далее падал беззвучно, порождая лишь тишину. Взгляд собеседника — спокойно-равнодушный взгляд, да странное ощущение, ощущение собственной неуместности, неуместности своего существования в этом вот мире, под этим солнцем, в стенах данного учреждения, в общем — везде. Поэтому Никита то и дело ерзал на стуле, снимал и протирал очки, издавал звуки-междометия, потел.
Время от времени всплывала и вновь исчезала мысль, что начальник говорит не с ним.
Где-то посреди сыпучего потока зазвонил телефон. Алферий поднял трубку:
— Харрон. Нет. Нет. Да. Нет. Значит, договорились.
Дал отбой и зачем-то пояснил Никите:
— Госбезопасность. Засранцы.
«Надо бы не позабыть в аптеку, лекарство Оле», — некстати вспомнил Никита и тоже дал отбой.
Харрон замолк, и надолго. Каменное лицо; смотрит куда-то сквозь стол; густой полумрак: оба окна занавешены плотными шторами; вязкая тишина широкими волнами колышет портьеры и, тяжело отражаясь, стискивает, сжимает грудь.
Харрон заговорил вновь. Теперь слова ложились в голову пластами осадочных пород, и намертво застывали, образуя тяжеловесную нечеловеческую конструкцию:
— Ты хорошо видишь меня? Кто перед тобой, видишь? Не отвечай. Посмотри на себя — кто ты? Не говори «человек», ты, как и я — материя. Она. И кроме нее ничего. Если она нас забудет, растворит в своем прошлом — чем ты станешь, Зонов? Снова материей, но не Зоновым. Хм, ведь ты желаешь оставаться именно Зоновым, да? А она этого не желает. Умрешь неизбежно, неважно когда. Но умирать не хочешь, так?
Харрон опять замолк. Но на сей раз ненадолго:
— У «большой науки» всего две проблемы: Универсальное Оружие и Практическое Бессмертие, ПБ. Хозяева, — «хозяева» были произнесены мрачно и явно с сарказмом, — желают побеждать и жить, жить, пока не победят всех, и потом тоже жить. А наука бессмертия им не предоставляет. Как быть хозяевам? Поэтому кладут на большую науку и привлекают нас.
— Парапсихология… — брякнул в своей манере Никита.
Харрон не обратил внимания.
— Эликсир Бессмертия невозможен, доказано еще до нашей эры. Тогда же обнаружен эффект ПБ. Белок и прочая биология слишком неустойчивы. Сохранять на самом деле следует разум. Носитель значения не имеет. Носитель, тело — подберем. Что такое разум, знаешь? Разум — это локальное отчуждение материи от самой себя, часть материи, но могущая противопоставить себя целому. А теперь здесь гигантская трансмутация. Трансмутация материи. Мы выходим на другие уровни ее организации. Там ПБ приобретается автоматически. Но не только ПБ… Вот тебе бумага. Это типовой договор о вступлении в Магистериум Максимус — так мы именуемся. Он позволяет войти и стать частью нашей структуры, гарантирует право на личное Практическое Бессмертие. Подпись необходимо проставить в этом углу. Собственной кровью. Здесь никакого колдовства. Необходимо, чтобы твое согласие состоялось на всех знаковых уровнях, включая уровень органического коллоида, в данном случае — достаточно крови.
Никита взял в руки скрепленные скрепкой два листа плотной бумаги, почти картон, и всмотрелся, хотя вчитаться в смысл не смог. «Что за чернила? Не чернила и не кровь…»
— Текст договора написан субстанцией моего носителя.
«Не кровь…»
— Субстанция у меня такая, — пояснил Харрон и криво загнул вверх угол рта. — Ознакомься. Обрати внимание: нарушение пунктов договора влечет разрушение материального носителя подписавшего. Еще одно. Так как ты уже увидел на документе мою субстанцию, то неподписание также влечет разрушение. Срок подписания ограничен промежутком времени от момента вручения договора до захода солнца. Более удерживать тебя причин нет. Ступай.
Никита, совершенно потерянный, выплыл в коридор. Остановился. Тихо. Кто-то появился в коридоре, в освещенном единственной лампой секторе. Какой-то незнакомый лохматый тип в латаных джинсах и грубой вязки свитере прошел мимо, взглянув на Никиту. Почему-то покачал головой — то ли укоризненно, то ли с жалостью, мол, что ж ты так, браток. И скрылся за углом.
В комнате Никиту уже поджидал шеф, Менелай Куртович. Менелай Куртович находился в несколько возбужденном расположении духа, в то время как комната находилась в состоянии совершенно покинутом — ни одного коллеги, соседа по комнате в комнате не было.
— О! — округлил глаза шеф. — Никита, как, успешно? Вижу-вижу. Но! Никита, я вас, конечно, поздравляю, но это, — шеф указал взглядом на листы договора, — нельзя держать на виду.
Шеф подхватил с одного из столов папку, выгреб ее содержимое и, вертко подскочив к Никите, всучил в руки:
— Вот, прячьте.
Никита молча и послушно уложил договор в папку и опустил ее на свой стол.
Шеф разразился монологом. При этом всё время перемещался по комнате между рядами столов, постоянно что-то на них перекладывал, подправлял расположение бумаг, сдвигал чертежные доски, подбегал к окну, что-то высматривая внизу и на что-то указывая энергичными кивками и жестами.
— Итак, еще раз поздравляю, коллега. И скажите мне спасибо, да-да, спасибо. Ведь это я заинтересовал Алферия Хтоновича вашими топологическими разработками. Замечательные разработки. Теперь уж не откажите в любезности, мы с вами вместе над ними потрудимся. Вас Алферий Хтонович, надеюсь, уже ввел в курс дела? Да, да, в самом деле у нас тут именно гигантская трансмутация материи. И все чудеса, всё это, — неопределенный взмах рукой, — она и есть. Она идет, набирает силу. Процесс изначально рассчитывался на десять дней, чтобы без эксцессов, постепенно. Но, видимо… Жизнь вносит свои коррективы — придется поджаться. А ведь, представьте, сколько веков бились, сколько копий поломали на гигантской трансмутации. А мы, скромные труженики, понимаете, Никита, ведь достигли же! Как подумаю об этом — аж страшно, дрожь по телу. Вы еще не представляете, кем нам предстоит вскорости стать, с какими задачами столкнуться. А эти, — махнул вниз, видимо, на «силы безопасности», — пусть себе думают, что здесь идет важный для обороны секретный эксперимент. Ха-ха, кстати! Знаете, зачем была организована стопроцентная явка сотрудников? Нет? Забавно — как же здесь работать-то, сами видите, что творится. Им, понимаете, подопытные нужны, ну, знаете, как это было на первых ядерных испытаниях. Академик Говноед Говноедыч часика через два после взрыва говорит пилоту — «полетай, братец, над эпицентром, радиоактивный фон поснимай». Тому деваться некуда — служба и ГБ за плечами. Полетал часок, поснимал — а назавтра свинцовый гроб. Батальоны гоняли по первому пеплу — это уж сами военные дурили, что с них, придурков, взять, ха-ха. Да вы всё это знаете. Не знаете вы другого — зачем эти ядерные примуссии нужны были. Ведь не только государство желало их иметь. Мы этого хотели. А без нас у них, государственничков, ничего б не получилось. Видите ли, молодой человек, есть материя. Я это называю мистическим материализмом. Не просто философия, а вот: мы — носители разума, да и настоящих-то носителей среди нас раз-два и обчелся. И мы — одни. Космос молчит, помощи ждать неоткуда. А вокруг нас, внутри нас — она, материя. Мы состоим из нее, дышим ею, наслаждаемся ею, мучаемся, как же без этого, из-за нее. И в любой миг она готова нас предать, прикончить, забыть о нас, разжать свои объятья и выпустить «дитя» из рук. И это может случиться завтра, сегодня, позавчера — когда угодно. Но можно проникнуть на другой уровень материи, более фундаментальный и вместе с тем более разреженный. Прорваться туда и оттуда уж контролировать здешний материальный уровень, весь, всю Вселенную. Оттуда можно. Вот гигантская трансмутация и призвана осуществить этот дерзкий прорыв. Прорвемся? Не сомневайся, прорвемся. И тогда уж вывернем всё это, весь мир на себя. Что при этом произойдет с миром? В точности сказать заранее нельзя, есть варианты, творческие варианты. Да и я в такой математике не силен, признаюсь, вот Вангелыч — тот тебе разложит всё как на ладони. Там, на уровне, кстати, твой топологический анализ нам очень пригодится, там, знаешь ли, обычная математика бессильна, а топологический язык — универсален для всей материи, так как она всюду пространственна. Что будет с оставшимися здесь? Трансформируются, растворятся, преобразуются. В любом случае все эти придурки в погонах свое получат. Мы создадим новые носители и новые разумы, чтобы уже не вздумали с материей тягаться и нам препятствовать. Кстати, твой Горкин интересное дело копал со своим органокомпутером, как раз в этом направлении, правда, не знал, что мы его курируем. Представляешь, если бы он получил на нем ментальную матрицу, новый тип разума? Тогда, глядь и нет Горкина, а есть достойное светило большой науки, молодой академик Унитаз Унитазов с вверенным ему институтом. Нам ведь нужно нащупать — с каким именно разумом создавать новое человечество, потому его изыскания были для нас небезынтересны. Но нет. Ударился в художества, а нам это не надобно. Поэтому Горкина с собой не берем. Итак, мистический материализм. Кстати, тебе сроку на подписание до захода? Ага. Ну вот, материя имеет множество уровней, один над другим, чем выше — тем больше возможностей контроля, тем ближе к цели. Самый короткий путь к трансмутации, самый быстрый и надежный — ядерный взрыв. Ощущаешь? Теперь понимаешь, сколько нас, чтобы столько ядерных исследований в главных странах вести? Мы — Магикс, Магистериум Максимус, так мы величаемся. Мы по всей планете. Всюду, где надо. Бороться с материей только в стенах данного учреждения смешно, необходимо двигаться широким фронтом. Вот до ядерной реакции и дошли. Но оказалось — нельзя. Никакой материальный носитель не выдерживает и распадается. Любой, даже харроновский не выдержит, — на слове «харроновский» шеф понизил голос. — Но есть еще и другие соображения. А что если там, на том уровне уже кто-то есть? Или опередили, или были всегда. Что, если они ищут путей проникнуть сюда, к нам, поработить нас, вывернуть на себя? Даже страшно, как подумаешь. Правда, по всем расчетам, и сам батюшка Алферий говорит, что нет там никого и быть не может: материя на таком высоком и разреженном уровне еще не научилась локализовать в себе разум. Но всё же… Посуди сам — зачем нам, Магиксу, вся эта гонка ядерных вооружений, зачем нам эти арсеналы и эти полигоны с исследовательскими взрывами, когда мы давно и окончательно отказались от такого способа трансмутации? А? Государства, говоришь? Дерьмо. Это те, чую. Они щупальца свои запускают сюда, нащупывают пути, — шеф запустил обе пятерни в свою шевелюру и даже подергал за волосы. — А уж когда нащупают — всему придет конец, тотальная термоядерная война, то есть массированное вторжение извне, оттуда, — шеф энергично мотнул головой на потолок. — Но, еще раз повторяю, нет там никого. Мы будем первыми. Только представь — что мы там сотворим, какие перспективы нам откроются! Сказка! Вперед, только вперед, от уровня к уровню, на самый верх! А бессмертие — оно там гарантировано, поверь. Подпишешь договор — и всё будет в твоих руках. Кстати, получишь право заседать в Закрытом Ученом Совете. Правда, хм, заседаний больше не будет. Нет, одно, заключительное, таки состоится. Ну вот, пожалуй, мне пора, коллега. Не буду мешать. Сосредоточьтесь, ознакомьтесь в подробности, ну и это… вот вам я приготовил стерильный инструмент, спирт, вату. Владейте, а я пойду. Не дрейфь, Зонов, все через это проходили.
Менелай Куртович удалился, оставив Никиту наедине с судьбой.
Как раз в то время, когда Никита вернулся от Харрона к себе в комнату, Данила Голубцов входил в свою лабораторию. Отпер ключом дверь, сделал шаг, а там…
А там было свежо, в серых утренних сумерках легкими порывами налетал прохладный ветерок. С вершины невысокого холма открывался вид на долину реки. Зрелище было фантастическое — предрассветный туман лежал пушистой пеленой, над которой причудливыми темными островами выступали вершины деревьев. Узкая тропка устремлялась с вершины холма под крутой склон и броском ныряла в туман. Данила вздохнул полной грудью, поднял удочки и заскользил вниз, по мокрой от росы траве. Там, на обрывистом берегу, под тремя мощными старыми акациями, было его излюбленное место. Река образовывала здесь излучину, глубина приличная, и главное — течение медленно крутило омутом по кругу, намывая необходимый рыбе корм. Здесь можно было взять хорошего леща.
На берегу Данила остановился. Тишина, над водой клубится пар. В такое утро на противоположный берег нередко выходят из лесу дикие кабаны — на водопой. Соблюдая величайшую осторожность, дабы не вызвать малейшего сотрясения почвы, отпугивающего крупную рыбу, Данила спустился с обрыва к воде, цепляясь за выпирающие из земли корни акации. Распутал снасти, наживил и забросил удочки; уселся в ожидании поклевки. Сегодня он должен взять хорошего леща — хорошо бы килограмма на три. Впрочем, это вряд ли.
Сверху посыпались комочки земли. Кто-то спустился и тоже принялся заряжать удочки. Стараясь не упускать из вида поплавков, Данила скосил взгляд на непрошеного соседа. Это был какой-то лохматый тип, в линялых, затрепанных джинсах, в синем толстом свитере.
— Не клюет? — осведомился гость.
— Еще клюнет.
— Наверное, Данила, ты хочешь знать, что творится в институте? — то ли спросил, то ли сказал лохматый.
В этот момент поплавок-перо правой удочки «лег» на воду плашмя. Лещ пробовал наживку, и, конечно, Данила ничего не должен был отвечать. Но губы как-то сами по себе разжались:
— Очень даже неплохо бы.
— Дело в том, что я знаю немногое, — вздохнул лохматый. — Я ведь вижу всё иначе. Выражаясь вашим языком, научная сторона дела такова. Осуществляется секретный эксперимент по холодному термояду. Это они называют гигантской трансмутацией. На деле же это — неимоверно растянутый во времени и структурно упорядоченный в пространстве ядерный взрыв. Они не ведают, что творят, и может произойти большая беда. Тогда все погибнут.
— Что же делать? — спросил Данила. Он уже успел неудачно подсечь и теперь наживлял нового червя. Тот отчаянно сопротивлялся.
— Я постараюсь помочь. Я смогу помочь, но мне нужна твоя помощь.
— Как?
— Не дай себя убить, Данила. Если ты и твои друзья погибнете, я не смогу помогать.
— Но как?..
— Не спрашивай, я не знаю. Я вижу ваш мир не так, как вы. Тот, кто направляет трансмутацию, — я не знаю его, но цели его ужасны.
— Что они такое? Зачем им это?
— Двое главных — не люди. А прочие, из Ученого Совета — жертвы собственных амбиций. А те потому не люди, что души в них нет, давно уже нет.
Данила подсек вторично. Леска загудела, удилище согнулось в дугу. Данила вскочил, схватил подсаку и принялся вываживать рыбу. И на время забыл про всё. Это оказался лещ, разумеется. Ядреный, широкий как сковородка, наглый. Возле самого берега, когда Данила уже навострил подсаку, лещ выпрыгнул из воды, хитро и нагло глянул рыбьим глазом, даже вроде бы подмигнул и, оборвав крючок, ушел на глубину.
— Ну вот оно как, — констатировал Данила. — Каков карась! Такого поймаешь — потом жалеть станешь.
— Мне пора, Данила, помни, о чем я тебе сказал, и береги себя.
А в то самое время, когда Данила Голубцов общался с Духом Науки, Тимофей Горкин пребывал в своей рабочей лаборатории угрюм и зол. Сослуживцы с самого утра зарядили пить чай, поскольку ничего другого не оставалось делать. Тимофей вполголоса ругнулся и вышел.
Он двигался странно пустыми коридорами правого лабораторного корпуса, пока не уперся в лестничный пролет, снабженный уже знакомым дорожным знаком и соответствующим пояснением: «Стой. Обход через пятый этаж». Горкин вернулся в начало коридора, к боковой лестнице, и поднялся на пятый.
На пятом тоже было безлюдно. Местами сквозь отсутствующую крышу блистало солнце. Уцелевшие участки этажа казались развалинами древних поселений. Гулял свежий ветер. У центральной лестницы висел очередной «кирпич». Поясняющая инструкция была такая: «Хода нет. Спускаться лифтом до первого этажа».
«Ага, а на первом прикажете не выходить из лифта и дуть на пятый. Так не дождетесь же!» Тимофей вообразил себя романтическим героем, степным богатырем и мужественно ступил на лестницу.
Под ногами ничего не было, никакой лестницы. В провале виднелся пролет аж второго этажа. «Ко всем чертям все эти быть — не быть», — и стал спускаться по невидимым ступеням. Где-то между третьим и четвертым даже появился кураж. Захотелось остановиться посреди этой идиотской пустоты и раскурить трубку «в виду неприятеля, под ураганный свист картечи».
Но мужественное торжество не состоялось. Тимофей уже взял набитую трубку в рот, достал коробок — спичек осталось всего две. Стал раскуривать — на сквозняке спички погасли одна за другой. Раздосадованный, швырнул коробком под ноги. Тот пролетел, не обнаружив препятствий, до пролета второго этажа и глухо шмякнулся о ступени.
Гамлетовские игры были вмиг позабыты. Тимофей, боясь глядеть под ноги и о чем-либо думать, побежал вниз по лестнице.
В голове крутилось: «Только б не оступиться». На втором этаже под ногами возникли ступеньки, Тимофей перевел дух, отметил дрожь и слабость в ногах и ступил в коридор, где начинался переход в центральный корпус.
На выходе из центрального корпуса у лестницы увидел всё тот же знак и табличку, также призывающую воспользоваться лифтом.
«Одну минуту, господа!» Тимофей ступил на лестницу. Под ногами, глубоко внизу, был подвал. «Вот вам!» Тимофей набрал полную грудь воздуху и отчетливо плюнул вниз.
А внизу было что-то не то. Что-то как бы флюоресцировало. Пробегали какие-вереницы вспышек, блуждали тени. Плевок отметился в этом «что-то» ярко-зеленой плямбой, что-то взвихрилось, а звука не было.
Горкин поспешно отпрянул, торжества мужественности опять не вышло. Следуя развешенным инструкциям, Тимофей добрался до цели путешествия — отдельной лаборатории Голубцова.
— Скоты! Мерзавцы. Ты представляешь, Данила, вызывает меня прям с утра Харрон и говорит — пиши заявление об уходе. Администрация, говорит, не одобряет, видишь ли, моих занятий. Или убирайся со своим компьютером, или компьютер опечатаем, а тебя… И сроку, говорит…
— До заката солнца.
— Нет, до захода. А как ты догадался? Стой, тебе, что ли, тоже?
— Мне тоже. Ну-с, что собираешься предпринять?
— Хрен им в зубы, не дождутся. Да я… Знаешь, как я в Северном Гоби деревню табгачей откопал?
— Ты рассказывал, что профессор Спиридонов-Джунгарский откопал…
— Он саперную лопатку в руках едва ли раз в жизни держал. В экспедиции из палатки выходил только чтоб помочиться под палящим солнцем восточного полушария. Было же так. Вика, лаборантка, в окрестностях лагеря обнаружила каменный столб, мы до нее, конечно, видели, но ноль внимания. А тут прикинули — старый столб, видимо, хунны поставили. Начали копать, а я утречком подумал на свежую голову — зачем кочевнику столбы ставить посреди поля, ну и пошел к ближайшему холму. Пару раз копнул — вот она, деревня.
— Стало быть, деревня. И стало быть, у кочевников.
— Это оказались не хунны, а табгачи времен китаизации. Ну, Спиридонов-Джунгарский приглашает меня в командирскую палатку и подступает с намеками, мол, он — начальник экспедиции и, соответственно, главный соавтор. Я не удержался и выложил всё. А чего мне? Хочешь стать первооткапывателем, изволь, стань им, но баш на баш. Я тебе первооткрывательство, а ты мне меч из кургана и боевой доспех воина. И берешь меня в следующую экспедицию.
— И ты, боец табгачский, наивно полагаешь, что Харрону твоя поперечность как-то воспрепятствует?
— Нет, зачем. Это как идешь по пустыне с флагом. Долго идешь. А потом появляется некто и говорит — брось флаг, а я тебе попить дам, мучаешься, небось, от жажды. А я ему — иди в жопу, парень, флаг не брошу и пить не хочу. И вообще я в пустыне не для того, чтоб попить выпрашивать. Да этот и не поймет ничего. Но подумает — ну как для него польза какая от этого флага. И будет присматриваться. Мне же только и надо, чтоб не трогали, в мои корыстные интересы не лезли, да еще и деньги платили за это.
— Мысли, признаться, не понял. Сожрут тебя, Тимоха.
— Не волнуйся. В поперечных мозгах выход из любой ситуации имеется, и не один…
— Счастливый ты человек, Тим, ничем тебя из образа степного гамлета не вышибешь.
— Да я в понедельник, может, с мечом приду!
— А боевой доспех?
— А доспех…
— Понятно. Вот что, Тим, ты завтра сюда не иди. Затворись дома и никому не открывай.

Весь этот день в институтских коридорах было необыкновенно тихо. Напуганные сотрудники тихо сидели по рабочим местам. Некоторое движение наблюдалось лишь у туалетов.
Всего два события произошло: утренняя, не увенчавшаяся успехом, попытка Тыщенко с соратниками прорваться на крестный ход; да ближе к вечеру мимо лаборатории Голубцова пронесло немногочисленный поток народу — эвакуировали остатки населения пятого этажа, видимо, размыло последние уцелевшие комнаты.
Окончание рабочего дня было ознаменовано воем сирен спецоповещения. Топот, лязг замков запираемых помещений. У лифтов образовались значительные скопления сотрудников. Все дружно рвались на свободу, и каждый, похоже, боялся остаться последним, оказаться в одиночестве среди некогда милых научному сердцу стен.
Постепенно в просторном вестибюле проходной, у вертушки, собралась толпа. Офицер госбезопасности с приданным ему подразделением в количестве десяти крепких угрюмых бойцов в лихо заломленных беретах организовал процедуру проверки. Рядом с выходом была смонтирована сварная конструкция, к ней крепилось большое зеркало, наподобие употребляемых в примерочных солидных питерских супермаркетов. Всякого сотрудника, пропущенного через вертушку, подводили к зеркалу два собровца — в целях проверки наличия отражения, а сверяли оное с фотографиями на пропусках и в толстой папке с личными делами двое в штатском. Трое крепких и угрюмых контролировали собственно вертушку, еще трое стерегли двери. Офицер держал в руке передатчик войсковой рации и, непрестанно щелкая тангентой, вел непрерывный доклад: «… сорок седьмой — прошел нормально, сорок восьмой — прошел нормально, сорок девятый…» Из наушников слышалось каркающее: «… понял, прием; понял, прием…»
Никита Зонов отрешенно стоял, стиснутый молчаливой толпой, и ждал своей очереди. В голове вертелось неотвязное: «Не забыть бы в аптеку». Наконец его очередь — зеркало, крепкие хлопцы, «сто сорок девятый — прошел», «понял, прием», а во дворе автобусы, загодя подогнаны, шустрый прапорщик — «проходите, живее, не задерживайтесь» — указывает на дверь автосана.
Места быстро заполнились, зарокотал двигатель, автобус плавно отчалил. Никита откинулся на спинку сиденья, снял очки и зажмурился: ничто не требовало сейчас от него самостоятельных действий; события несли его во времени, обстоятельства перемещали в пространстве, вкрадчиво баюкая рессорами автосана. По крайней мере, до метро. А потом его несло, покачивая, в вагоне подземки; далее несло, уже пешком, в аптеку, спешил успеть до закрытия.
В пустой комнате, на его рабочем столе осталась лежать серая папка, и в ней договор. А рядом — склянка со спиртом и футляр с так и невостребованным инструментом.
Тимофей Горкин проходил через зеркало под номером двести тридцать пять. Очередь продвигалась по-военному четко и без задержек — через каждые пятнадцать минут от проходной отчаливал очередной автобус. Верный своему слову, точнее настроению, Тимофей так и не написал никакого заявления. Предупреждениям Данилы о возможных покушениях на его, горкиновскую жизнь, ни на грош не поверил. Вернее поверил, но скорее в беллетристическом смысле, как бы применительно к персонажу детективного романа. Единственное, что он предпринял в практическом смысле — под гарантию Голубцова отдал на хранение Фрузилле, в мастерскую, органокомпьютер. Искать там никто не станет, потому что связываться с Фрузиллой кому охота.
Данила Голубцов не терпел проявлений стадности, пусть даже чисто по-человечески понятных. Поэтому выбирался из института совершенно другим способом. Взял из ящика с инструментами монтировку и, миновав очередь у лифта, спустился на первый этаж простейшим способом — по невидимой лестнице. В торце коридора имелась бытовка уборщиц. Поскольку бытовка — не лаборатория, крепких запоров и дверей ей не полагалось. Данила высадил дверь одним пинком. Дальнейший путь, очевидно, лежал через окно. Окно, как полагается, было зарешечено, но зарешечено скорее для отчетности, нежели для предотвращения дерзких взломов, и решетка держалась лишь на крючьях, которые Данила легко выдрал монтировкой из штукатурки.
Вылез наружу и осмотрелся — никого и ничего. Пошел через котельную прямо на КПП. Там царило казенное оживление, офицер с двумя автоматчиками останавливал каждый выезжающий с территории автобус, проверял по ведомости номер машины, изучал путевой лист водителя и проверял количество пассажиров.
Данила беспрепятственно обошел КПП и оказался среди скопления легковушек сотрудников. Утром машины не пропустили на территорию объекта — «по окончании рабочего дня заберете», но теперь они «останутся здесь под охраной вплоть до следующего распоряжения».
Среди машин Данила разглядел черную волгу отца Максимиана. «Вот это кстати, — подумал Данила, — отчего б не воспользоваться?»
Отец Максимиан по-прежнему томился в ожидании. Правда, в обед они с диаконом проехали в город, где и отобедали, но вот вернулись. Почему? Да вот, надобно было. Во-первых, уговор с профессором Тыщенко, но, видно, сегодня встречи уже не получится; а во-вторых, вот эта ваша крыша, не наглядеться…
— Вася, давай поедем отсюда к едрени матери.
— Слушай, Голубцов, почему же ты не в автобусе? Я наблюдаю, что происходит — еще ни одного не отпустили вот так, как тебя. А?
— По пути поговорим. Поехали.
— Воля твоя. Видно, так оно и выходит. Паисий, мы уезжаем.
Отец Максимиан сел за руль, диакон рядом, Данила развалился сзади, и они поехали.
Татион стоял в это время рядом с толпою в вестибюле и хищно высматривал Данилу. Высматривал и не находил. Психологически выверенный вариант слежки не выдерживал испытания реальностью. А ведь как красиво было задумано: загрузиться с подопечным в один автобус, разместиться в пределах видимости подопечного. И эдак вразумительно давить на психику — то многозначительно указать на часы, то на солнечный диск за окном, мол, до захода солнца-то всего ничего, считаные часы, решаться пора, любезный. Любезный сидит подчеркнуто спокоен, но на деле уже под полным контролем, и приедет куда надо когда надо, и дверь откроет, когда срок выйдет. Вот тут мы его и…
В машине Данила с видимой неохотой отвечал на настойчивые расспросы о. Максимиана. Связь институтских катаклизмов с научными экспериментами не отвергал, но и не подтвердил; скорее любопытствуя увидеть реакцию Василия, поведал о всех колдовских феноменах. Тот был доволен, поминутно повторял — «вот она, бесовщина самая, дым коромыслом». Потом заметил, что доблестные органы как всегда не туда глядят, не приглашают к сотрудничеству. Диакон Паисий в беседе не участвовал, а лишь часто вздыхал, крестился да бубнил «оборони, господи, нас грешных».
Затем о. Максимиан перешел на обширные темы. Заговорил об общем падении нравов. Нравы падали повсеместно. Отсюда проистекали бесчисленные беды и близился конец света.
— Но человека жалко, Голубцов, человеку спасение надобно. Среди царящего разгула — где ж спасешься? Затягивает человека стихия сия. А откуда вся скверна идет? От них…
— А вы, церковь, от вас что идет?
— Не богохульствуй, Голубцов, не поверю в твои заблуждения, потому как красуешься только, и не более.
— Нет, от кого вся скверна по твоей философии, мне известно. А обратное скверне, то бишь чистота и добродетель — откуда, от кого должно распространяться? От вас что-то слабо.
— Без церкви ни один бы не спасся.
— А может, не важно все это — от кого сверна, для чего. Зачем кого-то вражеского искать? Что ты, прочим. И куда вы можете вклинить свои добродетели? Поэтому и не спешите будить души — в самих вас тоже самое, Вася. Ты вот мистических врагов ищешь, твое начальство церковь с католиками который век делит — разделить не может, а душа человеческая потерялась где-то, сама по себе бродит. Вы же — пастыри, пойми, Василий, а ваши души — тоже потерялись в этом, в мнениях мира, в сиюминутных религиозных модах. Сколько-то веков назад требовали от всех полагать землю в центре мироздания и жгли под эту сурдинку на кострах, Вася, будто от того, что вокруг чего вращается зависит спасение души, — ведь бред же, Вася. И эта моя безобразная выходка у Вероники — не со зла, достучаться хочу до тебя, Вася, ведь есть же у тебя душа, ведь не умерла еще. Зачем же ты все от себя, от самодовольства своего, ведь есть же над тобой вразумитель, от него и говори…
Отец Максимиан слушал не перебивая. Но Данила вдруг умолк, и далее ехали в молчании. Данила уставился в окно, однако, думая о своем, мелькавших за окном пейзажей не замечал.
У Литейного моста о. Максимиан спросил:
— Тебя на Васильевский?
— А? Ну да. Постой, нет. Остановись, я здесь выйду.
— Ну, господь с тобой.
— И тебе того же.
Волга покатила дальше. А Данила направился к ближайшей кондитерской перекусить и выпить кофе — в петроградских кондитерских традиционно угощали на славу.

Отец Максимиан всеми силами желал разбудить в народе религиозное чувство. Когда-то, еще в духовном училище, любил он фантазировать о том, как вдруг просыпается это самое религиозное чувство, наполняются храмы, храмов уже не хватает, как священнослужители произносят на обширных площадях пламенные проповеди, а многотысячные толпы, внимающие им, обливаются слезами. Понимал, конечно, сколь несбыточны эти мечты, оттого и желал принять монашеский постриг, но духовный отец, верно ощутив главную черту в его душе, сказал: «Для монашества твоя гордыня слишком невелика, нечего будет в себе переламывать».
Со временем отец Максимиан обнаружил в себе почти фанатичное стремление потрясать души; тогда только и понял, о чем толковал ему духовник. Столкновение с косностью, царящей в умах и душах, мучило буквально физически, тем сильнее, чем яснее становилась невозможность достучаться, дозваться. О том, что взял на себя слишком и незаслуженно, отец Максимиан не думал.
Он желал потрясти и искал для этого самых разнообразных подходов. Потому с головой окунулся в недра внутрицерковной политики; с умом использовал связи с госбезопасностью, сумел поставить себя так, что не столько они его наставляли, сколько он их — все-таки были они хотя и не верующими, но и не атеистами, скорее суеверными; не преминул отец Максимиан использовать схему «общий враг сплачивает» — и постепенно укрепилась за ним репутация непримиримого борца с масонскими и семитскими заговорами.
Годы усердной работы в избранном направлении вкупе с изрядным терпением должны были принести неизбежные плоды, и вот тогда отец Максимиан стал бы вдохновителем чаемого религиозного возрождения. Но, как человек умный, он видел, что внутрицерковная деятельность отдаляет его собственно от простых верующих, госбезовские чины приходят и уходят, оставаясь всё так же равнодушны, лелея к тому же собственные цели. А с масонскими и прочими заговорами выходило еще хуже. Отец Максимиан хорошо понимал: пока не схвачен с поличным и не доставлен на всеобщий суд хотя бы один агент масонского заговора или сионских мудрецов — до тех пор всколыхнуть на подобной почве народное чувство до религиозных высот не представляется возможным.
А он хотел чувства настоящего, устремленного не вширь, а вверх, глубокого и всеобщего. Вот если бы народ ужаснулся не животным страхом, но глубинным, мистическим, когда некуда спрятаться, когда и останется одно — обратиться к богу.
Была у о. Максимиана неясная уверенность, что должно произойти на его веку что-то роковое, то самое, и что он рожден для этого решающего момента. Он-то внутренне почти готов, а ничего не происходит. Терпения ему было не занимать, и он ждал, ждал.
И вдруг — звонок профессора Тыщенко, встреча. Тот рассказывает странные вещи. Понять его тяжело, но по душевному надрыву профессора видно, что происходит и впрямь что-то безобразное. Нет, вот так поверить в ожидаемую катастрофу нельзя. Сперва проверить, всё проверить, ощутить кожей. Поэтому и проводит целый день под институтом, охотно соглашается подвезти Голубцова и тщательно, хотя и осторожно расспрашивает. По ходу разговора вдруг понимает — Голубцов не просто свидетель, он и сам как-то замешан во всем этом.
Нет, тогда он этого еще не понял, а скорее почувствовал. Возвратясь же домой, стал подробно перебирать в уме собранные факты, припоминать — кто и что говорил, и как. Тогда и сообразил — творится роковое, несомненно бесовское, и творится не как всегда — «само по себе», через неразумие человеческое, а имеются те, кто прямо всё это направляют, и Голубцов этих несомненно знает. Монстры — вот кого можно схватить за руку и выставить на всеобщее обозрение с их колдовскими делами в виде растворяющегося института.
Голубцов, понятно, ничего прямо не сказал ни о самих монстрах, ни о своей вовлеченности, но отец Максимиан почувствовал — так нарочито простой свидетель или даже потерпевший рассказывать не станет. Да и говорил Голубцов как-то не в своей манере, рублеными фразами, словно сам себя одергивал. А потом и вовсе чуть ли не до проповеди дошел. «Неужели оно? оно и есть. Началось», — думал отец Максимиан, но хотелось исчерпывающей информации — ведь не призраки эти монстры, выглядят, небось, как люди. Притом либо сами облечены административной властью, чтобы выдать всё за научный эксперимент, либо имеют решительное влияние на власти. В любом случае — фигуры наверняка заметные, имена их на слуху. Надо бы поговорить с профессором Тыщенко, позвонить прямо сейчас.
Профессора Тыщенко телефонный звонок застал за интересным занятием. Тыщенко готовился к отключке. События уходящего дня так заметно повлияли на него, что иного средства спасения, кроме как вдрабадан напиться, у него не оставалось. Поэтому он и сидел за кухонным столом, на столе бутылка водки, рядом рюмка. Тыщенко уже успел наорать на жену, и теперь она не мешала. Уже была испита первая рюмка — добротная отключка, как известно, достигается неторопливым и дозированным употреблением соответствующего количества водки.
И вот телефон. Супруга Нинель Николаевна позвала из коридора:
— Витюша, тебя спрашивают к телефону.
— Кто?
— Отец Максимиан.
— Наконец-то! — Тыщенко устремился к телефону.
Отец Максимиан желал приехать немедля, уточнял адрес. Положив трубку, Виктор Павлович сказал супруге:
— Нина, отец Максимиан сейчас прибудет.
— Что ты говоришь, Витюша! Такой человек!
Нинель Николаевна всплеснула руками и незамедлительно отправилась в спальную готовить себя к приему почетного гостя. Тыщенко принялся нервно рыскать по квартире, забрел в спальную и увидел, как супруга красит губы.
— Ты что! Прекрати, он не ухажер какой, он — служитель культа!
— Ну и что, Витюша, я-то всё равно — женщина.
— Тьфу! — махнул рукой Виктор Павлович и пошел к двери послушать — не поднимается ли кто лифтом.
Когда появился отец Максимиан, Нинель Николаевна повела было гостя в зал, намереваясь устроить достойный ужин. Но гость сказал, что ему крайне необходимо побеседовать с хозяином один на один. Тыщенко пригласил о. Максимиана в свой рабочий кабинет.
Разговор для о. Максимиана оказался удачным. Сперва Виктор Павлович ударился в эмоциональные излияния. Некоторое время о. Максимиан всё это слушал. Еще раз отметил про себя, что дело по-настоящему грозное, раз вот профессор, далекий, в общем-то, от религии человек, объявляет всё концом света, утверждает, что поле Армагеддон здесь и располагается. Отец Максимиан поспешил успокоить Тыщенко насчет конца света и перевел разговор в более динамичное русло. Стал расспрашивать об институтском начальстве. Он знал уже о существовании в институте двух противоборствующих группировок, поэтому прямо спросил, какая из них стоит за теми экспериментами, с которых, по словам Тыщенко, всё и началось. Оказалось — группировка Закрытого Ученого Совета. «А кто его возглавляет?» — «Вообще-то директор, но он сейчас в командировке. Поэтому замещает Харрон». — «Кто?» — «Алферий Харрон, замдиректора по науке».
— Примечательная фамилия, не находите?
— Чего в ней примечательного? Вот есть академик Корнедуб, или членкор Доезжай-Лемех…
— И всё же примечательная фамилия…
— Вполне согласен с вами, святой отец, но только есть еще академик Шварценеггер.
— Но это фамилия американского киноактера…
— Вполне согласен. Да только наш Шварценеггер — академик.
— А Сильвестора Сталлоне в академии нет?
— Сильвестор есть, но он не Сталлоне, а Грязин, профессор, очень известный, очень.
— Хм. И что, силен ваш Харрон?
— Еще как! У него сам директор вот здесь вот, — Тыщенко потряс кулаком, как бы что-то в нем сжимая. — И с Первым отделом в тесном контакте. Из всех «секретников» он самый секретный, даже официальная научная тема его отдела никому неизвестна…
Далее отец Максимиан узнал, что Харрон решил проводить столь рискованный эксперимент в отсутствие директора. «Никого, гад, не боится», — комментировал Тыщенко. Выяснил — правда, пришлось специально обратить внимание профессора на столь тонкие моменты, — что Харрон единственный, кто всю начавшуюся чертовщину воспринял совершенно хладнокровно, даже где-то равнодушно. Именно он — Тыщенко сам в окно видел — указывал чинам госбезопасности, где и как располагать внешнее ограждение, где ставить КПП, затем водил, представляете — водил их по институту…
— Так, значит, это у них… э-э… совместное предприятие?
— Как это совместное? Да он их за нос водит. Оно совместное было, пока он свою адскую установку не запустил, — Тыщенко вдруг осекся и странно глянул на Максимиана. — Погодите-погодите, святой отец… Это выходит… выходит он сам — полковник госбезопасности! Нет, генерал! Ну ясно! Ах ты ж… Какой же я осел! Остолоп… Он же целый генерал! Ну ясно! Так получается, что он о всех наших приготовлениях знал? Да постой же! Он знает и про оборудование, и как я вольфрам толкнул, и… многое знает. Всё знает! Потому на нас, как на насекомых… Вот оно! Он всех посадит. Почему еще не посадил? Держал для эксперимента… Как кроликов… Да, мы для него подопытные кролики. А ежели уцелеем — вот тогда посадит. Не может не посадить! Он тогда весь институт отхватит, вот что!
Профессор Тыщенко пришел в крайнее возбуждение, отца Максимиана перестал замечать. Тот счел уместным закруглить беседу. Попрощался — Тыщенко даже не заметил. В коридоре раскланялся с Нинель Николаевной, сказал, что ему пора, дела, заботы. Дела и в самом деле ожидали.
Вернувшись от Тыщенко, Василий позвонил Даниле Голубцову. К телефону никто не подходил. «Странно». Набрал еще раз, долго ждал — наконец кто-то взял трубку. Озабоченный женский голос:
— Алло.
— Извините, скажите, это квартира Данилы Голубцова?
— А кто его спрашивает?
— Отец Максимиан.
— В самом деле? Настоящий отец?
— Я священник…
— И я о том же. Нет его. И не было. А вам он что, очень нужен?
— Да вот, мы сегодня беседовали, хотелось бы уточнить…
— Сегодня, говорите? Интересно… Знаете что, приезжайте сюда, сейчас. Адрес у вас есть?
— Да-да, имеется, я по телефонной книге…
— Хорошо. Вот и подождем вместе. До встречи.
Из трубки поплыли частые гудки. «Странные обстоятельства», — подумал о. Максимиан, но мешкать не стал. В самом деле, отчего бы и не подождать на месте? Не мог же Голубцов по дороге затеряться?
В институте между тем творились странные дела. Пока продолжался вывоз сотрудников, Татион, начинающий пятисотлетний практически бессмертный, терпеливо ждал — не появится ли из лифта поднадзорный. Между тем у вертушки осталась жалкая группка сотрудников, не более десятка. Голубцов не появлялся. «У себя в кабинете затворился», — решил Тать и двинулся назад, к лифту.
— Стойте, гражданин! — отреагировал офицер. — Туда нельзя.
Невесть откуда взявшиеся молодцы в беретах подхватили Татиона под локти и повлекли к выходу. Тать решил не применять своих умертвительных способностей по столь незначительному поводу. Стопроцентно он умел только убивать; «отключать», «вязать» и прочее у него получалось не всегда хорошо — поэтому позволил произвести над собою процедуру проверки на призрачность и контроля по документам. В зеркало нехорошо подмигнул, но не своему отражению, а отражению правого конвоира, отчего у того мгновенно сделалась мигрень.
Татиона загрузили в последний автобус и отвезли к метро. Он кинулся к телефону-автомату и набрал номер.
— Харрон? Это я.
— Ты где? — отозвалось из трубки.
— Возле метро. Голубцов исчез. На проходной его не было. В автобусы не загружался… Хорошо. Жду.
Вскоре на площадь перед станцией выкатил черный зис. За рулем сидел сам Харрон. Забрал Татиона и погнал обратно.
На институтском КПП Харрон сказал лишь:
— Это со мной.
Не менее краток он был и на проходной. Оказавшись внутри, скомандовал Татю:
— К нему.
Перед дверью в отдельную лабораторию приказал:
— Открывай.
Татю оказалось достаточно взяться за ручку, чтобы замки звонко отщелкнулись и дверь приоткрылась. Тать вопросительно глянул на босса.
— Заходи.
Тать зашел, Харрон же остался за порогом.
— Походи по углам.
Тот аккуратно выполнил приказание. Остановился посреди комнаты:
— Что дальше?
— Выходи.
Тать вышел, прикрыл дверь.
— Ко мне, — Харрон развернулся и двинулся в направлении правого лабораторного корпуса, в свой кабинет.
В кабинете учинил допрос:
— Итак. Что ты от меня утаил?
— Я? Я всё доложил. От тебя не утаишь.
— Еще раз.
— Еще раз? Угу. Задание было такое — войти через Голубцова в контакт с противостоящей структурой. Я вошел. Пункт второй. Отпечатать ее знаковый код в себя. Отпечатал. Внешне представить всё как попытку «купить» Голубцова с потрохами. Представил в лучшем виде. И даже сроку дал. Аж до захода, вот этого, — и кивнул на окно, за которым багрово отблескивало опускающееся светило.
— Всё?
— Всё.
Тать затаился, втянул голову в плечи. Он и в самом деле не помнил, чего такого он не доложил боссу.
— Комната Голубцова пуста. Ты припоминаешь, чтоб структура покинула хотя бы один из своих знаковых уровней?
— Это невозможно.
— Комната пуста. В тебе вместо оттиска кода противоструктуры — ветер. Куда припрятал, гаденыш?
— От тебя разве спрячешь?
— Знаю. Поэтому вспоминай — что ты изобразил у Голубцова еще?
— Твой Голубцов сам монстр! Сам монстр, точно…
Харрон молча наблюдал истерику начинающего практически бессмертного.
— Да еще какой монстр! Я его убивал, в разговоре, между делом, мне же это раз плюнуть. Если смертный — тут же и ляжет. Табуреткой или ножом я счел нецелесообразным, тут пятьдесят на пятьдесят, он здоровый, я его убивал по-своему. У меня ведьмы и колдуны безо всякого костра обугливались, меня за это из инквизиции поперли, сана лишили. А этому хоть бы хны, хоть бы моргнул, рожа каменная…
Тать осекся под взглядом босса. Поперхнулся. Закашлялся, беспомощно шмыргая носом.
— А этой ночью ты его опять приходил убивать?
— Как приказано было. Но он снова исчез.
— Значит, ты убивал его трижды. Три раза — это цикл. Ты знаешь, что после всякого цикла структура отвечает? Она и ответила — а это в наши планы не входило.
— Чтобы она покинула целый знаковый уровень? Кто таков тогда Голубцов?
— Инверсия.
Здесь надо объяснить подробней. Стоявшие у истоков практического бессмертия маги дали полную классификацию магических структур. Согласно их представлениям, помимо знаковых уровней, на которые можно разложить магическую структуру, существуют три системы самих структур. А именно. Первая система — «тривиальные структуры», иначе структуры «симплифик». Сюда относятся колдуны, ведьмы, экстрасенсы, все случаи «чудес», всякие там мистические общества, вроде масонских лож и тайных союзов индийских йогов, всевозможные культы и мистерии. Во всех этих случаях имеется самодовлеющая квазиразумная структура, и у нее рабочие щупальца — люди, разумные существа.
Вторая система — «совершенные структуры», или структуры «перфектум». В этом случае квазиразумная структура и разумные существа образуют единое целое на равных. К этой системе практически бессмертные относили себя. Других подобных структур обнаружено не было.
Третья система — «инверсии». Здесь есть один разумный индивид, и под его контролем, в качестве его щупалец пребывает квазиразумная структура и вовлеченные в нее другие разумные существа.
Немногочисленные бессмертные единственной опасностью для себя полагали только инверсии и каждую обнаруженную разрушали немедленно.
Оба, и Харрон, и Тать, понимали, что авантюрная затея с трансмутацией — ничто на фоне выявленной инверсии. И более могущественные маги спросят со всей строгостью не за партизанщину (это было неискоренимо, ибо всякий практически бессмертный, нащупавший что-либо небывалое, сулящее силу и могущество, пытался это скрыть от прочих и использовать лишь для себя), а за инверсию, если они ее упустят. Спросят, естественно, если трансмутация прогорит и заговорщикам не удастся выйти в иную материальность, откуда уж они бы сами всех «сделали».
Заговорил Харрон:
— Иди. С контроля трансмутации тебя снимаю. Займешься исключительно инверсией. Сначала установишь способ его исчезновения. Локализуешь. Уничтожишь.
— Харрон, а что с трансмутацией? Получится?
— Да.
Тать немедленно отправился на поиски Голубцова. Но на этот счет у него имелись особые соображения. Харроновское «да» он истолковал однозначно как «нет». Спрашивал же, чтобы понять, куда завтра слиняет босс — на следующий уровень материи или к Атланту, тот, как известно, смотрел сквозь пальцы на всяческие интриги и вольности. Если на следующий уровень материи — тогда босса предавать преждевременно. А если нет — значит, что? «Если до рассвета не уничтожу инверсию — подамся к Хетту в столицу, сдавать Харрона. За это Хетт всё простит». С другой стороны, впору было кричать «караул» — с инверсиями Татю иметь дело никогда не приходилось, и он их боялся, а потому решил, что Харрон подставляет его под инверсию, желает избавиться; но и просто убежать с задания тоже нельзя — тогда и Хетт не спасет.
Харрон остался в институте.

Дверь Максимиану открыли не сразу. Пришлось нажать кнопку звонка еще раз. Но зато не спрашивали «кто там». Дверь вдруг распахнулась.
— Входите.
«Тот же голос».
Отец Максимиан увидел ее. Она отступила назад, и он прошел внутрь, прикрыл за собой дверь.
«Странная женщина».
— Что, святой отец, небось, думаете, что за стервозная бабенка? — усмехнулась Александра Петровна.
Отец Максимиан смутился:
— Позвольте, ведь мы еще не познакомились.
— Ну да вас я уже знаю — отец Максимиан. Меня можете величать Александрой Петровной.
— Вот и познакомились.
«Вот таких и называют соблазнительницами. Разлучницами. Хищницами», — нехорошо подумал о. Максимиан. Нехорошо от того, что как бы себя обманул, будто прежде не встречал такой тип женщин. Встречал, точнее, в свое время сам находил, когда молодая дурь удержу не знала.
— Не пугайтесь, святой отец, соблазнять и кусаться не стану. Пока. Ха-ха, — звонко, коротко рассмеялась и тут же взяла деловой тон: — Вы по телефону говорили, что сегодня беседовали с Голубцовым. Когда вы Голубцова видели в последний раз?
— Да вот, где-то в половине седьмого высадил из машины у Литейного.
— У Литейного? Странно, не думаете?
— Я не вижу здесь странного. Может, дальше собирался идти пешком, прогуляться хотел, успокоиться.
— От чего успокаиваться? Ну ладно. Вы, значит, его подвозили на машине? Откуда?
— Да от самого их института. Там, видите ли, бесовщина творится… или секретный эксперимент на людях, что, конечно, одно и то же.
— Бесовщина? — Александра Петровна смотрела прямо в глаза нехорошим изучающим взглядом. Словно высматривала что-то в самом собеседнике, к делу не относящееся, что-то отвратительное высматривала.
О. Максимиан по своему внутреннему чувству мысленно произнес молитву. Александра Петровна вдруг подступила, взяла за локоть и повела по коридору.
— Смотрите, святой отец, любуйтесь. Вам это будет очень интересно.
И чуть ли не втолкнула в спальню, включила свет — электропроводка не пострадала, и лампы исправно, но тускло светили в закопченной люстре.
— Ну что, какой видончик? Впечатляет? Смотрите, смотрите, любуйтесь. Вот на этой постельке наш Голубцов должен был ночевать…
О. Максимиан осмотрелся и вышел в коридор.
— Александра Петровна, я вижу, вы знаете многое, касающееся Данилы Голубцова. Поэтому желал бы серьезно поговорить с вами о нем, об обстоятельствах, — кивнул на дверь спальни. — Мне бы хотелось знать, кто вы ему, если это не секрет.
— А что вам до этого, святой отец? Еще одну заблудшую овцу спасти надоумились?
— Зачем же вы так, Александра Петровна.
— Я сейчас мягкая, податливая. Просто вздорная бабенка. Меня сейчас Данила интересует. О-очень. Нельзя обижаться на одинокую женщину, запутавшуюся в этой скотской жизни. Я ведь совсем одинокая, правда. Голубцов побрезговал мною, словно я червивое яблоко. А я ведь и любить могу, о-очень. Это вы можете себе вообразить, святой отец? Я ему сказала — не хочешь, чтобы была тебе любовницей, буду как мать.
— Не надо вам так говорить.
— А и вправду не надо. Дурье это, у бабы воображение расшалилось. Это он хотел меня своей любовницей сделать. Схватил буквально в охапку и поволок на диван, вот сюда, — Александра Петровна уже была в гостиной, уже плюхнулась на диван. — Вот так. Вы не представляете, скольких сил мне стоило вынудить его с этим обождать. Ведь нельзя же знакомство начинать с постели, вы со мной согласны, святой отец? Да вы садитесь в кресло. Ведь вам есть что мне сказать, а у меня есть что сказать вам. Говорите же.
Отец Максимиан присел в кресло у окна.
— Александра Петровна, прошу вас, называйте меня не святым отцом, а отцом Максимианом, или просто Василий Львович. В ваших устах слово «святой» звучит так, что я себя ощущаю самым последним грешником.
— Отец Максимиан? Ра-аскошное имя себе отхватили, святой отец. Это ж как перевести? Отец Великий? А вы себе цену знаете, великий отец. Теперь я вижу — у вас к Голубцову нездоровый интерес.
— Помилуйте, Александра Петровна.
«Экая стерва, прости господи».
— Помиловать? Да вы меня сперва помилуйте. А ведь вы меня стервой еще не видели. Может, желаете?
— Ну-у… так мы ни до чего не доберемся.
— В самом деле. Это вы правильно говорите, святой отец. Так что, вы говорите, там у них творится? Бесовщина?
— Да, несомненная.
— Это он вам так сказал?
— Не совсем. Но то, что я услышал от него и еще одного человека, профессора Тыщенко, приводит к такому выводу. Странная, страшная обстановка там. Но я вижу, что и здесь не лучше.
— Если вы это не про меня, а о спальне, то это его так сотрудники погубить хотели. А зачем он им? Он там у них никто.
«А тебе зачем, стерва? — Максимиан поймал себя на мысли, что хочет припечатать этой самой стерве крестом по голове. — Эк меня бесы».
— А мне, может, он надобен, потому что я и есть стерва, великий отец, — Александра Петровна посмотрела зло.
Поднялась, и уже она на кухне.
Через несколько минут возникла в гостиной, держа поднос с кофейным набором, поставила его на журнальный столик.
— Вы как, с сахаром или без?
— Да как желаете, давайте без сахара.
— Значит, без сахара. Берите.
Отец Максимиан взял чашку крепчайшего кофе и пожалел, что не захотел сахара.
— Александра Петровна, нельзя ли всё же узнать, как вы познакомились с Голубцовым? Насколько я понял, вы знакомы недавно?
— От вас ничего не утаишь. А познакомились мы в военкомате. Да. Данила Борисович Голубцов вызывается на военные сборы.
— Но ведь он работает, насколько я знаю, в секретном учреждении.
— Вот и мне стало любопытно. Дай, думаю, разузнаю в чем дело.
— И в чем?
— А ни в чем. Я ему повестку написала, душевную. Он пришел вечерком ко мне, в учреждение. Там мы и познакомились, к обоюдному удовольствию.
«Повестку написала? Да, может, ты ему эти сборы и устроила?»
— Не смотрите, великий отец, так. Как бы я ему подгадила со сборами, если мы познакомились два дня назад в военкомате? Да и кто я там, в военкомате, такая? Ну а вы как с ним познакомились?
— За одной партой сидели.
— Однокашники. Понимаю. Позволите даме курить при вас?
— Пожалуйста, курите.
— Благодарю. Ну а что вас сейчас свело?
— Случай… Меня пригласили в институт на встречу сегодня.
— Кто?
— Профессор Тыщенко, я уже упоминал его.
— Проехали. Ну и что там? Про бесовщину я уже слышала.
— Там? Госбезопасность, территория обнесена забором, в институт не пускают…
— Мимо. Еще что?
— А крыши, верхнего этажа почти что и нет, колдовство какое-то, наваждение.
— Ну а главный там кто?
— Главный?
— Ну да, святой отец, вы сказали «наваждение». Так кто главный наводчик? Кто за всё это отвечает? Ведь надо же кому-то отвечать, если и органы задействованы?
— Некий Алферий Харрон…
— Кто?
— Харрон.
— Жуткое имя. Ничего в нем нет.
— Это фамилия.
— Не важно.
В дверь позвонили. Александра Петровна напряглась, замерла. Позвонили еще. Звонок был какой-то неуверенный, это отметил даже о. Максимиан.
Она подхватилась — и уже в прихожей. Мужской бодрящийся голос:
— Добрый вечер, любезная Александра Петровна. А что, Данилы Борисовича нет дома?
— А тебе зачем?
— Да ведь вчера договаривались в телескоп глядеть. Небо чистое, вот я и подумал…
— Нет его. Уходи. Ступай.
— Да? Ну тогда я пойду…
Дверь захлопнулась. Александра Петровна снова была в гостиной, сидела на диване.
— Кто это был? — поинтересовался о. Максимиан.
— Сосед. Дурак. Ничтожество.
— Зачем вы так о человеке?
— Затем. У вас есть еще что ко мне? Голубцова разыскать можете, нет? Всё в гости ходите. В общем, так. Этот дурак здесь с Голубцовым вчера трепался. После него еще один пришел, сотрудник.
— Это вам Данила рассказывал?
— Нет, дурак этот, сосед. Подсматривал, кто к Голубцову ходит. Услышит звонок — и к двери, да, может, весь день у двери стоял. Говорит — странный субъект, курьер от института, что ли, оповещал… Странный. Я после него пришла. Он Голубцова всего как лимон выжал. Так что, святой отец, как бойца любовного фронта Голубцова вчера не было, наврала я вам всё. Так, хорохорился. Это всё я, должна же была как-то его расшевелить.
Александра Петровна замолчала. Нервно курила, выпуская дым через ноздри. Вдруг сказала:
— Шли бы вы, отец Максимиан. С вами ожидать — лучше повеситься. Вы какой-то напряженный. Идите.
За порогом квартиры отец Максимиан перекрестился и стал читать молитву.
Он не заметил, что дверь справа чуть приоткрыта и в зазор за ним наблюдают.
«Теперь куда?»
Он приехал на Смоленское кладбище, прошел к часовне, постучал в окно сторожки. Появился сторож, тихий старичок, бывший когда-то армейским полковником. Отец Максимиан попросил открыть часовню. И, оставшись один, долго молился.

Глава пятая

— Я возьму на КПП какой-нибудь катафалк, и к нему домой, — сказал Тать.
— Бери.
— С места позвоню.
— Звони.
Татион прибыл на квартиру Данилы. Двери не открывали. Но Тать знал — кто-то внутри есть. Медленно, как бы нехотя, провернулись замки, Татион толкнул дверь и вошел в квартиру.
— Что глядишь, красавица, гостей боишься?
Красавица сейчас выглядела страшнее любой уродины. Лицо цвета спелого миндаля или увядающего асфальта, рельефные морщины; жалкое, беспомощное лицо.
— Ну, веди, хозяйка, показывай, как тут живете. Ты говори, говори, нельзя молчать, а то задохнешься.
Тать уже знал, чуял, что Данилы здесь нет.
С видимым удовольствием зашел в спальню, стал посредине, под люстрой.
— Эй, как тебя, видала? Моя работа. Здорово, правда? Так как там тебя? Говори, милая.
Александра Петровна попыталась произнести свое имя-фамилиё:
— Ал… Ал… на… Пе… Пе…
— Не тужься, красавица, мне ты не нужна. Мне Голубцов нужен. Он сегодня был?
Она отрицательно мотнула головою.
— Не был Голубцов, — Тать вышел из спальни. — Что уставилась?
Александра Петровна вовсе не уставилась, просто не могла отвернуться. Вдруг она всхлипнула и стала медленно сползать по стене на пол. Завалилась набок, лицом вниз.
Тать пнул ее ногой.
— С бабами иметь дело — не дело. Скаламбурил, Татионыч, умеешь. Кто же тут был еще?
Тать повел носом.
— В гостиной, говорите?
В гостиной он перенюхал всё: стол, диван, кофейные чашки, тщательно обнюхал кресло у окна. А потом, не закрыв за собой дверей, вышел из квартиры.
На площадке опять принюхался, оборотился к двери справа, толкнул ее. Она распахнулась легко: была не заперта. В прихожей обнаружился Аполлинарий Матвеевич.
— Кто ты, человек? — тихо-тихо спросил Тать.
— Я? Я… Сосед… Аполлинарий Матвеевич.
— Сосед, говоришь?
— Да вот…
Тать втянул в себя воздух.
— Чем это у тебя пахнет? Ладаном?
— Есть немножко. Но я больше индийские курительные палочки предпочитаю. На рынке есть, вот я и прикупаю.
— Зачем?
— Э-э, для контакта, понимаете ли…
— Не понимаю.
— Инопланетяне к нам пожаловали, прилетели. Вот и ихняя летающая тарелка светится, сейчас она в стороне Марьинки…
— Продолжай.
Это оказалось издевательским приказом продолжать всяческие контакты и наблюдения за пришельцами. Татион не заинтересовался Аполлинарием Матвеевичем и не устроил тому допрос с пристрастием, — слишком ничтожным человечишкой счел, а зря. Потому ничего не узнал Тать о недавнем визите о. Максимиана. Аполлинарий Матвеевич же о. Максимиана вполне идентифицировал: не раз видал по телевизору. С этим «продолжай» Татион и удалился.
Аполлинарий Матвеевич, выждав для верности минуты три, бросился в Данилину квартиру. Сразу узрел Александру Петровну, навзничь лежащую в коридоре.
— Голубушка моя, что этот страшный человек сделал с вами?
Он пал на колени, приложил ухо к груди своей симпатии. Сперва не слышал ничего, хотел уже было расплакаться, но вот послышались далекие-далекие, нет, не удары, а как бы взмахи крыльев улетающей бабочки — она всё дальше, взмахи всё слабее, словно улетает в холодную страну, из лета в зиму.
— Не брошу, спасу, спасу тебя. Прочь отсюда, ко мне, голубушка, ко мне…
Причитая, Аполлинарий Матвеевич бережно перенес Александру Петровну из этой страшной квартиры к себе, уложил на свой знаменитый топчан и бросился звонить в скорую помощь…

— Харрон? Я. На квартире пусто. Не было его.
— Татион, советую тебе повеситься. Вариантов нет.
— Взаимно. Может, покойников проверить?
— Проверь. Но его там нет. Но ты проверь.
— Ладно, посмотрю. Всё равно повеситься у нас не выйдет, конституция не та, хе-хе.
— Проверь быстро, и ко мне, пока мосты не развели.
Харрон повесил трубку. Тать нервничал, потому и начал дерзить боссу. «Покойниками» он назвал Никиту и Тимофея, которым уже полагалось быть таковыми. Первым решил навестить «неподписанта» Зонова, тот жил далеко — в Купчино.
Дверь открыла жена, удивленная поздним визитом сослуживца. Тать не стал входить:
— Как наш неподписант, умер?
— Ой, что вы? Вы кто?
— Я уже говорил — сослуживец, — Татион тут же продемонстрировал свой рабочий пропуск. — Он должен знать. Да я о Зонове. Вы супруга?
— Да, супруга, то есть да, жена. В лихорадке он, уже врачи были.
— А Голубцова не было? Голубцова, спрашиваю? Знаете о таком?
— Да-а… Нет, не было.
— Лихорадит, говоришь? А ну, покажи, где он. Хотя нет. Пусть лихорадит. Для нас он пуст, как папирус. Помрет так помрет.
Супруга не сразу закрыла за визитером — стояла ничего не соображая. Вдруг опомнилась и поспешно захлопнула дверь.
Безразличие Татиона спасло Никиту от верной смерти.

Тимофей Горкин хлестал у себя на кухне чай, стакан за стаканом. Заваривал круто, почти чифир. На столе, на подоконнике были навалены бумаги — старые рукописи. На полу валялись пустые папки. Табачный дым висел сизыми пластами. Тимофей сидел, запустив руки в шевелюру и уставясь на последний лист своего давнего сочинения. Сочинение называлось: «Повесть ужаса «Догнать закат»». Битых два часа он перебирал рукописи в поисках этой повести, написанной бог знает когда. В повести точно отображались происходящие с ним сейчас события — так, по крайней мере, Тимофею казалось. Перебирая бумаги, он испытывал охотничий азарт, азарт охотника, рискующего в любой момент оказаться дичью. Точно так и выходило — герой повести погибал, никаких шансов автор ему не оставил.
Сюжет был незатейлив — юный археолог получает направление в экспедицию — обнаружили «город мертвых» в Саянах. Там он застает странные и страшные события. «Город мертвых» уже раскопан, и уже вышли из древних заговоренных могил духи мертвых. Они завладели телами всех участников экспедиции — буквально ни одного нормального человека, сплошь мертвецы, и они ведут себя нагло — посторонним кажут себя людьми, куражатся, разыгрывают из себя археологов, всячески морочат. Герою повести отводят особую роль — оставляя человеком, обрекают быть наблюдателем чудовищных фантасмагорий. На фантасмагории Горкин не поскупился — на годы вперед превзошел себя и теперь вспоминал тот кураж, с которым изобретал всё новые и новые ужасы. Сейчас ему казалось, что вот тогда, в творческой горячке, с каждым новым словом он творил свое будущее или искажал предопределенное свыше.
Тимофей никак не мог стряхнуть с себя ощущение, что вот этой самой последней строкой, на этом листе, он поставил точку в своей жизни. Повесть заканчивалась так: «— Ну, тогда иди. Поднимешься на перевал, успеешь увидеть солнце — свободен. Посоревнуйся с солнцем, догони закат.
Он мог бы успеть, если бы знал, где искать тропу на перевал.»
Раздался звонок в дверь. «Вот оно», — Тимофей пошел к двери.
— Горкин?
— Я самый.
— Цепочку убери, я войду.
— Пошел ты знаешь куда со своим закатом. Проваливай, а не то мечом разделаю!
— Вот ты как.
Тать толкнул слегка дверь — цепочку разорвало пополам — и зашел в квартиру.
— Я тебя о твоем деле пытать не стану. Плевал я на твое дело. Давай, бухайся в ножки.
Тимофей смотрел и молчал.
— Шучу. Голубцов не появлялся? Да не отвечай, я это носом чую. Надеюсь, позвонить можно?
Тать снял трубку — телефон находился в прихожей — и набрал номер.
— Харрон? У развоплощенных его не было.
— Едь ко мне, немедленно.
— Харрон, а развоплощенные-то дышат.
— Ко мне.
— Ну вот, — обернулся Тать к Тимофею, — бросил трубку. Я знаю — боится.
И вышел вон.
А Тимофей словно сошел с ума. Блуждал по квартире, зачитывал фрагменты роковой повести, поднимая с пола листы. Внезапно отшвырнул бумаги:
— Нет! Не так. Он был воином. Где там у меня?..
Меч лежал на двух табуретках в углу комнаты. Тимофей сел посреди комнаты на половик, справа положил меч, слева — доспех. И так просидел ночь, переводя взгляд с меча на доспех и с доспеха на меч.
Этот меч стоит того, чтобы описать его подробнее.
Дорогие, инкрустированные золотом ножны — некогда меч принадлежал великому воину, — сильно потерты.
Рукоять оплетена настоящей табгачской бечевой, для которой и полторы тысячи лет не срок. Делали эту вервь табгачи из конского волоса, пропитывали особым составом, после чего та сохла несколько месяцев. В бою такая рукоять прирастает к ладони, рука не скользит от пота и крови ни в жару, ни в мороз.
Веревка одним концом крепилась под гардой, расплетаясь на множество тонких нитей, будто врастающих в саму сталь, и оттуда сложным узором оплетала рукоять меча; внизу вновь сплеталась воедино и проходила сквозь небольшое кольцо, а из кольца свисали три длинные тонкие косички с узелками на концах. Казалось, в узелках этих и поныне таится древний табгачский заговор.
Рукоять впитала в себя пот державших ее ладоней, кровь врагов, пыль степей и запах степных трав. Что-то необъяснимое жило в ней, что-то невыразимо далекое от нас: привольная жизнь, незнакомый кодекс чести, цельный и естественный как союз земли и неба, неудержимая как тугой степной ветер удаль; жажда подвига, естественная как вкус хлеба.
Обнаженное лезвие тускло блестело в темноте, словно притягивало случайные блики света.
На клинке, у рукояти знаки. Около самой гарды знак Солнца, неровный круг с лучами-черточками. Дальше — безукоризненно выписанные древнекитайские иероглифы; казалось, каллиграф начертал их прямо на застывающей стали, словно тушью на шелковом свитке. «Отражающий Солнце» — таким было имя меча.
Текли и текли неразличимые минуты. За окном проступил неясный свет, медленно раздвигая занавес ночи. Ничего не видел и не слышал Тимофей, как вдруг ударили трубные звуки. Словно трубили в рога могучие армии нибелунгов или ревели боевые раковины древних ариев. Тимофей поднял голову и увидел наплывающее на него небо. Клубились, сгущаясь, облака — почти грозовые темно-желтые тучи, непроницаемые на фоне ярчайшего, бьющего откуда-то из-за них света. На облаках высились крылатые серафимы и трубили в большие трубы. Небо непрерывно текло на Горкина, но не приближалось.
Ангелы стояли по сторонам небесной лестницы — облака раздвинулись, в проход обрушился свет ярчайшими снопами. Тимофею вообразилось, что время пришло и его призывают в рай воинов. «Я же не знаю, как это должно быть у табгачей».
Трубный зов повторился, и видение стало исчезать, таять. Горкин опять был у себя на половике, сидел над всё теми же доспехами в своей затопленной рассветным сумраком комнате. И ни мысли, ни чувства.

Из кондитерской Данила пошел прямо к Веронике.
— Вероника, а вот опять я. Похож на позавчерашнего?
— Вряд ли. Всё равно, я рада.
— И я. А как твой романчик поживает?
— Нет больше Романа, испарился.
— Я всегда говорил, ты женщина крутая. Оказался английским шпионом? Точно. В Англии идет повальное вырождение мужиков. Нет их там больше. Уже лица мужского пола пишут жалобы на домогательства дам. А Рому заслали к нам еще в пеленках, чтоб вжился как следует.
— Эх ты, трепло.
В этот вечер они много говорили. Данила всё интересовался, как у Вероники на работе, что дома. Ничего особенного не было. Вероника, удивленная столь предметным интересом к своей персоне, стала подшучивать над Данилой, тот над ней, развеселились, как бывало лет эдак назад. На смех подтянулись супруги Брусничкины, предложили посидеть вместе, пообщаться. Общение Данила решительно отверг.
А потом пили на кухне чай, вспоминали театр, позавчерашние торжества. Вероника не поняла, что у Данилы серьезные проблемы, ей казалось, что он наконец-то принял решение и вот-вот предложит выходить за него замуж.
Но Голубцов объясняться не спешил. Когда вернулись в салон, вдруг стал рассказывать какие-то отрывочные сюжеты из институтской жизни, что-то жутковатое. Она спросила — ты это всё сочиняешь, как Эдгар По? Он поморщился — не люблю сочинительства, всё взаправду. Брякнул про гигантскую трансмутацию и замолчал.
Она растерялась, как-то странно всё выходило. «Может, будешь ложиться?» — «Может». Она уже привыкла к этим необъяснимым перепадам его настроения.
Принесла постель, пожелала спокойной ночи. И он ей пожелал.
Харрон всё так же сидел у себя за столом, ничего не сказал Татю, даже не кивнул. Тому полагалось подробно доложить обстоятельства, но почуял — сейчас мешать нельзя, надо помолчать. И уселся напротив. На столе перед Харроном лежала папка — досье на Данилу Голубцова.
Харрон неторопливо доставал из папки бумаги и раскладывал перед собой. Перебирал бумаги, как карты в пасьянсе — одни откладывал, другие клал рядом, менял местами, просматривал списки.
Это длилось долго. Затем Харрон отложил досье и взял трубку телефона:
— Дежурный? Харрон. Сообщи Горобцу, пусть пришлет материалы по студенческому театру, он в курсе. Да, в ХОСИ. Немедленно. — Положил трубку. — Сейчас получишь адрес, по которому найдешь Голубцова.
— А если не найду? Ведь инверсия.
— Я уже тебе говорил — повесишься. Найдешь.
Всё то время, пока в архивах КГБ искали требуемые материалы, пока доставили их в институт, оба монстра молчали, как неживые. Офицера, доставившего документы, Харрон не удостоил ни словом, ни взглядом — лишь протянул руку за папкой. Тать, напротив, с удовольствием разглядывал молодого лейтенанта, наслаждаясь его страхом.
Харрон вновь принялся за свой пасьянс — он не читал бумаг, он просто их перекладывал. Стоп, рука замерла. Здесь. Харрон уверенно вытащил нужный лист:
— Запоминай, — и продиктовал адрес Вероники. — Запомнил? — Тать кивнул. — Действуй.
Было уже четыре часа утра.

Странной получилась молитва отца Максимиана и страшной. Над часовенкой раскачивали ветвями кладбищенские деревья. Нет, сейчас это были призраки деревьев. Земля не настолько кругла, как нам кажется, есть на ней места, где она заканчивается, и начинается совсем иной мир. Мир, тревожащий душу, не дающий покоя. Нам кажется, что это наша впечатлительность, но что-то нас безотчетно гонит с кладбищ — помянули, прибрали, и прочь — долго находиться на этой границе мира противно человеческой природе.
Что-то безотчетное, глубокое, как пропасть между мирами, привело сюда отца Максимиана. Может, здесь витал тот же дух смерти, что и на квартире Голубцова, что и в разговоре с Александрой Петровной, и в странных словах профессора Тыщенко о Харроне?
Очищения искал отец Максимиан в молитве. Но не очищение приходило, а совсем другое. Две темные исполинские тени возникли, нависли над ним. Да и не он это уже был, а маленькая, потерявшаяся среди миров душа, в пустоте, без глотка воздуха. Ничего больше не было в мире, кроме этих двух ужасных существ, и не к кому воззвать о помощи. Отец Максимиан ужаснулся и невольно прервал молитву. Ему открылось еще более жуткое. Это уже были не тени, а что-то вполне зримое, почти осязаемое. От него исходил дух обреченности, безысходности самой смерти. Оно было единственно абсолютное и вечное, безвозвратное. Отец Максимиан стоял прямо перед ним. Огромное, угловатое, выше всех гор на Земле, но сложенное словно мельчайшими кирпичиками, фрагментами, оно безучастно взирало на человека. Оно было самой участью. И ощущалась в нем такая всеобъемлющая разумность, что человеческое сознание было ничтожной каплей, вечно иссушаемой этой громадой.
Кирпичики были нечеловеческими, но связанными с людьми роковой связью — в них заключались неисчислимые зерна человеческой самости, мельчайшие «я». Отсюда, из этой безводной пустыни, поднимаются они в мир жизни, входят в души. «Я есть», — говорит душа, радуясь обретенной самости, обретенному «я», забывая Я истинное, единое и абсолютное — Бога, запечатленного образом и подобием в каждой душе, в каждой рожденной Им искре.
Но нет, не оставит Он свою искру, поднимет из самой глубокой пропасти, спасет из самых страшных мук — мук смерти. Отец Максимиан вдруг осознал, что он вновь молится, и молитва эта другая. Теперь что-то парящее было в нем и его молитве, словно и сам он парил в лазурном небе, ощущая себя уже не мельчайшей частичкой, а самим этим небом, с нежностью и любовью несущим его ввысь.
Нет, никогда не оставляет Он своих созданий, а влечет их в небеса истины всё выше, даруя всё новые блага и смысл. От земли к звезде, от звезд к галактикам, от галактик — к созиданию новых вселенных, равных Его творению. Творение творения, и нет предела.
Были произнесены последние слова молитвы, и отец Максимиан снова был в этом мире, в пустой старой часовне. Сквозь узкие высокие окна сочился неясный свет.
Теперь он знал, что надо делать — надо спасать Данилу. Это сейчас главное.

Данила проснулся — кто-то тряс его за плечо.
— Вася, опять ты? — щурясь от яркого света, Данила разглядел источник беспокойства. — Ну, ты даешь.
— Я буквально по твою душу, Данила, я уже знаю обо всей бесовщине вокруг тебя. О Харроне слышал и с Александрой Петровной виделся.
— С ней? — Данилу передернуло.
— Она, наверно, и сейчас у тебя дома… — Отец Максимиан осекся, встретившись взглядом с Вероникой.
Но она промолчала. Данила понял тонкость момента и решил пояснить:
— Вероника, эта Александра Петровна странная женщина. Познакомились в военкомате. Чего от меня жаждет получить — не ведаю, но жаждет. Пришлось спасаться бегством. Вчера — к соседу, сегодня — к тебе. А почему у меня дома — есть обстоятельства, эта самая бесовщина, это она меня там караулит.
— Эх, трепло.
— Я тебе потом всё подробно, если жив буду.
— Я видел твою спальню, Голубец, страшное дело.
— Вася, ты о чем? Мальчики, что происходит?
— Позавчерашней ночью кто-то покушался на нашего Голубца. Если бы не у тебя ночевал, не было бы нашего Данилы. Зачем ты Харрону, Данила?
— Как покушались? И вы так спокойно об этом говорите? Про какую-то женщину говорите, когда такое? Что же ты, Даня, сразу мне всё не рассказал, как ты мог?
— Ну зачем тебе про это знать? Лишнее это.
— Голубец, а ты подумал, что жизнь Вероники тоже под угрозой?
— Подумал. Я ее даже расспрашивал — ничего такого.
— Это пока. Ты что же думаешь, что здесь Харрон тебя не сыщет?
— Не знаю, не думал. Как ему меня здесь найти?
— Самоуверен не в меру, и горделив. Но в твоем случае это не самый большой грех.
— А какой самый?
— А что на Веронике не женишься.
— Да о чем вы, мальчики? — В глазах Вероники блестели слезы. — Делать же надо что-то, надо Даню спасать. Вася, спаси его.
— И тебя спасать надо. Харрон может быть здесь с минуты на минуту. Так что, ребята, собирайтесь.
— И мне собираться? Я тебя, Даня, одного не отпущу.
— Даже со мной? — улыбнулся отец Максимиан.
— Ах, хватит шутить. Как маленькие, честное слово. Я сейчас соберусь.
Вероника вышла. Данила стал одеваться.
— Это не Харрон приходил к тебе вчера? — продолжал отец Максимиан.
— Нет, другой, подручный.
— Я так и понял. Профессор Тыщенко убежден, что Харрон — большой чин в органах. Так что, если желает тебя убить, то и здесь найдет. Я это сейчас очень чувствую.
Данила остановился и внимательно посмотрел на отца Максимиана:
— Вася, что-то в тебе не так. Ты, часом, не переменился?
— Человеку самому по себе не перемениться. Господь переменил. Оделся? Пошли, где там Вероника.
А минут через десять к дому Вероники подъехал Тать. Дверь ему открыл заспанный, недовольный Брусничкин.
— Голубцов есть?
— Ушли они.
— Значит, был? Когда?
— Да всю ночь. Послушайте, я…
— Твое обождет. Говоришь, они ушли? Кто они?
— Вероника и еще кто-то. Гость у них был.
— Что за гость?
— Да почем мне знать… Мы спим…
— Когда ушли?
— Да недавно…
— Точнее.
— Ну, может, с четверть часа.
— Всё, можешь спать.
Брусничкину тоже повезло — после визита странного гостя он лишь неделю промучился расстройством желудка.
Тать постоял в раздумьи. Приняв решение, погнал машину в сторону восточной окраины. В районе дачи Долгорукого тормознул возле телефонной будки. Позвонил.
— Аттический? Это я. У Казариновой пусто. Ускользнул за четверть до визита.
— Едь ко мне.
— Аттический, боишься? Меня — боишься? Бойся, может, поможет, — и, не ожидая ответа, повесил трубку.
Тать вышел из будки. Что-то проворчал под нос и щелкнул пальцами. Будка мелко задрожала, задребезжала стеклами, накренилась и рухнула на мостовую.
— Вот так. Мы тебя сделаем, Аттический, — угрюмо усмехнулся Тать. — Теперь только к Хетту.
И покатил прочь из города в направлении столицы.
В квартире Тимофея раздался звонок. Хозяин его не услышал. Позвонили еще пару раз. И, поскольку дверь была не заперта, толкнув ее, в коридор вошли Данила Голубцов, о. Максимиан, Вероника и диакон Паисий.
— Тим! — позвал Данила. — Выходи, свои пришли.
Никто не ответил. Данила переглянулся с о. Максимианом. Тот молча кивнул на бумаги, разбросанные по всему полу. Тут и Данила заметил, что дверная цепочка перекушена, словно кусачками — половина болтается на двери, половина на косяке.
— Плохи дела, — пробормотал Данила.
— Ага, это комната, — о. Максимиан отстранил с дороги Данилу и заглянул в комнату. — Слава тебе, господи, живой. Тимофей, ты меня слышишь?
Тимофей всё так же сидел на полу, безучастный и пустой. Гости столпились в дверном проеме, рассматривая несчастного.
— Ребята, вы пока здесь подождите. Паисий, заходи. — Отец Максимиан зашел с диаконом в комнату, плотно притворив двери.
Данила почесал в затылке и присел на сундук.
Вероника, чтобы занять себя, принялась подбирать с пола бумаги. Всё было так внезапно, непонятно: ночное бегство, собор, служба (правда, они с Даней просидели в келейке), короткое странное совещание с Васей («Еще приговоренные?» — «Да, Тимофей Горкин и, возможно, Никита Зонов»), стремительная поездка к Зонову (перепуганная жена долго не открывала, потом плакала, впрочем, сказала, что «скорая» забирать не стала, сказали — нервное истощение), и вот теперь вовсе ничего не понятно — незапертая квартира, вид безмолвной фигуры Тимофея чувствительно поразил Веронику. Держалась она, как ей казалось, из последних сил.
Через полчаса из комнаты вышел улыбающийся о. Максимиан:
— Ну вот и всё, ожил наш Тимофей.
Тут же появился и диакон Паисий.
— Молитва, она чудеса велики творит! — Лицо диакона сияло совершенным довольством. — Великое исцеление отче совершил.
— Угомонись, Паисий, — прервал его о. Максимиан.
Диакона, однако, было не сдержать, переполнявшие его эмоции искали немедленного выражения:
— А вот и сам новоисцеленный. В уме и добром здравии, — представил он выходившего из комнаты Тимофея.
— А, Данила, ты, — Тимофей хотел еще что-то добавить, столь же энергичное и подобающее моменту, но стушевался на Веронике: она читала его повесть.
На самом деле, она лишь держала пачку исписанных листов, пытаясь разложить их в порядке нумерации.
— Тим, это Вероника, — пояснил Данила.
— Тимофей. Тимофей Горкин, — представился Тимофей, — автор этой повести. Как, ничего повестушка?
— Повесть? — удивилась Вероника. — А, повесть…
— Собирайся, Тим, поедем в институт. Нам надо там быть — соображения интуитивного рода.
— Правильно. Надо кое с кем разобраться. Я сейчас.
Тимофей вернулся в комнату, быстро оделся. Вышел с мечом, тщательно замотанным в кумачовый флаг «Победителю соцсоревнования».
— Это что? — спросил Данила.
— Меч. Давай, поехали.
— Меч ты оставь, — Данила посмотрел на о. Максимиана, ища поддержки. Тот усмехнулся и вместе с Паисием вышел из квартиры.
— Меч я не оставлю.
— Ну, как знаешь. Что ж, Вероника, идем, сейчас закинем тебя на работу, а ты, Тим, не забудь запереть дверь.
— На работу? — Максимиан повернулся и посмотрел на Веронику. — Нет, теперь не до работы. А поедем мы, Веруня, к нашей бабушке.
— К нашей бабушке? — переспросил Данила.
— Нашей бабушке? — переспросила Вероника.
— Да. Она будет рада. Столько времени не виделись. Как, Вероника, поехали?
— Ну, конечно, поехали. Ты, Вася, всё же молодчина.
— Кхм.
«Нашей бабушкой» в театре, в те героические студенческие времена звали супругу ректора, милую женщину, увлеченную театром и клубом самодеятельной песни. Может, среди студентов она чувствовала себя столь же юной, может, в душе она и была такой. Во многом благодаря ей удавались те невообразимые прожекты, что рождались в деятельных молодых мозгах. Юнцы, известное дело, склонны ко всяческим чудачествам и безудержному разгильдяйству, плюют на авторитеты и не в состоянии разобраться кто из них, юных гениев, гениальней. «Наша бабушка» вносила теплую душевную волну в это буйство творческого хаоса.
Но прошло время, ушли яркие и незаменимые, ректора отправили на пенсию, он вскоре умер; она жила одиноко, изредка навещаемая детьми и так же изредка — бывшими «гениями» и «дарованиями».
Как оказалось, только отец Максимиан поддерживал с ней постоянную связь.
После многочисленных охов и ахов — «Веруничка, какая ты умница, какая красавица! Даня, да ты просто русский богатырь!» — Вероника была оставлена в гостях.

Отец Максимиан вел машину в сторону Выборгского шоссе. Попутчики молчали: Тимофей сидел словно прихваченный крепким морозом, Данила пытался изгнать из головы всяческие мысли. Дьякон Паисий, вовлеченный в ауру отца Максимиана, готов был к любым подвигам, ожидал верного чуда и полностью полагался на волю божью, а точнее, на о. Максимиана.
Молчание нарушил о. Максимиан:
— Я тебе, Данила, никогда о своем отце не говорил. Как-то наши с тобой отношения к этому не располагали. Мы жили с матерью вдвоем, а с отцом я познакомился уже когда бросил университет. Он был лесником, в Карелии лесничил. Всю жизнь. Только два раза оторвали его от этого богоугодного дела. Один раз для испытаний на нем атомной бомбы, второй — химического оружия. После этих ужасов он еще порядочно прожил, лес лечил. Умер два года назад, когда леса горели — задохнулся в дыму, сердце не выдержало. Да… И еще он писал картины. Я даже выставку ему устроил, он хоть отказывался, и сам не приехал, но его картины должны были увидеть. Я, балбес, в свое время всё подтрунивал, мол, почему никому не показываешь, чем ты хуже? Зря подтрунивал. Он знал, почему не показывал. Он всё больше лес рисовал, странный лес, словно живой. Может быть, по-дилетантски, но не простодушно, вовсе не простодушно. Есть у него две картины. Одна «Фиолетовые драконы» называется.
Он ее нарисовал после химических испытаний. Семьдесят пятый год, зима, ночь. Приезжает офицер — «вам предписано явиться на сборы…» и прямо из постели на поезд. Везут в Казахстан, командиры говорят, мол, предстоят крупномасштабные учения. Лежит на третьей полке и гадает — что теперь над его головой будут взрывать. Атомную бомбу уже взрывали.
Выгружают на полигон, в степи, ночью. Мороз — минус двадцать шесть да еще ветер. Артиллерия вовсю обстреливает «объекты» химическими снарядами. Плотность огня как на Висло-Одерской операции, там вместо пятидесяти пяти запланированных минут бомбили двадцать пять, потом послали штрафные батальоны, а воевать не с кем — всё перепахано. Сэкономили время и тысячи тонн снарядов.
Сидят они на позиции, а прямо перед ними — рябиновая ночь. Рассвета нет. Земля и небо смешались в одно, и в черном мраке змейками мелькают молнии. Маршал надумал полетать над «объектами» — вертолет навесным огнем как языком с неба слизнуло. А солдат погнали в это пекло добивать условного противника. После раскидали всех по военным городкам, дали отдышаться; затем — «получите подорожные» и по домам. Повоевали — отвоевались.
У отца на картине та ночь вышла черно-фиолетовой, не рябиновой. Рябинового, красного как раз нет. Я знаю, почему так. Это ужас неземной, мистический, он его таким цветом передал. Во мраке вихрится огромное фиолетовое облако. В нем хлещут молнии. Они тоже фиолетовые, но яркие, как при электросварке. Те, что на переднем плане, изображены в виде китайских драконов, горят почти ртутным огнем, а глаза — черные глазницы. И в середине облака, среди фиолетовых вихрей — маленькие фигурки людей, разлетаются друг от друга, невероятная сила разносит их в разные стороны. А они тянутся руками друг к другу, не в силах вновь соединиться. Их несет в бездну, они зовут друг друга, маленькие, почти призрачные человечки.
Странное в картине то, что нет в ней какой-то основы, что ли. Мы видим следствие чего-то… фрагменты картины ничем не соединены. Драконы и облако сами по себе, людям нет среди них места. И всё разлетается. Но что внутри, что причина? Конечно, сами люди сотворили для себя этот кошмар, значит, они сами выпустили этих драконов. Но сколько смотрел — не мог поверить, что это люди себя так наказали. В чем виноват мой отец, и те, с которыми он штурмовал Каланчеву гору на атомных испытаниях, и те, с которыми шагнул в ту рябиновую ночь в казахской степи? Что они могли решить, на что повлиять?
Вот что объединяет, э-э, персонажей картины: некий тотальный голос. Я бы назвал его командирским. Во всей картине, в этих широких изломанных движениях — слышится одна тотальная команда, приказ. В этом приказе нет ничего человеческого. Но он слышен и вполне как человеческий — «вам приказано явиться на сборы», «предстоят широкомасштабные учения», «вперед, в атаку». А более хитро — в головах ученых, внушает «изобрети мне смертоубийственную бомбу из атома, из химии, из еще чего-то самого смертоубийственного». Вы вот в своих книжках, в фантастике любите живописать, мол, как бы замечательно все зажили…
— Что-то мы медленно едем, — нетерпеливо перебил Тимофей.
— Немного прибавлю, но спешить не будем. Да, зажили бы просто превосходно, кабы вместо политиков всем заправляли ученые. Нет, пусть лучше политики. Они по крайней мере и сами жить хотят, и чтобы их домочадцы жили. А вы… Страшные вы люди, ученые. В душах своих слышите самый страшный командирский голос и с рвением спешите выполнить его команды. С каким нечеловеческим вдохновением творите орудия смерти! Политики уже в штаны навалили, договоры о разоружении подписывают. А вы? Генералы только вздыхают, мол, какие замечательные ракеты приходится под нож пускать, но пускают. А вы? А вы, ученые, негодуете! Петиции пишите. Я читал. Какие находите изощренные доводы, чтобы только не остановить этот проклятый конвейер изобретений всё более тотальной и мучительной смерти. Нет, не политики, не генералы, а вы сочиняете причины гонки вооружений. Без политиков вы бы весь мир уже превратили в один сплошной полигон. Богоборцы. Засрали всем очи, заполоскали мозги несведущим, мол, нет бога, мол, природа чудесным образом без него обходится, мол, мы ученые, единственно и можем постичь и выразить мысли и чаяния природы. А в душе кошмар — оттого и бог вам не виден… Я так думаю. Что скажешь, Данила? Сможешь оправдать ученую братию?
— Нет. Ни к чему.
— Вот приедем на место, посмотрим на ваш институт, там и увидим — протянул вам бог луковку или…
— А где ты эти петиции от ученых видел? — спросил Данила.
— Был у меня на исповеди один генерал. Исповедался, а потом стал мне эти самые петиции совать-показывать. «Слушай, — говорит, — поп, ну как же нам со всем этим быть? Ведь самому уже страшно. А тут смотри — какие бумаги ученые мудаки пишут! Ведь выходит, — говорит, — нельзя останавливаться. Я тебе покаялся, ты мне грехи, вроде, отпустил. А по бумагам этим выходит, что и не грехи это, а научная необходимость». Так-то, Данила. А у самого сын от радиации сгорел. Какой-то контейнер у себя в лаборатории выронил. Пока всё собирал и сгорел.
— Так генерал за сына каялся?
Отец Максимиан не ответил.
За окнами уже мелькала та самая лесопосадка, в которой прятался институт. Еще немного — и выехали к давешнему КПП. Но КПП уже не существовало.
Останки будки лежали поперек трассы. Заборчики ограждения раскидало во все стороны словно взрывной волной. А что было впереди — не определить, всё тонуло в плотном, вязком тумане.
Включив фары, о. Максимиан объехал доски и повел машину в туман. Но как только погрузились в мутно-молочное марево, такая тяжесть навалилась на грудь, на сердце, сдавила свинцовым обручем виски, словно этот туман обжал людей невидимым прессом, и единственным спасением было немедленное бегство. У отца Максимиана потемнело в глазах, он практически ослеп.
— Данила, я не вижу… Куда?
— Газуй прямо, — понял Данила, он и сам почти не видел, в глазах плавали радужные разводы. — Я скомандую, когда поворачивать.
Машина рванула вперед.
— Выворачивай вправо! — почти сразу крикнул Данила. Он опустил стекло и высунулся, пытаясь различить какие-либо ориентиры.
Диакон Паисий, похоже, уже пребывал в забытьи. Отец Максимиан вел, навалившись грудью на руль, словно придавленный юпитерианским тяготением. Тимофей же, сцепив зубы, держался обеими руками за переднее сиденье и думал одно: «Хрен, не поддамся. На этот раз — хрен вам».
— Прямо теперь. Вправо доверни. Еще вправо. Вперед.
Машина промчалась опушкой до старой, заросшей кустарником колеи, влетела в лес и выскочила из отвесного, как стена, тумана.
— Тормози! — Данила рухнул обратно на сиденье и потерял сознание.
О. Максимиан успел расслышать Данилино «тормози» и сам потерял сознание, но затормозил. Машина застряла, буксуя, в зарослях орешника.
Остался в чувствах только Тимофей. Он медленно потянулся с заднего сиденья к ключу зажигания и повернул его. Затем так же медленно, словно сомнамбула, открыл дверцу, вышел из авто и вытащил свой кумачовый сверток. Развернул меч и двинулся в сторону туманной стены. Несколько шагов — и он растворился в тумане.
Сосновая шишка упала на крышу волги. Подпрыгнула и покатилась на капот, а с него в кусты и затерялась в траве. Подлетела к дверце небольшая серая птичка, задержалась ненадолго, заглядывая внутрь машины, и упорхнула.

Данила ощутил движение ветра, кажется, должен быть слышен плеск волн, здесь, совсем рядом. Волны набегают на берег. На берегу много людей, они стоят на камнях, смотрят, как солнце погружается в океан. А океан несет их остров сквозь время — колыбель, всё еще баюкающая своих детей.
Ты летишь мимо великой изумрудной горы. При всей твоей силе полета тебе не достичь ее вершины — так она высока, она скрыта в другом мире, откуда приходит солнце. Ты останавливаешься на миг, и вдруг гора начинает петь. Чистые как лед в горном ручье, глубокие как синева неба звуки проникают в душу, и кажется, нет больше времени, весь мир сейчас в тебе и поет он, растворяя сердце в такой великой радости, что кажется — оно сердце мира.
Данила открыл глаза и понял, что ему плохо. Тошнило, каждая клеточка, казалось, налилась невероятной тяжестью и готова была разорваться. Данила распахнул дверцу и вывалился из машины, лицом в траву. Трава и лес приняли человека и уже делали свое чудное дело. Тяжесть, муть проходили, забывались.
Следом вывалился о. Максимиан. Полежал и, поднявшись, полез обратно, за Паисием. Данила вместе с Максимианом — один за ноги, другой из машины под руки — вытащили Паисия на свет божий и уложили на траву.
— Ничего, полежит и придет в себя. Однако как оно, а? — сказал о. Максимиан.
— Постой, а где Тим? — поднял Данила кумачовый прапор. — Тим! — крикнул он в лес. — Ти-им!

Тимофей Горкин медленно погружался в туман. Снова навалилась тяжесть, сдавила, обжала. «Повышенная гравитация? Хрен вам, гравитация!» — несколько нелогично подумал он.
В глазах потемнело, Тимофей двигался наугад, стараясь не сбиться с взятого направления. Впрочем, появилось чувство, что куда бы он ни шел — всё равно выйдет, выйдет к институту. Туман, казалось, выдавливал Тимофея вперед. Во время черноморской экспедиции ему приходилось погружаться с аквалангом. Всё было похоже — на большой глубине вода становится густой и вязкой, аквалангиста словно засасывает в пучину. Всё очень похоже, «работай ластами, Тим, держи загубник». Только как бы избавиться от этой тяжести, которая жжет изнутри?
Но что-то изменилось. Тимофея куда-то вытолкнуло. Идти стало легко, в глазах прояснело. Тимофей огляделся. Здесь тоже был туман, но не такой, призрачный. Тяжесть ушла, появился страх.
— «Здесь пустота и нет миров!» — процитировал себя Тимофей. Звуки увязли, бессильные. Пустота и безмолвие. Мертвая тишина, даже воздух не колыхнется.
Справа — смутные силуэты призрачных зданий: то ли воздух вокруг плывет, то ли сами здания. «Там была котельная». Тимофей двинулся дальше. Вскоре из тумана выплыл еще силуэт — что-то перегораживало дорогу. Подойдя вплотную, Тимофей увидел какую-то кирпичную выпуклую поверхность, дотронулся до кирпича. «Да это же труба котельной. Взорвалось, что-ли?» Он двинул в обход. Достигнув устья трубы, непонятно для чего заглянул внутрь.
— Здравствуйте! — донеслось оттуда.
В трубе сидел Андриевский, держа в охапку какую-то коробку.
— Вылезай, — скомандовал Тимофей, — а то продует.
Тот поспешил выползти.
— Горкин, ты? А я вот твой компьютер спас!
То, что показалось Тимофею коробкой, оказалось системным блоком его органокомпьютера. Андриевский поставил его на землю, уселся сверху и разразился монологом:
— В общем, Горкин, нас накрыло около девяти. Сперва ничего не было такого, секретники на свой совет ушли, а я… меня на четвертый перевели, потому что пятый весь вчистую размыло. И тут началось. Сначала гул, потом рев, все стены ревели, сами; потом начали растворяться. Все кто куда, а некуда. В окно прыгнуть — а нет окна, там туман в лицо ревет. Всё, думаю, это смерть. А тут — этот за руку меня теребит, пойдем говорит, и как тоннель передо мной — трава по колено, пчелы жужжат. Даже уходить не хочется. И повел…
— Кто повел?
— Да лохматый. Ты что, не слыхал? Повел, а потом в тоннеле ответвление, поляна, а там твой компьютер. Он кивнул, говорит, бери, это надо вынести. Вот. А во дворе исчез. Ну все кто куда, слышу только зовут: «Лохматый, ты где?» Это он нас всех оттуда вывел. Тут как бабахнет. И всех раскидало. А туман этот давит, и все побежали, ну а я в трубу и схоронился, переждать: с компьютером бежать невозможно. Ну ничего, Горкин, прорвались. Теперь ведь всё изменится — ни института, ни Тыщенко. Теперь я другой человек, плевать…
— Подожди меня здесь. Я должен обследовать развалины.
— Постой, Горкин, не ходи! — крикнул вслед Андриевский. — Нет там никаких развалин, ничего там нет.
Института действительно не существовало. Тимофей встал на краю котлована. Фундамент, подвалы были на месте. Стены же как обрезало. И вокруг — ни асфальта, ни земли, только тончайший, как пыль, пепел. Дальше — лестница, та, что вела в подвал. Так, пройти по бетонному блоку, теперь прыжок…
Тимофей спустился по лестнице. Вправо и влево уходили темные тоннели подвалов бывших лабораторных корпусов, а впереди было светло — неживое молочно-белое сияние. Это была пентаграмма, охватывающая собою весь реакторный зал, а внутри нее — человек в кресле за пультом. Тимофей переступил черту молочного света и узнал в сидящем Харрона.
Харрон сидел спиной к Тимофею и следил за мониторами. На Тимофея не отреагировал — лишь оглянулся бегло и равнодушно. «Паук, — подумал Тимофей, — сидит посреди своей паутины. Подойти сзади и рубануть».
Рука твердо легла на рукоять табгачского меча. Вспыхнули иероглифы — «Отражающий Солнце».
Что-то мгновенно изменилось в окружающем пространстве. Тот же молочно-белый свет, но какие-то здания, широкая улица, полого ведущая на площадь. И сам он стал кем-то другим. И для этого другого меч был не просто игрушкой. А прямо перед ним — невысокий щуплый человечек, только что отодвинулся, освобождая путь. Это был враг. И рука воина начала привычное движение — выхватить меч и рубануть.
«Нет, убивать нельзя», — подумал Тимофей, глядя на хлипкого очкарика, похожего на Никиту Зонова.
Противник глянул на Тимофея — как по нервам хлестнул.
«Э-э, всё равно нельзя».
Рука катанабуси замерла и отпустила меч. 
Тимофей пришел в себя. Дико огляделся по сторонам. Изнутри было четко видно, что грани молочного света образуют именно пентаграмму. Харрона уже не было. Мониторы не светились. «Драпать надо», — понял Тимофей и стремглав бросился к лестнице.

Данила заметил, что с туманом творится странное. Он клубился и, кажется, приподымался. Так и есть — туман поднимался кверху. Это уже было плотное клубящееся облако. Оно поднялось еще выше, совсем высоко — стала видна тонкая ножка и над ней шапка огромного гриба; гриб висел над всем лесом.
К машине быстро приближались двое.
— О, Тимофей. Ты смотри, — удивился Данила.
— Я же говорил! — обрадовался дьякон Паисий.
Первым делом Тимофей сообщил:
— Института больше нет. Его взорвал Харрон, и, по-моему, сбежал. Нам надо немедленно дергать.
— А откуда он? — кивнул в сторону Андриевского Данила.
— Все разбежались, а я в трубе схоронился, — исчерпывающе разъяснил Андриевский. — И компьютер спас, вот.
— Что ж, друзья, — взял ситуацию в свои руки о. Максимиан. — Грузимся в машину. Раз института нет, то и нам надо ехать, вон каков гриб вспухает.
Данила открывал дверцу машины:
— Структурно упорядоченный и растянутый во времени ядерный взрыв.
— Вот как? — переспросил Максимиан.
— Нет, отсюда не выедем, — Тимофей скептически смотрел на волгу. — Будем вытаскивать.
Дружно взялись и буквально вынесли машину на заросшую лесную колею.
Погрузились, поехали. Машина вынырнула из леса, прошла по опушке мимо останков института, миновала бывший КПП и разбросанные вокруг автомобили, выехала на дорогу.
— Ну вот и вырвались, — Тимофей откинулся на сиденье. — У меня, Данила, начало сказки созрело. «Жили-были Иван и супруга его Марфа. И родилось у них разумное существо. Вневещественно.» Сказка должна, думаю, получиться в стиле экшн, с погонями, огненными реками и множественными обрушениями земли из-под ног. Потом, само собою, цунами, затем — необратимое оледенение. Ну и на закуску — предательство любимой подруги, кикиморы Зоси, соблазненной видом кащеева замка, тот сплошь из бриллиантов. Она же их в лесу отродясь не видывала. Жалко девушку… Но финал будет выдержан исключительно оптимистически. Всё закончится трюмом звездолета…
— Сперва предстоит выяснить, Тим, каков бывает оптимизм у разумного существа, я имею в виду, вневещественного.
Уже ехали по трассе. О. Максимиан и на этот раз не гнал. Он обратился к Даниле:
— Ты наверняка знаешь, что это ядерный взрыв?
— Наверняка.
— Да вот же он, гриб! — Тимофей наконец увидел нависающий даже над трассой гриб.
— Вторая странная картина моего отца называется «Лес возносящийся». Это триптих. Отец написал его в память об «атомных солдатах», товарищах, с которыми он штурмовал Каланчеву гору. Сорок пять минут над ней атомное солнце горело. Хороший был лес на той горе, старый. На левой части триптиха — богатырь на кряжистом коне, перед ним дорога, вдали гора, поросшая густым лесом. На средней части — подножие горы. Всюду кости человеческие и деревья — темные от лишайников и плотной обильной листвы.
— «Лес зачарованный», — пробормотал Данила. — «Только этого совпадения мне сейчас не хватало».
— Нет, «возносящийся». Богатырь держит в руках булаву. А из лесу, с горы к нему выходит другой богатырь.
— Старик?
— Нет. Хотя не разобрать, он как бы вдали, на него падает лесная тень, и лица не видно. Зато меч сверкает, это-то видно хорошо. А на правой части — голая гора, сплошной камень. Взгляд сверху, с птичьего полета. И видно, как вверх, в небо поднимается лес, все эти старые замшелые исполины. Правда, может, это только так кажется, — деревья и выше и крупнее, чем когда они были на земле. И вместо темно-зеленых оттенков преобладают сизоголубые, такой теперь оттенок у листвы.
— А все вместе, что отец этим хотел сказать? — заинтересовался Тимофей.
— Он не говорил. Я же понимаю так. Мы, люди — одно духовное существо. Могучий лес — символ жизни. А гора — знак великих свершений, сужденных человекам. Но мы, человеки, разделились в себе. Части целого вступили во вражду друг с другом, вражду до полного уничтожения. Духовное существо гибнет. И жизнь более ничем не связана с землей.
— Вот что означает — «под маской соперника он увидел себя». Но гора, гора там была страшной, источником зла.
— Где?
— В «Лесе зачарованном». Это книга такая, сейчас неважно. Хотя, Вася, говоришь, гора — знак общего дела, сужденного человечеству на земле? Значит, в книге описана подмена. Тот, кто разделил людей, тот и гору подменил. Не та гора.
— Смотрите, членовоз! — подал голос Андриевский.
Они не заметили, где и когда на трассу вынырнул черный катафалк. На большой скорости машина пронеслась мимо волги о. Максимиана, и на ближайшем повороте круто свернула на Зеленогорск.
— Это Харрон, чую, ребята, — сказал Тимофей.
— На институтском зисе — он, — подтвердил Данила.
— Эх, надо было его зарубить там, в подвале, — картинно огорчился Тимофей.
— Такого не зарубишь — у него души нет, — тихо произнес Данила.
Отец Максимиан взглянул через зеркало заднего обзора на Данилу. Дьякон Паисий перекрестился.
Наступило молчание, и вдруг раздался стон земли. Машину подбросило, еще раз подбросило. Отец Максимиан поспешно затормозил. Земля еще стонала, но гул был уже едва слышен. Друзья сидели, потрясенные стоном.
Затем вышли из машины на обочину, отдышаться, осмотреться. В небе уже не было никакого гриба, и ничто не закрывало солнце.
— Смотрите, что это? — испуганно показал в сторону, где когда-то был институт, Андриевский.
А там небо разверзлось. Узкая вертикальная полоса тьмы, во тьме блещут звезды. И рядом с полосой космоса — облака, синева неба.
Пять человек смотрели на этот провал. Провал расширялся, всё больше звезд блестело в нем. Из глубины провала на людей глянуло нечто — равнодушное и далекое. Словно взгляд хозяина, вступающего в завоеванные земли. Хозяина мира, в котором людям уже не будет места.
Летающая тарелка появилась со стороны города. Огромный сияющий шар низко пронесся над деревьями, невозможным прыжком ушел вверх и уже блестел среди звезд в космическом провале — гораздо ярче любой звезды.
Внезапно полоса тьмы стала сжиматься. Даниле померещился скрежет, а Тимофею показалось, что бесшумно запахивается занавес. Всё произошло очень быстро. Полоса сомкнулась, небо вновь было всюду, сплошь одна синева. Летающая тарелка исчезла вместе с полосой.

Окончание

Светлый странник поднимался по лестнице — осторожно пробовал ногой ступени, руками нащупывал перила. Темно. Только впереди, вверху, горит крохотный огонь. Лестница длинна, но всё же не бесконечна — вот он, огонь, керосиновая лампа на деревянном столе. Странник берет лампу и входит в коридор. 
Длинный каменный коридор, слева и справа — множество дверей. Все они, разумеется, заперты много тысячелетий назад. Можно сказать, что они были заперты всегда. В коридоре сильный сквозняк, тот самый, что обычно свистит в щелях треснувших стен старых замков, в окнах без стекол, в мертвых провалах дверей, порождая полуночную пляску теней и призраков прошлого. 
Он уже перед входом — широким светлым проемом. Он перешагивает порог, замшелую каменную ступеньку, и оказывается в просторном помещении. Высокие стены, ряды книжных стеллажей уходят вдаль. Вместо потолка — небо, по нему очень быстро проплывают непроницаемо серые облака — причудливый танец клубящихся переливов серого. Непрерывно падает снег. Впрочем, это, конечно же, не снег, это сыплется время. Секунды и мгновения зафиксированы в строгой геометрии снежинок, они падают и падают, но, так и не достигнув пола, исчезают бесследно. 
Странник ставит лампу на пол. Его путь ведет дальше — туда, в узкие проходы между стеллажами. Там он найдет то, ради чего пришел. Он идет, всматривается в переплеты, в золоченую вязь букв, в иероглифы, знаки и символы. 
Кто-то движется навстречу, в узком проходе негде разминуться. Впрочем, и не надо — он проходит сквозь встречного, словно нет того. В каком-то смысле, это правда. Он проходит сквозь встречного не так, как проходит человек сквозь туман — плотный сквозь разреженное, а как туман сквозь другой туман в нереальности чего-то третьего, где у них нет ничего общего. 
Наконец он останавливается, берет с полки книгу и раскрывает ее посередине. Одна половина — лучезарная, искрится солнечным светом, звенит песнями, мелькает нескончаемым хороводом лиц, хороводом жизни. Вторая половина скрыта под тусклым слоем холодной и тяжелой пыли. Там, под этим покрывалом скрыт мир бесконечного снега и холода, мир драповых пальто и выцветших цигейковых воротников; там поселилась смерть — место с труднопроизносимым названием Щиколетнорастная… 
Тогда он набирает полную грудь воздуха и сильно дует. Пыль вихрится, поднимается над книгой, становится снежинками времени и исчезает. Освобожденная от пыли страница преображается, брызжет светом. 
Когда озаряется солнцем последняя страница книги, появляется другой. Он ищет эту же книгу. Он проносится насквозь — плотное сквозь туман. Он ищет книгу, — в его руке мешочек с пылью смерти — но не видит ее. Опоздал. Прошло время смерти; смерть затерялась среди бескрайних снежных пространств, там, где уже никого нет. 
Снова опоздал темный странник. Как всегда опоздал. 
Светлый странник закрыл книгу и поставил ее в стеллаж. 

Вместо эпилога

ЗСУ-23–4, зенитная самоходная установка с крупнокалиберным счетверенным пулеметом, именуемая в военной документации «шилкой», медленно ползла по лесной просеке, неуклонно приближаясь к заданной цели — заброшенному танкодрому. Из командирского люка, высунувшись по пояс, торчал Данила Голубцов, в гимнастерке и танковом шлеме.
Внутри башни по долгу службы томились в заключении оператор-наводчик и второй номер расчета. Там было нечеловечески шумно. В раскатистое рявканье дизеля вплетался надсадный вой газотурбинного двигателя, питающего силовую установку, истошно завывали гидроприводы вращения башни и антенны, гудели многочисленные вентиляторы…
Созерцая проплывающий пейзаж, Данила размышлял о превратностях судьбы. Если бы он не захотел заехать после известных событий домой, где его под дверью ожидала засада — офицер военкомата. «Фиолетовые драконы», «вы вызываетесь на сборы…» Собрал вещички — и на вокзал. Вот тебе, Голубцов, Беларуссь, грибы-подосиновики. Хорошо, что вроде бы взрывать над головой ничего не собираются. О предсказании Александры Петровны Данила думать не хотел.
Шилка вывалилась из лесу. Старый заброшенный танкодром сплошь зарос высокими травами. Теперь предстояло, прижимаясь к лесу и предельно маскируясь под ветвями, направить машину вдоль периметра танкодрома и занять позицию на том конце поля, где надлежало затаиться и ожидать вводных на поражение воздушных целей условного противника. Идиотизм.
Данила погрузился в кресло командира, прикрыл люк, оставив лишь щелочку для воздуха, и проорал в ларингофон команду механику-водителю:
— Михалыч, держись края леса! Алло, Михалыч!
В наушниках хрипло каркнуло — видимо, Михалыч расслышал команду. Шилка поползла по редколесью, и Данила расслышал в наушниках отчетливый мат — Михалыч крыл конкретно его, командира зенитной самоходной установки. Установка подминала молодые деревца и отчаянно переваливалась с боку на бок по ухабам.
— Алло! Михалыч, хрен с ним, давай прямо по полю!
Шилка резко вывернула вправо — видать, механик-водитель в сердцах заломил рычаг до упора, — и покатилась по полю.
Бухнуло, молотом ударило по всему корпусу машины, подбросило снизу. Данила врезался головой в люк и отключился.
Очнулся. Выругался. Дым резал глаза. Где горело, было непонятно, вроде бы — снаружи. Двигатель заглох, и стало тихо. Оператор-наводчик уткнулся лицом в разбитый осциллограф, второй номер тоже не подавал признаков жизни.
В голове у Данилы гудели рои разгневанных шмелей. Он откинул люк — «счастье, что не задраил наглухо» — рывком высунулся наружу, закашлялся. Прямо в лицо ударило пламя — горела краска. Михалыч кое-как отползал подальше — мина взорвалась под правой гусеницей и механика-водителя просто выбросило через открытый нижний люк.
Данила стал вылазить и увидел — правый передний отсек башни вскрыт словно консервным ножом, и пламя беспрепятственно лижет лоток с боекомплектом. Данила выбрался на башню и через люк экипажа выхватил одного за другим обоих бойцов — буквально одной рукой, как гири, поднимал и отбрасывал в сторону от машины.
В башне от жара уже лопались электронные лампы приборов. Горела резина противоатомной защиты. Данила хотел оттолкнуться от башни, уже почти оторвался от нее, когда рванул боекомплект. Сразу же, следом, прогремели еще два взрыва — передний и задний топливные баки. В небо взметнулся огненный пузырь…
Останков Данилы Голубцова не обнаружили, видимо, разметало взрывом. Только неподалеку от развороченной шилки валялся его изорванный, обгоревший шлем. Бойцы отделались контузией и ожогами. А старшего лейтенанта запаса Данилу Голубцова решено было представить к какому-нибудь подходящему ордену и к очередному воинскому званию — капитан запаса. Посмертно.

Конец второй части

Приложение
Тимофей Горкин
Пускай Вселенная остывает
(драма-трагедия)

Вместо Пролога

Автор: Я, автор, век влачу как торбу на плечах.
Среди долин, восхолмий и нагорий, а также океанов.
А в торбе — полный негоразд, загадка на загадке.
Всё сумрачно в подлунном бренном мире…
Вот небо, но о нем не будем — оно безмолвно.
Тогда о чем? Да вот хотя б — про это:
Про сталью огнепышущих драконов,
Что в бой идут и гибнут в нем.
Или про тучи, что как люди,
А люди — тучи. И так у них всегда.
Или про флейту, инструмент известный.
На ней еще старик Гомер играл,
Когда был зряч, а зряч, увы, он не был.
Так что ж воспеть? О чем поведать?
Иль о холодных льдинах океанов,
Что моряков безжалостно ввергают
В свою пучину бед, юдоль страданий?
Нет, всё это не то. Всё мелко.
А впрочем, замолчу-ка лучше.
И вдаль уйду.
И будь что будет!

Собственно Пролог

Автор (смотрит за кулисы) :
В истертых старых сапогах, подбитых мехом,
В одежде странной, не по росту
По сцене не спеша прошел.
И сел на табурет, такой же деревянный,
Как палубы ахейских кораблей.
Он смотрит на меня спокойно.
А этот грим? — Вергилий Данта.
Он что-то говорит.

Голос: «Здесь пустота и нет миров.
Театр, среди времен забытый.
Вот декорации, кулисы, занавес,
И рампы свет едва мерцает
В пустоте…
Так что же, режиссер,
Берешься сделать драму?
Подмостки ждут. Накрашены давно».

Автор: Я — режиссер? Пускай. Но нет актеров.
Ведь невозможно драму показать, когда
Ни одного не сыщешь.
Без них театр мертв.

Голос: «Нет, твой театр не жив, не мертв.
Он просто есть. А что ж актеры?
Актеры будут…
Но для начала, режиссер, взойди-ка ты на сцену.
Или ж спустись сюда, на сцену, с высот своих».

Автор: Сказал и в тот же миг исчез,
Как будто сон, оборванный сюжетом.
И вот я здесь, стою у рампы.
Кто я? —
Чей-то сон? производитель снов? или мираж себя,
В забвенье помещенный, как в банку таракан,
И там навек забытый вместе с банкой?..
Вы, небеса… Как далеки!
Молчите. Но даже тишина мне ваша не слышна.
Один лишь я. И брошенный театр.
А вот огонь горит и светит бутафорский
В средине сцены.
Откуда? Почему? И сверху…
А сверху звезды, словно на холсте
Художника— маля́ра: просто пятна.
И гул шагов далеких.
(Садится в кресло-качалку в углу сцены.) 
Акт первый 
Тяжко влача дубину по ступенькам, на сцену вламывается-вторгается дикарь. Жадно переводит дух — запыхался.

Дикарь (озираясь, бродя и принюхиваясь; дубина елозит по сцене) :
Похоже, оторвался… Да, ушел,
Не слышно криков «стой» и топота погони.
Как тихо тут… Не грех передохнуть,
Не пахнет саблезубом, ни медведем…
Век каменный — жестокий век!
Цивилизация — величественно слово!
В соседнем племени давно костры пылают,
Для всех, а не для ритуалу,
И греться может всякий невозбранно,
Струится, льется бронза, пахнет хлебом ржáным,
А мы-то чахнем по пещерам стылым.
И гроз боимся, словно и не человеки —
Венцы творения, цари природы!
Не сахар нам такое прозябанье.
У них там, говорят, уж танцы —
Не наше варварство.
И дéвицы куда пышней и глаже,
А также чище, и благоухают…
Да их колдун от всех болезней лечит!
А наш? Один рецепт: больной? в котел!
В котел — меня?! Нет, никогда!
Меня нельзя в котел!
Я ж должен приобщиться свету знанья.
(Прекращает ходить взад-вперед, задумывается, опершись о дубину.) 
Но, говорят, чужих они не привечают.
Да, это точно так. И хорошо,
Коли удавят сразу.
А то начнут пытать.
Они умеют это делать, и отменно.
Да, я дикарь, и в чем-то каннибал!
Но я дитя природы — лист чистейший,
Табỳла раса, так сказать… Сама невинность!
Да-а, пострашней дубины бронзовое шило,
Когда его тебе под ноготь, раскаливши,
Цивилизованные свиньи!
И эта мерзость — идеал, скажите?
(Думает.) 
Так что ж, назад оглобли?
А куда?
Мне выпал жребий злой,
Соломинка
Судьбу мою решила роковым
Исходом — быть в котле
Похлебкою наваристой
И мясом. Какая дикость
Этот наш каннибализм!
И вот бежал.
О! Так-таки костер.
Ну что ж, тогда покуда
Присяду, посижу, погреюсь у костра,
Хлебну чайку, сыграю в покер,
Иль пульку распишу,
Или хотя бы в эти… как их…
В нарды. Знатная игра!
(Подходит к костру.) 
Откуда я слова такие знаю?
(В недоумении умолкает и садится, начинает жадно хлебать из котла.) 

Автор: Да, вот так персонаж!
Такому сунешь палец —
Без всей руки оставит в миг один.
Его бы вразумить, наставить
На путь. Мне нужен персонаж,
Который всех наставит,
Каков он будет видом?
Пусть будет неказист,
Пусть ростом невысок, в одежке скромной,
В очках, с бородкой жиденькой такой,
Но — с думою глубокой о высоком.

Озираясь, на сцену почти на четвереньках выбегает новый персонаж; он в изодранном в клочья пиджаке, запачканных грязью кальсонах; на носу — разбитое пенсне. Останавливается и начинает гордо отряхиваться.
Человеколюб: Опять мне родина чужбиной оказалась,
Опять душа непонята людьми.
Все те, кого я так любил,
Меня камнями как злодея забросали.
Костер идей впустую отгорел,
Соцветья добрых дел раскрыться не успели…
Эх, стар и болен я, и нету сил
Найти людей и всё начать сначала.
(Замечает дикаря, оживляется.) 
А надо бы начать,
Мне совесть руки опускать не позволяет.
Наш город Солнца — дивный сад, цветник,
В нем изобилье всяческих излишеств,
И вот что важно — люди все там братья,
Все поголовно. И лишь я не брат.
Я братских чувств не испытал от веку,
Все — братья, и лишь я один —
Паршивая овца, поганая, худая.
Ужасное такое положенье
Я выправить пытался, я взывал к богам,
Молил хоть каплю чувства братства
Пролить на голову… Но тщетно.
(К незримым зрителям в зале.) 
Я понял — если я не брат,
То окажусь полезным по-иному.
Правитель наш, он был мягкосердечен,
И если нелады
Меж братьями какие возникали
(а где не возникают нелады?),
Не мог по совести судить,
Поскольку сам был брат им.
Да, я тиран, я узурпатор и диктатор.
Я захватил высокий трон, престол, чертог!
Но ведь затем лишь, чтобы справедливо,
По совести судить вас, неразумных.
Анархии не место в граде Солнца!
Порядок, справедливость и закон —
Вот принцип мой.
И что же? — бунт. Неблагодарные ослы,
Кретины, недоумки. Меня, прям из постели…
С трудом бежал. Пиджак на мне помяли…
(До хруста заломив руки, со слезой в голосе взывает в зал.) 
Ох, жалко мне теперь людей, хоть плачь!
Я брат, вам, человеки, брат!
И вы мне братья, братья-человеки!
Так знайте же — вы больше не одни,
Не бесприютны и не си́роты в потемках!
Я брат ваш и наставник, все пути
Для вас с душевным трепетом открою!
Не плачьте же, не нужно больше слез,
Уймите стоны, крики и проклятья.
Нарвите в огороде майских роз
И подарите их друг дружке — вы же братья!
Или найдя безногого плешивого бродягу,
Под теплый кров впустите, накормив.
Солдата не хулите, не мучайте собаку,
И оглянитесь — как прекрасен мир,
Чего в нем только нету!
Но не ищите злата-серебра,
И платины надменной не ищите.
Не жгите деревень, не рушьте города.
Послушайте — вы больше не одни,
Обнимемся по-братски, возрыдаем,
Исторгнем же крик счастья из груди
Единой смело. Да, смело в путь, вперед
Без жалких рассуждений.
Мы как одна семья построим новый мир.
А в нем — пустыни зацветут,
Дворцы поднимутся прекрасны,
И в изобилии нам всякий плод родит
Земля — наш отчий дом, планета без границ!
А я уйду, я скромно вас покину,
Когда вы на пиру, ликуя и смеясь,
Начнете петь и танцевать,
И пенное вино хмельное
В высокие бокалы разливать!
Да, я уйду, так надо — это неизбежно.
Ведь вы по доброте своей
Мне станете корону предлагать,
Иль почести великие, престол.
Нет, не приму я знаков уваженья
И высшего отличия от вас!
Ведь я всего лишь брат,
Не выше и не ниже.
Смиритесь с этой мыслью —
Я вовсе не велик — простой, душевный,
Тихий. Из равных равный.
В общем, вот такой… Не плачьте,
Что ж теперь, нет, даже не рыдайте…
Утрите слезы — ведь я жертвую покоем
Среди цветенья жизни, средь людей! Итак…
(Прислушивается; в ответ гробовое молчание; человеколюб удивленно вздымает брови.) 
Э-э, зачем же вы молчите?
Где ваши голоса признания и братских
Одобрений?
Человеки! Откликнитесь скорее!
Я жду!
(Тишина конфузит человеколюба; в полном недоумении он садится у костра и пробует похлебку.) 

Автор: Да, как-то не того…
Они вдвоем такое здесь устроят!
Меня — в котел, весь мир к рукам.
На помощь! Где бы мне сыскать
Невинность, непорочность, свежесть?
Да вот же он идет из-за кулис,
Студент с подобием в глазах идеи!
Метает молнии и искры сыплет.
Порывистость души, телодвижений…
Как ртуть мелькают образы из глаз
Поступков, несомненно, одаренных.
Какой забавный малый…

На сцену нерешительно выходит юноша, в руках держит веревку, на ходу пытается соорудить петлю.

Студент: Что делать остается мне?
Не сдал экзамен. Науки непосильны,
Неподъемны. И это третий «неуд».
А значит — отчисленье,
А значит — в армию, в солдаты.
Это гибель. Каюк.
Что делать, мамочка? Куда бежать?
Скрываться? Не умею.
Да где же крюк?
Повеситься — и всех делов.
Забыться, умереть,
Уснуть и видеть сны.
Да вот петля
Никак не свяжется.
И это не умею…
(Смотрит с надеждой на компанию у костра.) 
Вот этот в шкуре —
Внушает первобытный ужас мне,
А тот, второй, как будто ничего.
Его и попрошу.
(К человеколюбу.) 
Любезный, помогите,
Никак не вяжется петля на шею.
Вот вам веревка… Нет, не слышит.
(Двое у костра пребывают в сытой дреме.) 
Эх, знали б вы, какая страшная тоска —
На свете жить!
(Обращаясь к незримым зрителям.) 
А-а! Да что ж теперь,
Я выкрикну свое!
Тоска вся ваша жизнь,
Тоска и глупость,
Все ваши ценности — дерьмо,
Собачий хлам.
А книги — испражненья недоумков.
Профессора — дегенераты,
Не знают ни бум-бум,
А норовят ущучить, погубить.
И сластолюбцы — как один!
Пьянчуги, подлецы с луженой глоткой…
Родители — те просто негодяи!
Мучители! И денег не дают!
А мне ведь жить!
Так, гады, не дают!
Нотации читают: «то нельзя,
А это нужно» — сами в нищете,
И ропщут на судьбу —
Вот идиоты! Ха-ха-ха!
А эти клоуны в пятнистом камуфляже?
Вот уж кому не дамся ни за что!
Да и мозгов у них, бритоголовых,
Не хватит, чтоб меня поймать
И, автомат всучив, отправить в пекло!
Я им сортиры чистить не обязан,
Я — человек, свободный индивид!
(Возбужденно отбрасывает веревку; та летит в костер.) 
Да, вот такие пироги —
Что захочу, то буду делать,
На всех плевать.
Я в прах уйду. Из праха появлюсь!
Я слишком ценен,
Чтоб жизнь свою веревкою прервать.
Я уникален!
Я гений, черт вас побери!
Да!
(Не имея чего добавить, принюхивается к сытному запаху из котла.) 
Да. Вот. А хочется ведь кушать!
Да как! Все кишки закрутило,
Аж тошнит. Да вот и ложка,
Вот и котелок — отсыплю
И заправлюсь хорошенько.
Затем посплю, а там посмотрим…
(Более ни на что не реагируя, располагается у костра.) 

Автор: Час от часу не легче…
О боги, это кто идет?
Что за процессия немая?

По сцене торжественно проходит длинная молчаливая процессия женщин в туниках и венках; медленно скрывается за кулисами.

Автор: Кто они?
Похожи на весталок.
А может — феминистки?
Впрочем, знак сей
Мне непонятен.
Да, не к добру…
Раздается громкий протяжный гул, переходит в рев.

Автор: Ба! Что за грохот?
Извержение вулкана?
Падение космического тела
И взрыв неимоверной силы.
А вот и выживший в ужасной катастрофе!
Ничуть не опечален, не растерян…
Да он вооружен и держится героем!

На сцену в блеске вспышек-молний падает откуда-то сверху космодесантник в скафандре. Упав, принимает положение для стрельбы лежа, тут же вскакивает, лучемет навскидку.

Космодесантник: Что, инопланетяне? так и что?
И не такое видывал, бывало.
Вот только — сам из катаклизма!
Друзей — на атомы. И думал — всё, конец.
Ан нет, еще не всё.
И вот я здесь.
(Обводит пространство лучеметом.) 
Мы, люди, инопланетянам доверяем.
Всё как-никак, а братья нам.
Нам с вами в космосе великом и бескрайнем
Жить и творить, и к звездам устремлять
Совместные усилья!
Да, видел я космические бездны!
Времен сгущения и их провалы…
А скольких, скольких я оставил там
В пыль расщепленных?
Теперь они среди миров летают вечно
Межзвездным газом. Вечная им память!
Ведь как у нас, космопроходцев —
Торителей миров, пространств, времен?
Вот вам пример, такая зарисовка:
Наяда в огненной тунике
Возлюбленного провожает в путь неблизкий.
Слезу роняя, шепчет о глубоком чувстве.
А он, космодесантник, одаренный гений,
В скафандре плазменном, опутан проводами,
Как сетью паутинной, тонкой, прочной,
В руках сжимая грозный интегратор,
К далеким звездам устремляя взор.
Он полетит! и выполнит заданье!
Такая лирика и оптимизм такой.
А вот фольклор межзвездный,
Слагаемый во время длительных скитаний:
(С выражением декламирует куплеты космодесантника.) 
Нас манят галактические дали —
Им вызов бросил гордый человек.
Давно героев звезды ожидали!
Эй, кто герой — нас ждет великий век!

Рвану рычаг, махну рукой в иллюминатор —
Прощай, Земля, не скоро возвращусь,
Маршрут скорее проло жи нам, астрогатор,
Не все домой вернемся — ну и пусть!

На слабой тяге не уйти от сверхгиганта,
Гиперболическая нам теперь недостижима,
На круговой орбите нету варианта —
Фотонный звездолет фатально закружило.

Метеоритная пробоина в корме,
И кислороду на каких-то два часа,
Глоток земного воздуху бы мне,
И смерти честно посмотреть в глаза.

По курсу прямо — астероидный поток,
Налево — тяготенье суперновой,
Ну дайте же земного воздуху глоток —
Я проломлю поток броней шестиметровой.

Я спокоен как атом, и я хохочу —
Смерть опять по касательной нас облетела,
Выжигаю резервы, но всё же лечу,
Вырываясь из плена небесного тела!

Заданье выполнил, пора домой,
На землю-матушку спускаемся с небес,
Цветов не надо мне — я вовсе не герой,
(Сбивается.) 
Я лишь… Мы лишь… На Южный Крест? Наш крест?
Мы лишь на землю крест с небес?..
Зачем? Черт, забыл…
(Умолкает, тупо уставившись в космодесантские штиблеты; садится к костру.) 

Автор: Опять шаги. Кто это будет?
Как будто не спешит.
Остановился даже…
Так выйди же на сцену,
Крепыш из старорусских сказок!
Хоть нехотя, а вышел.
В косоворотке и штанах холщовых,
Да хромовый сапог на босу ногу.
Бредет крадучись вдоль по сцене,
Костер минуя…
Постой, куда ты?

Дойдя до противоположного конца сцены, человек останавливается и неторопливо выходит на авансцену.

Сновидец: Не сон, не сон вас губит, человеки!
Кишечные проблемы: запоры и поносы,
Сердечные дела: любовь и нелюбовь —
Всё это вид болезни лишь одной —
Бессонья!
(Зевает.) 
Вся ваша эта жизнь
Как сдобный пирожок —
Съел маленький, казалось бы, кусочек,
Затем еще, еще —
И вот она, финита…
Нет тебя. Теперь ты умер.
Во гроб дубовой покладен,
И там лежишь, спокойный и холодный.
Над гробом сим восплачут и взрыдают,
Да только что ж теперь рыдать?..
Но это так для тех, кто и не жил,
То есть не спал, бессоньем удрученный.
Вне сна нет ничего.
Есть только сон.
И жизнь во сне — реальна, жи́ва!
О, эти сновидения мои, услада духа.
Но речь… ох, эта речь… Речь не о них.
Они — забава, так, услада.
Я о великом. Слушайте меня,
Пока я вас сновижу.
А то уйду в пучины, в толщи сна,
И вы развеетесь бесплотностью теней.
(Озираясь.) 
Какой, скажите, странный сон.
Костер горит — воспламененье света.
И звезды рыжей бахромой,
Как будто бы индиго не хватило
Иль охры золотистой…
Нет, непорядок,
У меня не так, не забалуешь.
Так, значит, сон — не мой.
Так чей же, мать твою,
Я спрашиваю. Молчите вы?
Я понимаю всё, конечно,
Тот, кто сновидит этот сон, — вовне,
Его здесь нет, не видно паразита.
А-а. Так. Я, значит, в нем,
Забрел на огонек…
Что ж, перекантуюсь, осмотрюсь.
Всё интересно тут, забава всё:
Во снах чужих я не бывал доселе.
Но сметкой и умом не обделен,
Я понимаю — есть чужие сны.
Но вы уж, человеки, не взыщите,
Коль обнаружите себя во сне моем!
И в нем в неловком положеньи очути́тесь:
В гробу дубовом или же над гробом,
И стон истошный извергая.
Так не взыщите ж, человеки,
Я в том не виноват,
Что вы себе решили так устроить жизнь…
А почему, зачем?
Кем возомнили вы себя?
Вы говорите, этот мир — не сон!
Хе-хе, смеюсь я с ваших слов безумных.
Признайте ж наконец-то, остолопы,
Признайте, неразумные —
Я — вижу сон, и вы — во сне моем.
Признаете сей факт —
И будет вам бессмертье.
А смерти же — не будет никогда.
Поверьте мне. Ведь этот сон
Устроен мною милосердно.
Таков я, человеколюб,
Мужик простой, без завихрений.
Однако! Хочется пожрать.
Скажите… в этом сне бывает и такое.
Перечить я не стану, кому снюсь,
Тому, кто щас меня сновидит.
А просто сяду у костра
И наберу похлебки, по-простому.
Поем от пуза, заодно погреюсь:
Здесь холодно и как-то неуютно…
Ну а потом уж, не взыщите —
Спать лягу.
И во сне своем себя обрящу!
(Садится рядом с дикарем.) 

На сцене появляется странствующий монах, инок. Тяжкая амнезия — не помнит, какого он вероисповедания.

Монах: А может, арианин я? Иль мерзкий манихей?
Несторианец я богопротивный?
Какая жуть!.. Монофизит?..
(Что-то бормоча под нос, движется к занавесу.) 
А вдруг я патриот?
Какая гадость!..
(Уходит.) 

Автор, прекратив раскачиваться в кресле-качалке, долго смотрит ему вслед.
На сцену, прикрывая лицо плащом от порывов ветра, шатаясь и согнувшись в три погибели, выходит странствующий актер, в возрасте.

Актер: Гром и молния! Мороз и слякоть!
О боги! Что это вдали?
Костер, тепло привала и похлебка?
Как кстати мне, актеру, посреди
Пространств постылых и холодных.
Искусство безразмерно, господа,
Точнее, бесконечно…
Да разве вам понятно, вам,
Ни разу не творившим
И драм великих жизни не игравшим?
Да, я актер, я шут, паяц, я клоун,
Я пульчинелла, с раною в душе,
С печатью мысли на челе глубокой…
Да, друг Горацио, на свете много тайн
Таких, что никому не снились…
Кипение страстей, кружение событий,
И жизни грозный хоровод.
Кровавая развязка. Роковая.
Всё я изведал вот на этой сцене,
Зовется что судьбою лицедея…
Когда-то был я молод —
Любовников отважных,
Героев дерзких я играл блестяще.
Затем каких царей переиграл!
Но Лир счастливей был меня стократ,
Когда слепой, безумный, одинокий
Среди холмов и вереска блуждал…
Он быстро счеты свел с судьбою неизбежной.
А я? Мне жребий уготован долгий и тяжелый.
О скольких женщин я любил, и сколькие меня!
Детей зачал я много, очень…
И вот теперь я — одинокий странник,
И негде голову приткнуть,
Никто не скажет «милый», «папа».
Я никому не нужен, никому.
Последняя собака вшивая, хромая,
А гложет кость хозяйскую.
В мороз ее впускают в сени.
А кто меня? Меня кто приютит, кто впустит?
Что — «быть или не быть»?
Пустое баловство, когда одно другому не мешает.
А мне лишь — «быть», как приговор,
Как жребий, как сценарий неизменный.
Смеетесь? Смейтесь же. Однако, запах!
Хорош, приятен. Я в миску отложу себе
Похлебки сей. Грешно мне отказать…
(Начинает поспешно накладывать из котла.) 
О боги! Странные дела творятся в мире!
Я отложил изрядно, а в котле
Ничуть не меньше — вот причуды мирозданья!
Так и не знаешь, где придется слечь,
Среди каких пейзажей…
Да вот хотя б посред дороги!
Мне, лицедею! Где уж вам понять
Трагическую душу лицедея!
Без лицедейства мир не полон!
Знайте! Вот, скажем, император был.
Мужик нормальный, дело вел исправно.
И долго протянул, на троне восседая.
На одре ж эдак приподнялся и промолвил:
«Что, как комедию исполнил — преизрядно
Я, жизнью именуемую?»
И в тот же миг скончался — лицедей!
А вы молчите всё, как истуканы,
Или, скорее, пни… Но впрочем…
Передохну и я, согрею члены, ну и всё такое…
(Картинно сбрасывает плащ и присаживается.) 

Автор (глядя за кулисы, медленно встает) :
И снова этот странный, из пролога,
Возник из пустоты —
И вновь на прежнем табурете,
Античный бог, одетый в одеянье смертных.
Спокойный взгляд, но всё же строгий.

Голос: «Так, значит, режиссер, не вышло драмы?
Взгляни, как вялы и безвольны
Твои актеры, посланцы из миров,
Разбросанных в космических пучинах.
Костер бессмертия пылает жарко,
А им лишь вечная похлебка интересна,
И больше ничего.
Припомни, режиссер, как ты их пригласил.
Припомни, как они от верной гибели бежали
К тебе, к костру бессмертия,
В театр, среди миров забытый,
И стали персонажами тобой творимой драмы.
А ты, как ты их вразумил, наставил?
Никак. Ты только ужасался, призывал
Всё новых персонажей.
И вот они на сцене вместе —
Великий миг великой встречи,
Миры сошлись и встретились друг с другом.
Дерзай же, режиссер, соедини актеров».

Автор: А если я уйду?

Голос: «Куда? К себе на Землю?
А если нет ее — давно остыло Солнце?
Галактики безжизненно распались в пыль?
Давно угас последний светоч во Вселенной?
Вселенная остыла?»

Автор: Но почему? Откуда? Кто сказал?
Быть может, это сон.
И лишь проснусь —
Я снова в отчем доме.
И солнце, птички, облака…

Голос: «Не тешь себя иллюзией пустою.
Пока миры на сцене, у костра,
Энергия уходит из Вселенной —
Всё остывает. Поспеши же, режиссер».

Автор: Какое там…
А если прав он, странный демиург —
И нет теперь гармонии в природе?
(К персонажам.) 
Ну что же вы сидите, человеки?
Общайтесь же! Ужели что сказать
Друг другу нечего?
Вот ты, космодесантник,
Перед тобой дикарь, табула раса,
И множество иных непросвещенных,
Ты ведь видал космические бездны,
Сам говорил.
А ты, сновидец, спишь?
Очнись от забытья, фантазии отринь,
Прими других как есть, таких же,
Как и ты, пока костер пылает!
Молчите? Что ж…
Пока молчите, в сладкой дреме пребывая,
Из времени сбежав, и вне пространства…
Вселенная остынет неизбежно!
Возьму всех вас и по домам отправлю!

Дикарь (хмуро) : Что? Домой?
Человеколюб: Пусть остывает.
Нам-то что за дело?

Студент: Иди-ка в жопу, астроном!
Космодесантник: А ну, стоять!
А вздумаешь бузить…
(Выразительно поглаживает приклад лучемета.) 

Сновидец (приоткрыв глаз) :
Всё верно, братья,
Щас сморгну его из сна,
Развею…

Актер: Всегда я режиссеров не любил:
От них сумбур и пользы никакой,
Один лишь вред —
Стреляй, космодесантник.

Автор: Безумные, зачем вы не поймете?
Надежда вы последняя миров!
Миры, не встретившись, гармонию утратят,
Вселенная ж — остынет.

Все персонажи (хором) :
Пусть остывает!

Автор: Что-о?!
Все персонажи: ПУСКАЙ ВСЕЛЕННАЯ ОСТЫВАЕТ!

Немая сцена. Автор под прицелом лучемета. Все поражены и напуганы, ибо наконец-то услышали друг друга.

Голос (разносится отовсюду) :
«Браво, режиссер!
Они общаются, они заговорили —
А значит, мир в который раз спасен!»

Медленно гаснет свет, огонь костра отдаляется вместе со сценой, исчезает в бесконечности.
Занавес.

Часть третья

Начало

Катанабуси отпускает рукоять — меч возвращается в ножны.
Они стоят на белой мостовой, по сторонам вздымаются белые громады зданий без окон, впереди площадь, она вымощена мраморными, будто надгробными плитами, на них падают лучи солнца, но бликов нет — плиты и стены словно не замечают света. В воздухе — холодное, молочно-белое свечение.
Железный Грон — с виду нестрашный хлипкий очкарик, скрестив руки на груди, стоит рядом с Мастером Ри, смотрит куда-то в сторону.
Мастер Ри словно окаменел, не шелохнется.
Грон деланно вздыхает:
— Не желаешь сразиться, рыцарь? Ну что ж, воля твоя. Я полагал, ты меня врагом считаешь, страшным Железным Гроном. Подумай сам, рыцарь, кто видел этого самого Грона? Кто он таков? Нафантазировали с три короба, чуть где какая беда — Железный Грон виноват. Разбойники безобразят — Грон наслал; мор, чума — его рук дело. Да что об этом говорить, — Грон саркастически морщится.
— Всё намного сложнее, Мастер Ри. Весь твой путь я прошел рядом с тобой. Да, я сложил твой путь от короля Артура до этих стен. Предсказание старой гадалки — моих рук дело. А манускрипт гипербореев… Я специально решил тебе его показать, чтобы ты понял — гипербореи ошиблись и на этот раз, ибо они такие же смертные, как мы с тобой, и им также свойственно ошибаться. Да что там говорить, они ошибались всегда. Романтики. Рассуди сам — толкуют о трех сценариях, а между тем ты волен поступить не по сценарию — просто уйти из города. Никто тебя прельщать не собирается, никакими мирами-сказками. Не хочешь возвращаться — сразись. Только с кем? Со мной? Видишь, я безоружен. Да и как мне с моей комплекцией против тебя, закаленного воина? Но если считаешь нужным убить меня — убей. Мне здесь всё равно делать больше нечего, я отсюда могу в другие миры-сказки, они такие забавные… А нет, так оставайся, милости просим, не мне тебе противиться. Владей городом или будь гостем. Так что выбирай, Мастер Ри. Что надумаешь, то и делай.
Мастеру Ри выбирать ничего не хочется, точнее — не из чего выбирать: все предложенные дороги никуда не ведут.
Железный Грон проницательно усмехается.
— Понимаю, рыцарь. Не хочешь выбирать? Должно быть, сомневаешься в моей искренности. Думаешь — зачем я своих воинов на тебя насылал? Не я насылал. Они гипербореями оставлены город стеречь. Чтобы случайных путников отпугивать. Для настоящего дела они не годны — ты вон один всех положил. Впрочем, у этого города имеется одно неприятное свойство. Тот, кто пришел сюда по предопределению, не может не выбрать. Если не выберешь, рыцарь, город сперва раздавит тебя, а затем весь мир раздавит. Город — вот кто твой истинный противник. Поэтому я и послан тебе на помощь. Не выберешь ты — придется выбирать мне, ведь я в какой-то степени твое отражение и, как и ты, не хочу гибели. Такие дела…
Железный Грон покачивается с пятки на носок, руки за спину, всем своим видом показывает, мол, что тут думать, дело решенное.
Молочно-белое свечение города становится совершенно мертвым…

Глава первая

Полковник дико меняется в лице. Багровое пятно расплывается по лицу, от лба к шее. Полковник медленно поднимается из-за стола и…
Взгляд наследного дюка — совершенно стеклянный. Дюк смотрит прямо поверх головы полковника, словно там, на гладкой каменной стене кабинета разверзлись врата преисподней.
Перед Глебуардусом окно быстро движущегося вагона, вероятно, под землей, вероятно, из другой эпохи. За окном темно, вдоль тоннеля тянутся непрерывные трубы. Вагон сильно покачивает. Он, Данила Голубцов, нехорошо думает о рецензентах диссертационной работы.
Яркие огни станции. Всё вмиг залито светом. Двери вагона раздвигаются, порывистым движением Голубцов почти выходит на перрон, но застывает прямо в дверях.
Глебуардус моргает. Он опять дюк: видение отпустило; но попадает в прошлое — едет в собственном экипаже с графиней К. на раут. Странное ощущение, Глебуардус беседует с графиней, помня в точности, что должен говорить; и помнит, что всё это уже было, что всё это он уже говорил.
Ощутимый толчок в спину. Он снова Данила, снова в метро. Но что-то смещается в пространстве. И он не в метро, а на башне боевой машины, в лицо бьет жар, дым режет глаза. Рывком распахивает люк, выхватывает из башни одного за другим обоих солдат и отшвыривает прочь. А затем толчок…
— Извольте, полковник, я принимаю ваше предложение. Само собою, обязуюсь сохранять секрет. Мое единственное условие — с настоящего момента я становлюсь во главе сообщества антиизмерителей.
Полковник не сразу находит что ответить. Только он собирался в резкой форме бросить дюку вызов на дуэль, сознавая наперед губительность этого шага, и вдруг — предложение, на которое он даже не смел рассчитывать.
— Ваше сиятельство! В высшей степени… Великодушный, неоценимый поступок. Разумеется, не могу решать за всех, но, без сомнений, ваша кандидатура не вызовет ни малейших возражений.
— Ну и слава богу.
Полковник подходит к двери, энергичным движением распахивает ее и кричит в коридор:
— Вахтенный! Бурмистров, шампанского на две персоны.
Дюк саркастически улыбается, он вообразил забавную картину:
«Введение дюка во власть над тайной организацией истребителей невидимых вурдалаков».
Вечер. Одно из многочисленных зданий, принадлежащих Третьему отделению. Обширная зала, окна плотно занавешены. Посреди залы — большой овальный мраморный стол, с начертанной на нем фигурой. По зале прохаживаются разнообразно одетые персоны. В мундирах среди них — едва ли половина. Прочие — штатские. Заметно, как все косятся на фигуру, начертанную на мраморной крышке стола, видимо, силясь постичь всю ее грандиозность.
Распахиваются двери, в залу уверенным шагом входит наследный дюк Глебуардус Авторитетнейший в сопровождении полковника жандармерии Кэннона Загорски. Последний несколько даже восторженно обращается к присутствующим:
— Господа! Позвольте вам представить его сиятельство дюка Глебуардуса Авторитетнейшего, оказавшего нам честь возглавить нашу организацию.
К дюку приближается пожилой субъект в сюртуке.
— Действительный тайный советник граф N. Стихоплетов, доселе имел честь возглавлять организацию. Прошу к столу.
— У нас, князь, просто, без политеса, — поясняет полковник.
Полковник пребывает в одушевленном настроении — в происходящем он, само собой, видит не менее, чем волю всевышнего: через дюка, легендарного героя Морской войны и близкого друга самого Его Императорского Величества, деятельность всей организации обретает особенный размах. Очевидно, вместе с полковником это хорошо понимают все присутствующие.
Процедура смены главы, как было выше анонсировано Загорски, оказывается весьма лаконичной. Граф N. Стихоплетов с немалым чувством произносит краткий торжественный спич, которым снимает с себя полномочия. Полковник Загорски спрашивает у собравшихся — имеет ли кто-либо какие-либо возражения касаемо персоны дюка. Возражений нет. Персоны никто касаться не желает.
— Теперь, ваше сиятельство, вам следует принести особую клятву. Извольте повторять за мною…
— Я полагаю, моего слова чести будет достаточно.
Загорски в некотором замешательстве, среди членов тайной организации проносится ропот неодобрительного недоумения.
— Господа, — берет ситуацию в руки граф N. Стихоплетов, — полагаю, в нашем случае возможно отступление от правил. Слово наследного дюка нерушимее любой клятвы.
— Ваше сиятельство, желаете что-либо сообщить по случаю? — спрашивает Загорски.
— Желаю.
Собравшиеся вокруг стола замирают. Им кажется — сейчас они услышат по меньшей мере небывалое.
Вернемся из мыслей дюка в кабинет полковника. Полковник, потирая руки, сияя лицом, поскрипывая молодецки портупеей, возвращается к столу. Глебуардус встает:
— Увольте, полковник, от шампанского. Сейчас я ухожу. Думаю, на подготовку организации к замене руководителя вам достанет недели. Итак, — дюк открывает крышку часов, — через неделю жду от вас известий.
— Позвольте, князь, зачем же так поспешно уходить? Да и к чему? Нам решительно необходимо обсудить немалые вещи!
— Итак, прощайте.
Дюк Глебуардус покидает присутствие, оставив полковника хлопать глазами и в одиночку вкушать шампанское.
Полдень. Дюк сидит у себя в библиотеке. На столике — дымящаяся трубка, видимо, хозяин раскурил ее, да так и оставил. Рядом неотпитая рюмка коньяку. Окна забраны портьерами белого шелку — рассеянный свет сочится сквозь них.
Зачем он согласился? Чувствовал — необходимо. Но и чувствовал — ничего хорошего из этого не будет. Решение правильное, но смертельно опасное. Если бы его спросили, кто ему представляется страшнее — измерители или антиизмерители, он бы ответил — последние. Только они, точнее, кто-то из них, кто-то особый, мог сочинить измерителей и оправдать это сочинение научными аргументами, до которых еще не добралась наука даже в двадцатом веке, в мире Марка — уж где-где, а там-то необычайный научный прогресс. Итак, раз невозможно отделаться от их внимания, значит, теперь сам стану в центр всего, всех событий.
Глебуардус Авторитетнейший вспомнил, для чего он, собственно, уединился здесь, в библиотеке, и вновь прикрыл глаза. И был уже Данилой Голубцовым, проживал его последние десять дней. Быстро-быстро, время, словно спресованное, давило на виски и барабанные перепонки. Мысли, ощущения, образы, близкие самому Глебуардусу, выхватывались из потока жизни Данилы и запечатлевались в памяти дюка. Прочие уносились вереницами теней промелькнувших за окном поезда пейзажей. Во всякий миг Глебуардус мог открыть глаза — и поток двойникового времени прервался бы.
Глебуардус думал о своих обстоятельствах и всё больше убеждался, что их роднит с обстоятельствами Данилы ощущение несомненной катастрофы. «Отшей я Кэннона — они раздавили бы меня не моргнув глазом. Теперь же посмотрим, кто кого».
Насмотревшись на лица практически бессмертных и прочих деятелей Магикса, Глебуардус составил себе отчетливое мнение — подобные монстры вполне могут придумать «Измерителей», чтобы, симулируя борьбу с ними, привести талантливых, но обманывающихся людей к чаемой цели.
Несколько однообразных дней провел Глебуардус Авторитетнейший, удаляясь к себе в библиотеку, и там, погружаясь в поток жизни Голубцова, двигался вместе с ним к развязке или возвращался на годы назад в знаменательные для Голубцова дни.
Дюк смотрит на библиотечные часы. К часу пополудни он ждет Ивана Разбоя. Вот и шаги коридором. Но это не он, это сестрица.
В библиотеку входит Катрин. На этой неделе князь Феофан Илирийский сделал ей предложение. Она уже решила наверняка, что не откажет. Но в этом случае возникает множество обязательных хлопот, надо будет многое предусмотреть, о многом распорядиться. А брат не выказывает живого чувства, избегает общения. Сегодня Катрин положила серьезно поговорить с ним.
— Глебус, ты всех заставил ходить на цыпочках ради того только, чтоб дремать весь день в мягких креслах? Бирюк, вылитый старосветский помещик!
Она присаживается на софу напротив.
— Кэтси, ты еще совершенный ребенок.
— Ну знаешь! Посмотри на себя, уже пятый десяток пошел, да и я далеко не первой юности, слава богу, двадцать восемь стукнуло. Мы стары с тобою, брат, мы, в этом старом особняке, в этом склепе, не заметили, как оставили и юность свою, да и молодость. Знаешь, я решила принять предложение князя.
— М-да? Ну, что ж. Поздравляю. Князь человек неплохой, надежный.
— Знаешь, передо мной словно открылась новая жизнь. Сразу после свадьбы мы отправимся путешествовать. В милую твоему сердцу Англиканию, вообрази — Лондон, Кэмбридж, могила Шекспира, холмы Астоншира, священные миртовые рощи друидов.
— Именно что миртовые. Рад за тебя. Путешествие будет весьма кстати.
— Ну вот, и вновь за свое. Посмотри на меня, Глебус, нам ведь необходимо многое обсудить.
— Конечно, само собою. А знаешь что, Кэтси, поезжай-ка лучше в Питерград-на-Неве к нашей тетушке. С ее характером и решительностью — она все хлопоты возьмет на себя, столько лет ждала.
— Ты серьезно или язвить изволишь?
— Серьезно. Это хорошо будет, если в Питерград. Очень хорошо.
— Как-то ты странно выглядишь, брат. Никак отсылаешь меня? Приключение какое-то задумал?
— М-м, не вполне что задумал, само меня нашло. Видишь сама, в каком я положении. Вот-с, изыскиваю ходы.
— Да-а. А я было навоображала бог весть что.
— В любой оказии, я вынужден был уговаривать тебя уехать, покинуть столицу.
— Но тебе, как всегда, ничего не грозит?
— Разумеется, как всегда.
— Как в Морскую войну? Бедный Глебус, все-то тебя беда находит.
— «Не надо слез, не надо слов печальных…» Итак, ты едешь?
— Вижу, придется ехать. Да там, кстати, всё семейство Илирийских живет, там проще всё будет устроить. Но свадьбу ведь справлять здесь, в столице?
— Венчание назначим на апрель, как раз после пасхи, середина месяца. Полагаю, к тому сроку всё разъяснится. Выдам замуж дорогую сестрицу и со спокойной душою предамся решительным изысканиям. Быть может, и Пимского, наконец, разыщу, и многие иные загадки раскрою…
— Что ж, я пошла.
Вскоре после ухода Катрин дворецкий Самсон докладывает о прибытии Ивана Разбоя. Дюк Глебуардус оживляется:
— Зови незамедлительно.
Берет со стола потухшую трубку, раскуривает; залпом осушает рюмку коньяку и встает из кресел.
Беседа дюка с Разбоем движется в области сновидений и сообразных теме психических феноменов. Говорит дюк, в зубах трубка:
— Есть сведения, что исчезновение Пимского как-то связано с самим фактом сна. Стало быть, нам надлежит с таковыми фактами разбираться. Как тебе известно — мы оба с тобою видим удивительные сны. Да я теперь и не только сны… Впрочем, поговорим о тебе. Ведь ты во сне проникаешь в будущий век, не так ли? Помнится, когда мы здесь, в этой самой библиотеке читали вместе с Пимским роман «Лес зачарованный», ты обмолвился, что видишь сны, как у Мура, героя другой повести Константина Верова.
— Дюк, а что это за Веров? — перебивает Иван Разбой.
Дюк, занятый своими соображениями, не замечает странной интонации режиссера.
— А? Пожалуй, это стоит рассказать. Я навел справки — такого писателя не существует. Видимо, псевдоним. Но чей? Загадка. В издательстве мне рассказали — явился некий господин, на вид — деловой человек, и принес рукописи сочинений нашего Верова. Пояснил, что написано сие его хорошим знакомым, который, увы, небогат. Предложил за свои средства издать тиражом в двести экземпляров и разослать по книжным лавкам Москвы, опять же за его средства. Это было исполнено. Слушай же далее. Вскоре некий неизвестный ходит по книжным лавкам, скупает весь тираж. А мои волюмы, — дюк кивает на лежащие тут же тома, — уцелели у хозяина лавки счастливой оказией.
— Получается детективный сюжет. Весьма внушительный. Но фильм я бы по нему снимать не стал — нет солидного мотива.
— Иван, помнится ты что-то такое рассказывал, упоминал некоего незнакомца, мол, предлагал тебе Верова?
— Было, чушь полнейшая. Представь — я на съемочной площадке, сцена не клеится, не помню, в чем была загвоздка, но настроение — швах, и вдруг над ухом: «Вы просили книг Верова — я знаю теперь, где их достать». А? Если бы не такой ахинеей прозвучало — позабыл бы. А так запомнил.
— А дальше?
— И всё. Я ему, мол, не знаю никакого Верова. Он в тот же миг исчез.
— То есть?
— Я не смотрел, куда он подался — мысли были иным заняты. Память у меня — профессиональная, поэтому физиономию помню, и как был одет. Ряшистая такая физиономия, и одет несообразно: небрежно, костюм дорогой, но изрядно ношенный.
— Что ж, оставим покуда эту тему. Ты, конечно, хорошо знаешь Марка Самохвалова?
Иван Разбой обалдело смотрит на Глебуардуса.
— Что, пробрало? — усмехается дюк.
— Еще бы. Никак к этим чудесам привыкнуть не могу. Мы же во сне своих двойников видим.
— Вот именно, двойников. Надеюсь, тебе там Марк рассказывал о твининговых мирах? Заметь, байки Григория Цареграда про сон во сне я в консидерацию не беру.
— Что ж, наверное, такое возможно, почему бы и нет, — Ивану вся эта история с недавних пор нравится как новый нетривиальный сюжет.
— Припомни хорошенько, Ваня, припомни себя там.
Иван Разбой садится в кресло и массирует виски.
— Постой, постой, Марк… как же это… Григорий исчез, да. Постой! Я же там не помню вообще, кто таков Григорий! Как такое могло случиться? Сейчас помню, а во сне — нет!
— И сон для тебя как реальность, не так ли?
— Чистая реальность. У меня со снами целая комедия образовалась. Я не только такую реальность вижу, когда сплю, я и события из здешней жизни видеть начал.
— Когда начал?
— Да вот… — задумывается Иван Разбой, — да вот после Мура. Мы с Пимским еще беседовали… А сейчас кошмары про последний поход прекратились, и вижу я хотя бы графа Мамайханыча, где находится, чем занят.
— Еще кого видал?
— Хм… — Разбой начинает краснеть, — хм, ну, да что там — сестру твою Катрин, вот…
— М-да? Так что твой Мамайханыч?
— Вот бы проверить — на самом деле он при деньгах нынче или опять же только сон?
— Отчего бы не проверить. Ты эти сны по ночам видишь?
— Когда же еще?
— Скажем, после обеда.
— После обеда я газеты читаю. Но если не читать газет, то вполне… Почему б и нет?
— Хотя бы сейчас? Пройдем в комнату, ляжешь. Перед сном ты настраиваешься, кого видеть во сне, Иван?
— Гм… собственно, нет. Сон — штука такая, да я еще и не обедал…
— Но вот если я прошу тебя перед сном подумать обо мне, чтоб во сне понаблюдал за мною? После пробуждения сопоставим. Как? Просто подумай, и ни о ком кроме.
— Что ж, кто знает? Быть может, вправду Мамайханыча я наблюдал оттого, что много о нем вспоминаю — он наш меценат, но хитрющий.
— Итак, не станем откладывать дела. Пройдем.
— Но если не смогу уснуть? Или если это окажется не такой сон, а обыкновенный?
— Вопросов много. Надо попытаться. Не уснешь — не беда, я тебя из гостей не отпущу, ночевать оставлю. Уснешь, так или иначе. Ну а что до того — особым твой сон выйдет или ординарным, что ж, на всё воля божья. Дело же не терпит отлагательств.
Иван сам желает узнать настоящие свойства своего сна и оттого не отвечает отказом. Он позволяет отвести себя в гостевую комнату. Снимает один лишь пиджак да сбрасывает туфли, и ложится на кровать поверх покрывала. Прикрывает глаза. Спать, конечно, не хочется. Надо бы подумать о чем-то успокаивающем. А о чем? Смешно, право слово. Ах да, ну конечно, о Глебуардусе, что там дюк поделывает? Ну вот, сейчас гадать стану, где он. Скажем, в библиотеке, скажем, раскуривает трубку — она у него погасла. Он ее начал было курить в разговоре, да положил на стол и позабыл. А теперь… Нет, фантазирую…
Устал. Какая-то постоянная усталость, уже давно, с исчезновения Пимского. Может, такое происходит из-за впечатлительности натуры, может, что-то другое действует. Как-то неявно изменилась жизнь, стала давить новой, незримой ранее стороной. А если это хлопоты вокруг съемок фильма? Не от них, нет — мелюзга, мелко это всё. Что-то иное, что-то такое, что изнутри берет. Такое, пожалуй, камерой не передашь, камера такое не возьмет, нет. Так что? Ах да, дюк.
Иван Разбой засыпает. Неяркие ноябрьские лучи проникают из-за штор в комнату, свет лежит узкими полосками на ковре, на подушке, едва касаясь щеки спящего.

Глава вторая

Мир гипербореев.
Григорий Цареград, Пим Пимский и Данила Голубцов не торопясь поднимаются на вершину холма. Собственно, не поднимаются даже — сам воздух движет их к вершине.
С вершины открывается вид на зеленое море леса.
— Здесь так, Данила, — говорит Григорий, — с этого холма виден только лес, с другого — океан, с третьего, скажем, горы; есть и такие холмы, с которых видны наши поселения.
— И города, — уточняет Пимский.
— И города, но здесь особые города, — сообщает Григорий.
— Да, город — народу много, весело. Полисы греков, живописно разбросанные по крутобоким берегам фиордов города варягов, немного севернее.
— И кельты, — добавляет Григорий. — Люди селятся целыми нациями, так удобнее.
— Господа, — прерывает Голубцов.
— Какие здесь господа? — спрашивает Григорий.
— Неужели у нас нет более серьезных тем?
— Есть, конечно, — невозмутимо отвечает Пимский. — Здесь много интересного. Когда дорастешь — узнаешь. Ты здесь покуда еще ребенок, кроме наглядных картинок…
— Пейзажей.
— …и пейзажей ничего уразуметь не можешь. Сложно здесь.
— На первый взгляд, — уточняет Григорий. — Так вот о холмах. Их, на самом деле, нет. Поэтому мы видим не холмы, а совсем другое.
— А на чем же мы стоим? — удивляется Голубцов.
— На холме — на чем же еще? — удивляется Пимский.
— Понимаешь, Данила, ты говоришь о поросшей вереском и дроком большущей куче земли, а Пимский — о состоянии любозрения. Это в наших бывших мирах состояния были лишь внутри нас, здесь же их можно созерцать воочию.
— А вот если я захочу, э-э, зарыться в эту самую траву-мураву? — Данила кивает под ноги. — Для этого будет достаточно одного моего желания?
— Я понимаю о чем речь. Нет, Данила, желания и состояния — вещи разные, — ответил Цареград. — Здесь можно видеть и осязать состояния души. А желания… От них только запах сочится или аромат.
— Не только аромат. Бывают и лучи, сияния. Радужные.
— То же бывает и от мыслей. Если бы ты находился в более возвышенном состоянии, чем сейчас, то увидел бы сияния наших мыслей. От твоих, кстати — брызги, довольно одноцветные. Но это дело поправимое — будешь жить…
— Здесь, — уточняет Пимский.
— И повзрослеешь… Впрочем, раз это для тебя холм, можешь зарыться в траве, почему бы и нет? Но не мыслью, а физически.
— Ну-с, к делу. Видишь этот лес, Данила? — спрашивает Пимский.
— Вижу.
— Так вот, иди к лесу, — говорит Голубцову Пимский. — А мы подадимся в иные состояния.
— В другие земли, так сказать. Ты, Данила, не бойся, скучать не придется, — добавляет Григорий, и оба приятеля в тот же миг исчезают из виду.
Данила обнаруживает себя рядом со стеной леса. Это именно стена, стена из листьев. Листья мелкие и крупные, зеленые, изумрудные, сиреневые, сапфировые и рубиновые парят, порхают, вьются вокруг ветвей, закручиваются вокруг стволов разноцветными вихрями и, вновь раскручивая спираль, уносятся вверх, образуя пушистое облако, которое Данила с холма принял за то самое море тайги.
Листья налетают на Данилу, окутывают его, и вот он уже плывет вместе с ними между могучими замшелыми стволами вглубь, в чащу. Ароматы наплывают свежими волнами, одна за другой, как прибой, и каждая волна несет свой аромат. Что-то бархатное, легкое касается лица, впрочем, лица своего Данила уже не ощущает. Он сам — листва. И чувства легки, как эти касания воздушных вихрей, такие же, как они, текучие.
Восходящее движение листвы выносит Данилу на вершину холма. На этот раз вершина покрыта не травой, а чем-то губчатым, опять же бархатистым, но чем — не понять, Данила аналогов не знает. Оно медленно течет по холму.
Лес с его кипением исчез, нет его. Вокруг одно синее небо. Данила смотрит всё выше, переводя взгляд от одного небесного слоя к другому. Синий становится всё более прозрачным, какая-то глубина пространства то ли видна сквозь него, то ли угадывается. В зените же — у Данилы захватывает дух, — бесконечная глубина. Невероятно, он ее чувствует, точнее, ощущает ее присутствие.
Показалось или так и есть? — небо придвинулось к Даниле. И он уже несом сквозь небесные толщи. Каждая толща будто вся целиком входит в грудь Данилы, нимало не умаляясь в своей беспредельности.
Данилу уносит в зенит. И здесь, над небесной сферой, среди потоков света, струящихся друг сквозь друга, к нему приближается Солнце Мира. На самом деле оно всё так же далеко, но Данила понимает — оно движется к нему.
Солнце Мира обращается к Даниле:
— Данила, ты в своем мире и ты знаешь, кто Я.
— Знаю.
— Сейчас ты не помнишь тот мир, откуда пришел сюда. Но, если останешься здесь, будешь помнить. Теперь же сделай выбор — остаться в том мире или поселиться здесь.
…облака, седые беларусские облака над угрюмым лесом. Ветер тяжко раскачивает верхушки сосен, свистит в ветвях осин. Где-то далеко в поле догорает боевая зенитно— самоходная установка. Вокруг нее суетятся крошечные фигурки людей, там же стоят грузовик и уазик, машет лопастями вертолет.
Привычно, нормально, хорошо. Родина, родной мир. Здесь и жить. Данила наполнен массой всяческих мыслей. Они вьются ужами, вездесущие и всепролазные, обычные земные мыслишки. Возникают сами собою планы на будущее, разнообразные жизненные перспективы. Сейчас подойти к тем людям, сказать — вот он я, живой! А там, конечно, отпустят домой, быть может, наградят медалью «За отвагу». В Питере теперь будет весело…
Данила вдруг вспоминает иной мир и иные небеса. Нестерпимо хочется туда…
— Теперь в тебе проснулась другая жизнь — Мой свет и Мое тепло.
Солнце Мира переносит Данилу Голубцова в новое место этого странного мира. Здесь Оно светит как обычное светило, высоко в небе. А перед Данилой в обычной для этого мира пространственной перспективе вырастает исполинская стена города гипербореев. Стена вздымается высоко вверх, уходит под облака — блестящие серебристые струи.
Данила легко взмывает в воздух, еще мгновение — и он на гребне стены, над облаками. Отсюда видно, что облака — это на самом деле серебряные реки, несущие свои прозрачные воды между бесчисленными городами. И никакой стены — всюду бескрайний, слепящий горизонт. Это и есть земля гипербореев.
Данилу встречает гиперборей, видимо, ожидал:
— Добро пожаловать в землю гипербореев. Теперь у нас с тобой один мир, только земли разные. Мое имя — Румворис.
— Добрый день.
— Если ты согласен, я покажу тебе нашу землю и приоткрою завесу над нашим знанием. Тебя ведь интересует, кто ты, откуда пришел, что с тобой происходило и происходит, и куда движется мир?
— Очень, — Даниле было радостно, он ощущал себя в своей родной стихии, которую там, на Земле, лишь иногда бледно замечал в себе. Исполинские пейзажи земли гипербореев и исполинская фигура Румвориса излучали небывалую мощь, но никак не подавляли его.
— Ты, Данила Голубцов, рожден одновременно в двух жизнях. Две разные субстанции жизни, от двух Солнц, создали тебя. Потому ты обитал в двух мирах. А сейчас — в одном.
— Как? В каких мирах?
— Там, на Гее, ты жил от жизни Солнца Геи. А субстанция жизни нашего Солнца незримо присутствовала в тебе. Вспомни разговор с Татем — будь ты лишь из того мира, то погиб бы. Чудовище встретило в тебе то, чего никогда не встречало, то, что смертельно напугало его. Осилить в тебе вторую жизнь оно не могло.
— Но отчего так? Почему я оказался не такой, как все люди?
— Почему все? И здесь есть люди. Есть земля людей, где ты и будешь жить.
— А нельзя ли у вас? — простодушно спросил Данила.
— Можно, никто тебе не запретит. Но ты не сможешь. Сейчас только мое присутствие защищает тебя от мощи земли гипербореев. Я сделаю на мгновение шаг назад…
Данилу качнуло, ударило светом, закружило изнутри, и это «изнутри» было кружением множества огней, светил, солнц, лучащих невыносимый свет. Данила разлетелся на искры, его не стало.
Гиперборей приблизился. Данила снова был. Он смутно помнил, что куда-то исчезал. Только кружилась голова, впрочем, это быстро прошло.
— Но почему я здесь, почему не остался там, на Гее, я ведь должен был погибнуть? Это потому что я там погиб?
— Нет, ты не погиб. Ты видел Солнце Мира, оно предложило тебе выбор. Если бы ты погиб — выбора не было. Просто тебя переместили: ты был к этому готов.
— А разве Марк и Глебуардус не готовы?
— Еще нет. Ты, Данила, можешь им в этом помочь.
— Конечно, я хочу этого. Только как?
— Пока ты не вырос, не можешь ни помогать, ни понять. Расти-учись, ты любишь учиться и вырастешь быстро.
— Это я понимаю. А вот Григорий и Пимский?
— Особый случай. Впрочем, все двойники особые. Вспомни, как ты и твои двойники открыли для себя двойниковые миры.
— Это было внезапно. Впрочем, я не знаю. Всегда внезапно.
— Да, внезапно. Но это стало оттого, что рядом с вами появился или Григорий, или Пимский. Они открыли вашу память.
— Но рядом со мной их не было!
— Были, и даже ближе, чем к твоим двойникам. Они были в твоей памяти, которая стала доступна им, когда они оба перешли обратно в этот мир. Григорий вкладывал в твою голову события из мира Марка, а Пимский — из мира дюка Глебуардуса. Потому ты не мог участвовать в жизни своих двойников. И знак, оставленный Марку таким удивительным способом через роман Нины, был оставлен не только для него, но и для тебя. Поразительно поступил Григорий Цареград. Но об этом пусть расскажет тебе он сам. Пойми, Данила, мы не предопределяем шаги и решения людей. Любой человек волен поступать по своим желаниям. Общаться с мирами — ваше сокровенное желание. Но самая удивительная свобода и наша радость — когда вы, люди, творите, создаете новое. Мы ведь только открываем пути. Взяв тебя сюда, открыли тебе новый путь, ибо прежний стал тесен.
— Как всё сложно и красиво получается.
— Да, истинно так. Вернемся к Григорию и Пиму. Ты здесь еще не был, только родился. А они — уже давно живут. Время от времени посылаются в двойниковые миры с разными миссиями. Там они забывают о своей второй субстанции жизни, обретая субстанцию того мира. Они живут там обычной жизнью, но приходит пора и истинное в них проявляет себя, входит в их сознание. И вот тогда они находят Память. Такова их экзистенция, как ты бы сказал. Этим они уникальны. Где бы, в каком бы мире ни обитали, рано или поздно они входят в память того мира. Да, Данила, у всякого мира есть память, как бы мир-эхо. Некоторые люди могут ощущать его как мир-сон. Но так им только кажется. В памяти звучит и всегда будет звучать эхо мира. Память бездонна и вечна, Данила.
— Наверное, тяжело было им так жить?
— Привычно было. Ведь силы черпали они не из мира Геи, а отсюда. Впрочем, если ты помнишь, жить среди людей было им не очень весело.
— Пимский пил, а Григорий играл в карты и в супермена?
— Пожалуй, ты прав, Данила.
— А-а… Но, получается, не алкоголиком был Пимский, симулировал?
— Давай говорить о настоящем, Данила. Твоя экзистенция — в познании. И тот странный человек из мира-знания — тоже твой двойник. Мир его очень далек от всех миров Геи. Но сущность знания достигает и таких далей.
— Он погиб? Или спасся?
— Он не мог погибнуть. Из-за катастрофы в твоем мире он мог лишь утратить часть себя. Ты же воспринял это как надвигающуюся гибель. Объяснить лучше я тебе сейчас не могу. Но Дух Науки победил, и он не только не утратил, но обрел и новое знание.
— Так всё же Дух Науки победил. А как же катастрофа — земля застонала. Небо разверзлось…
— Дух победил.
— Духовная победа?
— Да нет. Ты пока слова «дух», «духовное» понимаешь превратно, скорее как иносказание. Дух — высшая субстанция, жизнь любой жизни, он и есть бытие.
— Значит, Харрон покушался на само бытие?
— Да, но он об этом не знал. Он был отмычкой, инструментом. Иная сила готовила вторжение. Есть зло, масштабы которого человек не в силах постичь. Оно воюет с духом во многих мирах. То зло, которому противостоит Солнце нашего Мира, стремится ворваться в миры Геи, пребывающие в едином законе двойниковости, законе нашего духовного Солнца. В противостояние с этим злом, вовлечен и ты, Данила.
— Что я должен делать?
— Ничего не должен. Здесь живут по своей любви, в свободе. А что можешь сделать — узнаешь от учителей, они у тебя будут.
— Двойниковые миры — что это? Я хочу понять.
— Планеты — двойники по отношению к своей звезде. У них один общий закон: кружение вокруг звезды, восприятие ее света, многое у них связано со звездой. Есть законы иного порядка, иной величины. Они проникают сквозь вселенные. Любая планета пребывает не в одном лишь законе звезды, но во множестве иных законов. И в этих законах она — двойник. Наш мир — средоточие закона, объединившего миры Геи из разных вселенных. Суть этого закона ты поймешь не скоро. А теперь следуй за мной, Данила, я покажу тебе нашу землю.
После экскурсии Данила вновь встречает Цареграда и Пимского.
— Не заблуждайся, Данила, там я был именно алкоголиком, — улыбается Пим.
— А у меня стать алкоголиком не получилось, — сообщает Григорий.
— Интересно, какие здесь звезды? — спрашивает Данила, глядя вверх.
— Смотря откуда смотреть. Отсюда их никогда не видно.
— Даже ночью?
— Ночи здесь не бывает, — объясняет Пимский. — Только когда просыпается ностальгия по Гее, тогда наступают сумерки. Не забывай, то, что здесь видишь, — сплошь твое состояние.
— А как же звезды?
— Пошли, — Григорий тянет Данилу за руку, и они уже стоят у подножия изумрудной горы.
Гора бархатно-изумрудными склонами устремляется в небесную синеву. Блики света ослепительно вспыхивают на гранях кристаллических выступов. Выступы огромны, каждый с добрую земную гору.
— С ее вершины видны звезды, потому что гора общается с космосом. Но ты так высоко подняться не сможешь, а мы тебя мучить не станем. Поднимемся до половины, — предлагает Пимский.
Данила пожимает плечами, ничего он не поймет с этими двумя — то ли шутят, то ли нет.
Но на склоне горы он забывает свое недоумение. Здесь совсем иное состояние. Кажется, что грудь большая-пребольшая, что внизу само небо, а вдали на горизонте неведомые земли, много земель — самые разные оттенки; есть темные сиреневые пятна, и в них загадочно мерцают россыпями огоньки — они словно видят его, что-то говорят ему, и он как будто слышит их голос; есть золотистые с розоватым отливом; есть пятна будто рассветного зарева — наверное, в тех землях восходит солнце.
Да, выше уже не подняться. Данила подпрыгнул — его словно мяч для пинг-понга толкнуло вниз.
— Э-э, не так резво, приятель, — подает голос Пимский. — Незачем опыты ставить. Ты здесь чем выше, тем тяжелее.
— Зато легко говорится о великом! — говорит Григорий. — А теперь к делу. Спрашивай, задавай вопросы.
— Я с солнцем разговаривал… Это и было Солнце Мира?
— Голос Его, а видел состояние общения, вашего единения.
— Мне кажется, Григорий, у Данилы есть такой вопрос: как же это ты, дорогой Григорий, мог обратиться через роман Нины к Даниле, если ты в нем, в Голубцове, еще не пробудил память о двойниках?
— Согласен, есть такая логическая проблема. Видишь ли, Данила, я как-то должен был соединиться с тобой, затем соединить тебя со стихией памяти двойниковых миров…
— Выражение «стихия памяти» — это жаргонизм, — вставляет Пимский.
— Ничего, мне нравится. Роман был нужен, чтобы Марк сам соединился со стихией памяти — вы с ним, в общем-то, далеки от нее. Странный роман, правда? Все мои фразы, записанные Ниной, соединяли Марка с памятью. Главное было, чтобы он меня искал и не забыл. И не поверил в то, что меня никогда не было. Как только он соединился со стихией памяти, я смог добраться и до тебя. Помнишь, каково оно было поначалу — попадать в память других миров? Извини, я не мог инициировать эти первые контакты в подходящее время — плохо видел твой мир. А когда и ты глазами Марка прочитал роман Нины, вот тогда общение пошло. Видишь ли, мне нужно было исчезнуть не только из мира, но и из его стихии памяти, иначе нас всех подстерегала большая беда. Исчезнуть было в моих силах. Заметим, что уходя из памяти мира, я уходил, разумеется, из памяти всех его обитателей. С другой стороны, для того, чтобы добраться до тебя, мне надо было, чтоб Марк хорошо меня помнил. Я мог некоторое время удерживать свой образ в его памяти. Но рано или поздно и он или поверил бы, что меня не было, или повредился бы в рассудке. Роман-напоминание, — Григорий широко-широко улыбнулся и испустил длинный жемчужно-розовый флюид довольства, — моя собственная придумка, с его помощью нам удалось обмануть стихию памяти!
— Раз так… А как же ты ей помог его написать?
— Сама она писала. Иначе нельзя, должно было получиться самостоятельное произведение, без моей помощи, мою помощь материя тоже забыла бы. Я просто общался с ней. Нина хоть и… ну ты понимаешь, какой человек, но через нее мне помогало Солнце той Геи.
— Вот, Данила, всегда это так. В каждом мире нам помогает его Солнце. В твоем — Дух Науки, этот помощник был, как понимаешь, не вполне овеществлен.
— Наведенное галлюцинаторное воздействие? — старается понять на свой лад Голубцов.
— Не гадай. Просто духовная субстанция.
— Переменим, однако, тему, — предлагает Григорий.
— Что за зло такое, о котором говорил гиперборей Румворис? — спрашивает Данила.
— Мы, двойники, рождены, чтобы связывать миры, разные вселенные, чтобы существа из разных вселенных смогли общаться…
— Когда дорастут до этого сами, — уточняет Пимский.
— Но зло желает завладеть всем законом двойниковости, стать хозяином над мирами, оставить наш мир-звезду в одиночестве. Грубо говоря, оно желает выхватить из вселенных миры Геи — вся жизнь из них уйдет, — и создать свою антивселенную.
— Ты, Данила, как раз родился в канун последней битвы. Скоро произойдет решающий бой. Мастер Ри уже стоит в предопределенном месте, и Воин Солнца готов.
— Кто?
— Воин Солнца. Из нас, двойников, самый необычный — Мастер Ри. В нем нет субстанции жизни его Геи.
— Поэтому нет судьбы и, как говорил странник, его имя не записано в Книге Судеб.
— Да-с. А есть Воин Солнца и его субстанция жизни. Что это за человек — не знаем и мы.
— Я предполагаю, что он — гиперборей, — говорит Григорий.
— Не думаю. Наверное, человек, но достигший такой силы духа, что мог бы жить и среди гипербореев.
— Как бы то ни было, а он послан на ту планету, где гипербореи предусмотрели место последней битвы, где злу предоставлена возможность выйти в своем настоящем обличье и через «человека без судьбы» войти во все двойниковые миры. В своей самонадеянности оно, конечно же, не преминет этим воспользоваться.
— А Мастер Ри? По-моему, без субстанции жизни своего мира он и жить не сможет? — спрашивает Данила.
— Воин Солнца настолько высок духом, что может непосредственно общаться с Солнцем Геи. Он передал Солнцу часть своей субстанции жизни — из нее и родился Мастер Ри. Большего даже мы понять не можем. И я вижу, что ты не понимаешь даже этого.
— Получается, что катанабуси — приманка для зла?
— Весь его путь — его свободный выбор.
— А если бы он выбрал другое?
— Мастер Ри? Никогда.
— Ты ведь тоже не сбежал от трансмутации, — улыбается Григорий, — и от Беларусси с ее грибочками-ягодками.
— И что будет теперь?
— Как предрешено гипербореями. Имеется три исхода. Победа Солнца Мира, победа зла и затяжное противостояние.
— Значит, зло всё же может победить?
— Оно уже почти победило.
— Но на самом деле победить оно не сможет, не для того задумывалась битва, — Григорий более оптимистичен.
— Я скажу иначе, — продолжает мысль Пимский. — Оно временно ликует. Ибо у Мастера Ри нет выхода. Любое его действие или, как говорят юристы, бездействие — уже выбор. А всякий выбор означает, как написано в манускрипте Верных гипербореев, «отражение неживого в живом», то бишь зло вкладывает свою судьбу в Мастера Ри. А свою судьбу оно задумало давно и масштабно.
— Тогда я тоже не вижу выхода, — говорит Данила.
— И мы не видим. Не доросли до таких глубин понимания.
— Но я предчувствую нашу победу, — излучает энергичный оптимизм Григорий. Данила даже видит хлещущие вокруг него аквамариновые струи оптимизма.
— На самом деле нам страшно. Нет в нас закалки Воина Солнца.
Наступает тишина. Что-то прекрасное, зовущее привлекает внимание Данилы. Он оборачивается к горе. Гора поет.
— Тихо. Сейчас лучше помолчать, — шепчет Григорий.
Мощная симфония, фонтан тончайшей гармонии ударяет из всех кристаллов горы. Глубинный, кажется, проникающий все мыслимые дали звук исходит откуда-то из ее недр. Он захватывает всего Данилу, заставляет вибрировать каждую клеточку тела, каждую струну души. И воцаряется одно великое прекрасное чувство.
Песня горы замолкает так же внезапно, как и возникла. Легко, светло на душе. Данила вытирает проступившие слезы.
— Да, Данила. Она нас слышит, и поэтому решила успокоить.
— Ее зовут гора Прохладна, — сообщает Пимский. — Я хотел написать про нее сказку — ты же читал мои сказки, — но понял, что сказка окажется бледной на фоне образа Прохладны.
— Пора нам спускаться, — предлагает Григорий. — Пойдем к океану, к тому, что ты видел в обмороке, в лесу.
Они стоят на берегу океана, на розовом песке.
— Последнее, Данила, о чем мы можем сейчас тебе рассказать, — это темные двойники. Их запускает в миры зло, как свои щупальца. Все они двойники друг друга.
— Но при этом они люди, души у них есть, пусть испорченные этим злом.
— Они разные. Каждый настроен на какую-то стихию нашего мира. Это потому, что каждый из нас уникален, сын своей стихии. Вот мы — дети стихии памяти.
— Да не стихии, а мира памяти, — перебивает Пимский.
— Поэтому Символист Василий, также настроенный на стихию памяти, общающийся с ней, искал Пимского, — продолжает объяснение Григорий. — Мир памяти он называет «тело сна». Не важно. Им владело страстное, им самим неосознаваемое желание — поработить Пимского, сделать так, чтобы он отвернулся от своей настоящей жизни, от общения с иными вселенными, а еще лучше — чтобы обратился к самому злу. Когда мы в мирах Геи, то весьма зависимы от общей человеческой атмосферы, от нравов, от всех этих мерзких психологических комплексов.
— Я бы сказал — психиатрических, — уточняет Пимский.
— Изволь. Тебя, Данила, можно было поймать на телесных удовольствиях. Воля мужская, сам понимаешь, небеспредельна.
— Понял. Александра Петровна, ведьма.
— Истинно так. Если бы не Тать, измочаливший тебя, — она б тебя так захомутала, пальцем без ее напутствия не шелохнул. Я бы уже помочь не смог.
— М-да. Тогда такой вопрос — почему тебя так скоропостижно забрали из твоего мира? — спрашивает Данила. Он чувствует некую подоплеку событий. «Я чуть было не попался в лапы темного двойника, да зло со злом пересеклось. А у него, наверное… Его, может быть, из-под носа выдернули».
— Потому что, пришел срок. Я свою миссию исполнил. Оставаться дальше было не только небезопасно, но и просто губительно для нас всех.
— Это надо разъяснить молодому человеку подробнее, — вновь перебивает Пимский. — Мне лично воевать с Символистом не хотелось. Не скрою, я не сразу понял, кто он. Земное сознание почти подчинилось ему. И если бы не Веров… Да, только услышав Заклятие горы из «Леса зачарованного», я наконец-то установил прямую связь с Григорием, с ним, — Пимский кивает на двойника. — Да, так вот. Совместно исследуя мир памяти, мы открыли неприятные подробности, которые нас изрядно взволновали. Символист Василий, тот настроен лишь на двойников, близких к миру памяти. Да и не Символист он. В мире Григория просто есть такой эссеист, к нашему делу никакого отношения не имеет. Но вот откуда он взял, что он не один такой, а лишь часть единого существа? Считая мир памяти миром сна, он принимал память о других темных двойниках за воплощения себя в других временах своего мира. И установил чуть ли не прямой контакт уже не с памятью, а с самим темным двойником, который действует в мире Марка. И даже более — принял того за единое Я всех темных двойников, настолько тот двойник нехорош и силен. Силен — не то слово. Это самый страшный из известных мне темных двойников. Он воспринимает не одну лишь стихию памяти, но через нее научился видеть любые другие стихии. Он не только меня мог поймать, но может добраться и до твоего двойника, Данила, и до Кирилла Белозёрова. Он способен даже убивать, он мнит себя не менее чем великим воином высшей силы, воином демиурга мира, естественно, безгранично жестокого и беспощадного. Конечно же, такового демиурга в природе не существует — зло демиургом быть не может, оно бесплодно. Так что мне спешно пришлось возвращаться сюда и, не побоюсь этой цветастости, самое память о себе выжечь, чтобы он вас всех через мое присутствие не обнаружил, ведь он стал бы искать двойников среди тех, кто рядом со мной. Впрочем, он и сейчас ищет.
— Надо ведь немедленно ему помешать! Вы же можете многое!
— Мы только люди, да еще такие непрактичные.
— Чем мы можем помочь им через стихию памяти? Она всего лишь память. А здесь требуется решительное вмешательство.
— Ну хотя бы узнать, кто он, как выглядит, чтобы Марк знал в лицо; где живет?
— Не можем мы. Я наблюдаю за ним в мире памяти. Но если не видел чего-то в реальности воочию, в мире памяти оно — только образ, весьма абстрактный, как это бывает с предсказаниями во сне, понимаешь? Так что как он выглядит — неизвестно. Извини, этого знать мы не можем. Потому я и называю мир памяти стихией, что образы в ней сильно зависят от того, кто на них смотрит. Смотрю я там на этого темного двойника — и вижу невыразимо тошнотворного монстра, совершенно ничем не похожего на человека. Кроме того, мне иногда кажется, он чувствует мое присутствие и нарочно подсовывает мне маски… А в мире-то он вполне человек.
— В стихии памяти он окутывает себя иллюзиями, так что попробуй его там ухвати.
— Я хочу что-то сделать, ведь как-то же можно помочь! — восклицает Данила.
— Правильно, — одобряет Григорий. — Вот когда научишься, вырастешь, тогда и поймешь, как и чем ты в силах помочь.
— А я успею?
— В каком смысле?
— В смысле времени. Учиться, наверное, долго, а там обстоятельства — темный двойник вот-вот разыщет Марка.
— Эх-ма, молодо-зелено. Захочешь — успеешь.
— Ты пойми, Голубцов, разные вселенные — разные времена! — воззвал к разуму Данилы Пим Пимский.
— Подождите, как же связаны времена вселенных?
— Есть общее время, мы, двойники, разбросанные по вселенным, создаем его из моментов нашего общения. Пока никто из двойников Мастера Ри не вступает с ним в контакт, время в его мире относительно других миров-вселенных и нашего мира-звезды замерло. Поэтому мы видим его там, где его последний раз видел Мастер, — на берегу озера у подножия черных скал Железного Грона.
— Приближаются твои учителя, Данила. А нам пора. До встречи, друг.
Оба двойника исчезают. А Данила обнаруживает себя в прекрасном напоенном солнцем саду…

Глава третья

Раннее утро. В квартире Марка Самохвалова, точнее, в квартире его родителей, звонит телефон. Сонный Марк, чертыхаясь, вываливается в коридор и хватает трубку:
— На проводе, блин!
В трубке задыхающийся голос Кирилла:
— Я узнал его! Это он, Железный Грон, это он, я узнал…
— Мастер, ты… Я б тебя послал, да боюсь, папа с мамой проснутся.
— Я подхожу, в белом городе, а смотрю — это он.
— Да кто он?!
— Грон, он — твой Григорий. Я узнал его!
— Что за чушь собачья. Кирьян, ты перегрелся. Я же учил тебя — не путай себя с двойником.
— Да при чем тут это? Я сейчас к тебе приеду.
— Ага, приедешь? — Марк растерянно чешет затылок — этот точно приедет. — Ладно, только в дверь не звони, она будет открыта.
На том конце провода — голос супруги Кирилла: «Ехать? В такую рань?..» Белозёров дает отбой.
— Да, дела, — нарочито важно сообщает себе Марк, картинно разводит руками и возвращается в комнату — снова на диван. Но вспоминает, возвращается в коридор, отпирает дверные замки, откидывает цепочки, в который раз нехорошо поминая за эти цепочки и замки мнительных «предков».
Час или около того спустя Марк Самохвалов просыпается, услышав деликатное покашливание из коридора.
— Сюда, Мастер, — негромко кличет он.
Садится на диване и пытается стряхнуть с себя недосып — тщетно. Тем временем в комнату вплывает Кирилл. Он бледен, умоляюще смотрит на Марка, впрочем, в густых сумерках выражения лица толком не разобрать.
— Включи лампу настольную, — отдает команду Марк.
Тот неуклюже шурудит по столу, и Марк решается на активные действия:
— Стой, я сам включу.
Вспыхивает свет. Марк недовольно щурится, а Кирилл озирается — все стены в спальне— кабинете увешаны картинами художников местного городского вернисажа. Впрочем, Кирилл не воспринимает сейчас живописи, абсолютно. Понаблюдав за ним, Марк сообщает:
— Это мне батя навешал. Собирает коллекцию сыну. А настоящее в зале держит, да в нычках позаныкивал. Давай садись и рассказывай по порядку.
Кирилл сбивчиво изъясняет о роковой битве, мече, черных призраках, механоидах. Марк морщится, но слушает внимательно.
— …и вот белые ворота — настежь, я вхожу, а там он, Грон, и уже меч тяну, а это Григорий! Железный Грон — он. Узнал, понимаешь, узнал.
— Тише ты. Разбушевался. Говори спокойнее. Кто узнал? Мастер Ри узнал?
— Да! То есть нет…
— Ты присядь. Как он выглядел?
Кирилл обнаруживает стул, разворачивет его от письменного стола к дивану, садится.
— Как выглядел? Ну, как? Как Григорий — худенький такой, в очках. Даже не скажешь, что Железный Грон.
Марк улыбается. Марк встает с дивана и снисходительно треплет Кирилла по плечу:
— Эх ты, идиот. Григорий отродясь очков не нашивал. Он белобрысый — а тот?
— Э-э… Ну, как ты.
— Значит, русый. Кроме того, Григорий — мастер джиу-джитсу. В весовой категории семьдесят пять кило. Значит, никак не выходит ему быть худеньким при его росте.
— Ты уверен?
— Кто как не я?
— Ты точно уверен?
— Я могу и обидеться. Моментально.
Кирилл переводит дух:
— Как гора с плеч…
— Долой. Продолжим. Итак, кто решил, что Грон — Григорий? Катанабуси?
— Да нет, откуда ему. Он же про меня не знает. Постой… Вспомнил. Точно, Марк, это не я подумал.
Марк безобразно, шепеляво присвистывает.
— Ну, ты формулируй, а я пока чай соображу, — и уже себе под нос: — Совсем запутал, пора резкость наводить.
Но Кирилл не желает собираться с мыслями и через пару минут обеспокоенным призраком возникает на кухне.
— Марк, это была чья-то мысль. Откуда-то пришла.
— Насколько я знаю, Мастер Ри чужие мысли не читает — стало быть, Железный Грон подпустить не мог.
— Да кто-то третий! Третий там был. Потому что я сейчас очень точно вспомнил, мысль была — «это знакомый», не Григорий, понимаешь, даже не мысль — образ. А через мгновение уже меня самого прошибло — да это Григорий, больше некому. Тут я от страха проснулся.
Здесь следует упомянуть — ко времени описываемой беседы Марк уже целую неделю напрямую, без посредства сна, общался с дюком Глебуардусом. И уже видел те картины из мира Данилы Голубцова, что разворачивались перед внутренним взором дюка. Описание Грона кого— то напоминало. Не Никиту ли Зонова? Ну, уж этот-то здесь ни при чем. Однако любопытно. Тимофей Горкин при чем? Не понятно.
— Ладно, сейчас хлебнем крепенького — то есть крепко хлебнем. Смотри, настоящий самурайский чай, — Марк уже наливал из термоса заварку. — Бери чашку, пошли в комнату.
В комнате Марк прилег на диван и, неспешно отхлебывая чайного напитка, надолго, минуты на две, задумался. Опять всё смешалось. Опять Кирилл всё спутал. Ох уж эта тонкая психическая организация — примерещится нелегкая, и нате вам, кушайте. Скажите мне на милость, господа двойники, при чем тут эти таинственные мысли? Чьи мысли, отвечайте мне на милость? Зачем я должен на это обращать внимание?
Кирилл, всё это время молча цедивший чай, недвижно взирая на картину «Разлив реки Вачи» с ее грязными обломками льда, словно обмылками, громоздящимися несуразными кучами, внезапно поперхнулся и кашляет. Между вспышками кашля пытается поведать что-то важное:
— Еще… вспомнил… еще.
Тут уж Марк, воспрянув духом, поднимается и звонко колотит Кирилла по спине.
— Ничего-ничего, — приговаривает он, — это помогает. Что вспомнил?
— Меч вспомнил.
— О! Это интересно. Ну и что меч?
— У Мастера Ри не такой. А на этом мече у рукояти знаки, как вспышкой — иероглифы и знак Солнца.
— Э… э… Ты это, тихонько посиди, я должен кое-что вспомнить.
Марк водворяется в любимом кресле и углубляется в общение с дюком Глебуардусом. Он сидит, закрыв глаза, странно бледный, неслышно шевелит губами — без этого дурацкого шевеления пока не выходит.
Дюк обнаруживается всё в той же библиотеке. Только что в гостевой уснул Иван Разбой — вот и чудно. Сам же дюк в напряжении — что покажет первый и решающий опыт. Должен показать, иначе дело швах…
Вторжение двойника успокаивает, то есть отвлекает — настоящее дело, а не бессмысленное ожидание и не эти идиотские мысли «что бы эдакого сделать, дабы затем хорошенько проэкзаменовать Победителя».
Дюк оставляет хождение из угла в угол и немедленно усаживается в кресло. Оба в креслах.
Кирилл сперва с испугом, затем с интересом наблюдает за Марком. Вздыхает — «и ему, видать, несладко», подразумевая этим, что несладко в первую очередь и на самом деле ему, Кириллу Белозёрову, а у остальных так, почти игра, — и отворачивается.
Наконец Марк открывает глаза.
— Ну вот, вспомнил. Значит так, Кирилл, слушай сюда. Внемли! Э-э… Ты не одинок более во вселенной! То есть вы с рыцарем не одиноки.
— Но я и Мастер Ри — одно целое.
— Опять двадцать пять. Боже мой, как ты меня достал своим Мастером Ри. Когда ты, наконец, поймешь, несчастный, что вы разные люди, разные вселенные…
— Вселенные разные, а душа — одна! — выплескивает свою сокровенную идею Кирилл прямо на голову Марка.
— Хм. Е-мое! Ну когда это кончится, когда?.. — Марк обхватил голову руками и качает ею с немалой сокрушенностью. — Как бы тебе поконкретней, — взяв себя в руки, вновь продолжает он. — Только что, у тебя на глазах, я от своего двойника, наследного дюка Глебуардуса узнал, увидел его глазами, что есть такой меч с таким клеймом, и владеет им некто Тимофей Горкин из еще одной вселенной. И скорее всего, но пока не стопроцентно, он тоже твой двойник. Не слишком ли жирно для одной души? По мне — жирновато будет.
Кирилл вскакивает со стула, принимается сновать по комнатенке — два шага к окну, два шага обратно. Он видит, что Марк никак не шутит, но расставаться с облюбованной, выстраданной идеей невмоготу. «Что же теперь, моя душа прозевала целую жизнь, этого, как его… что за нелепое имя?»
— Маркуша, это точно? У меня еще двойник есть?
— Я ж сказал — гипотетически. Впрочем, давай еще раз пообщаюсь. Ты посиди, я мигом.
Вновь всё повторяется — кресло, закрытые очи, бестолковое шевеление губ. Кирилл останавливается у окна и смотрит во двор, на небо, на занимающуюся мартовскую зарю.
Столь лихой способ общения стал возможен благодаря немалым усилиям, изрядным трудам Данилы Голубцова. В мире гипербореев уже прошло довольно времени, он успел повзрослеть. И теперь осуществлял тщательно продуманное — надо было во что бы то ни стало соединить миры, соединить постоянной, надежной связью. Ну а затем, затем они с Пимскими что-нибудь придумают более действенное. Но сперва — живая связь с Глебуардусом.
Так и получилось — Данила впервые нащупал Глебуардуса прямо в кабинете Кэннона Загорски. И не сдержался — хлынул на него своими жизненными эпизодами. А в следующий раз, «поймав» Глебуардуса в библиотеке посреди тягостных раздумий, утопил того в драме своей жизни. Действовал нерасчетливо, в избытке молодого энтузиазма, но дюка повредить психически, по счастию, оказалось невозможно.
До этого знаменательного момента дюк общался мысленно не с самим Голубцовым, а с его воспоминаниями, будто листал страницы. Что ж, дюк собрался с духом и мысленно воззвал к Даниле, хоть и предполагал, что тот с неизбежностью погиб в Беларусси. Он ведь не знал, что тот пребывает в землях Солнца Мира и оттуда посылает ему образы о своей земной жизни.
Ответ пришел не сразу. Даже как-то смутно прозвучало, будто шепот ветра или шум океана. А что прозвучало — не разобрать.
Глебуардус понял — дело не безнадежно. «Стало быть, что? Была не была» — и он подробно представил себе, что это он — Данила Голубцов, пускай даже на горящей броне, и…
— Осторожно, не так резво, наследный принц, — раздался знакомый голос.
— Пимский, скаундрелл, ты? — оторопел дюк.
— Да-да, я.
— Где? Ничегошеньки не вижу.
— Здравствуй, дружище, — послышался иной голос, тоже знакомый, но чей?
— Кто, кто это?
— Разумеется, я, Данила. Наконец ты достучался до нас. Видимо, что-то очень срочное? Хотя твои антиизмерители — что может быть срочнее?
— Марк чает дознаться, требует — кто таков Тимофей Горкин, чей двойник?
— О! Вот до чего дошло. Как-то я потерял Марка из виду. Оставил его, когда он спать ложился. Теперь вижу — зря оставил.
— Всех нас видишь? Где ты?
— В ином мире, в мире гипербореев. Не вышло меня взрывной волной раскрошить. А здесь поразительные возможности. С тобой могу беседовать напрямую, отныне. Знаешь, это великолепное чувство. Впрочем, как понимаю, меня ты только слышишь. Я же тебя отлично вижу и слышу. Итак, о деле. Тимофей Горкин однозначно двойник Кирилла, он же двойник Мастера Ри. Однако как-то не проявил свою двойниковость.
— Спасибо, Данила, поспешу сообщить Марку.
— Погоди. А как он вышел на Тимофея?
— Не знаю. У него спешный разговор с Кириллом. О чем — доложу после.
— Надо бы сейчас.
— Сейчас ему не до этого, впрочем, попытаюсь выяснить.
— Да, выяснить необходимо, — говорит Даниле Пим Пимский, — давай-ка мы сами узнаем, через память.
На глазах Данилы Григорий оказывается в мареве каких-то текучих образов, как в большом прозрачном облаке, там такое плотное движение, что ничего не разобрать; облако вместе с Григорием исчезает, а затем Григорий возникает вновь, уже без облака, и сообщает:
— Всё, нам всё известно, — и пересказывает Даниле события.
Вновь дает о себе знать дюк:
— Данила, нынче же поговорить не получится. Марк уже собирается на работу.
— Знаешь, дюк, мы тут уже разобрались.
Разобрались так разобрались. Дюк вспоминает что у него в гостях спит Иван Разбой. «Надо бы проведать».
А в мире гипербореев:
— Так, дело серьезное, — говорит Данила, — этого мы не знали — Мастер Ри уже перед самим Гроном. Цепь контактов миров дошла до роковой черты. И там появляется третий? Тимофей? Честно скажу — я ничего не понимаю. Если на самом деле Кирилл почувствовал его присутствие, значит, Тим проявил свою двойниковость в самый решающий момент. Но что он там сделал, откуда там табгачский меч?
— Да, — согласен Пимский, — после того как — будем говорить без экивоков, — Тимофей сравнил Грона со своим знакомым, а именно, как я уяснил, с Никитой Зоновым, он блеснул табгачским клинком, и после этого — но я не уверен вполне, что после, — Мастер Ри раздумал рубить Грона. Скорее всего, оттого раздумал, что вмешался Тимофей.
Григория немедленно осеняет:
— Тимофей и раздумал! Если бы раздумал Мастер Ри, то этим бы сделал выбор.
— И этим бы всё закончилось для всех нас.
Вернемся в комнату Марка Авторитетнейшего. Он тяжело дышит, хочет подняться из кресла, да ноги не держат. Каждый нерв тела мелко и неприятно вибрирует. Паршиво, но хорошо. Такого от себя, положа руку на сердце, Марк не ожидал. Вот сейчас оклемается и таким молодцем воспарит — орлом, птицей фениксом. Богатырем всея… «Ну, так круто забирать не будем».
— Вот, Кирилл. Видишь, как хорошо, что дожал я тебя всё же! А то говорил, мол, признал Григория и проснулся. Ан нет, помнишь. Всё помнишь. Так, значит, была фраза — «нет, убивать нельзя». Вот через нее Тимофей и проявился, двойничок твой. Будем полагать — он и удержал меч твой буйный, Мастер Ри.
— Знаешь, Маркыч, теперь и я вижу — я не Мастер Ри.
— Поздравляю. Ради этого стоило седьмым потом исходить. Пойду приму душ. А ты, будь добр, подогрей чайник — попьем с бутербродами и айда в институт, пока родители не проснулись. Что-то у меня не возникает желания смотреть им в глаза. Здесь, понимаешь, вселенные беседуют, а они… бытовуха.
Данила смотрит на Пимского и Цареграда:
— Что ж, ребята, мужики, пришло время. Мы об этом столько говорили — и вот оно, при дверях. Я не стал огорчать наших друзей. Глебуардусу пока достаточно антиизмерителей. Марк еще не готов, слаб духом — нарциссирует, собой любуется. Что скажете? Что гипербореи?
— Думаю, пора нам к ним, — говорит Григорий. — Думаю, они нас уже ждут.
Марк Самохвалов и Кирилл идут по сумрачным улицам. На востоке медленно набирает силу долгий неспешный рассвет. В небе набросаны большие тяжелые тучи. И пахнет весной — ожившей землей; это ветер несет аромат природы обновления из далекой атлантики, из сумрачных и мшистых лесов западной скандинавии.
Марка всегда пьянил этот воздух, а сейчас, и без того пьяный от неожиданно случившегося разговора миров, он готов лететь как минимум со скоростью ветра — взлететь и умчаться на восход, оставив позади тучи и атмосферные фронты.
Кирилл тоже на грани опьянения, и его берет терпкий аромат весны. Ветер — его всегдашний друг, Кирилл то и дело поворачивается к нему лицом, сбивая шаг, вынуждая Марка резко прерывать свой стремительный полет.
Наконец Самохвалов не выдерживает и, дабы отвлечься от эйфористических настроений, заводит английскую беседу о погоде:
— Да, совсем весна. Пока солнце не вышло, кажется — милый город.
Кирилл не отвечает. Он скользит взглядом по грязным нагромождениям снега на газонах и обочинах; под ногами хрустят наслоения крупнокалиберного песка, скопившегося за зиму в силу частых перемен погоды.
— Бьюсь об заклад — завтра же навалит по уши снегу, послезавтра всё растает в кашу, а ночью ударит хороший мороз и настанет Антарктида, — Марк продолжает английскую беседу.
— А затем прилетят грачи.
— Да? Ну что ж, мы им в этом препятствий чинить не станем.
Когда впереди обозначается корпус института, Марк сообщает:
— Вот. Сейчас придем, чай поставим, а я тем временем расскажу свою беседу с дюком, тебе будет небезынтересно. Ты вспомнишь, что написано в манускрипте Верных гипербореев, это нам поможет прояснить ситуацию. Так что такие, брат, дела.
Кирилл вспоминает Мастера Ри, Грона, ему снова становится тоскливо, разговаривать снова не хочется.
В лаборатории же, при виде кислой физиономии тоскующего Кирилла, Самохвалов вопрошает:
— Спирту хочешь?
Кирилл неопределенно пожимает плечами и отворачивается; включает компьютер, затем паяльник.
— Тогда я тебе, мил человек, вот что скажу, — Марк делает значительную паузу, во время которой раскуривает сигарету.
Пропитанная весенней сыростью сигарета не сразу поддается. Это приятно удивляет Самохвалова — он сосредоточенно сопит, достигает своего и продолжает:
— Понимаешь ли, великие мысли во все века не принимались. Непонятыми остались Леонардо, Коперник; Галилео пришлось оправдываться за свои открытия. Вот говорят, сейчас иные времена — обнаружься Леонардо или Джордано Бруно, то вмиг бы подхватили их на руки, затискали в объятиях, оглушили овациями. Куда там! Та же серая враждебная масса, и мелькают в ней, — Марк загибает пальцы, — люди в погонах, люди в белых халатах, люди с корочками академиков всяческих наук — сплошь непроходимо дремучий лес. А так вышел бы и сказал — люди! человеки, окститесь! Нет… Не поверят, не поймут. Не оценят. Хотя, вру, оценят. На костер, правда, с почетным караулом не возведут, но палата номер шесть обеспечена. А зря. Им же хуже.
— Эхе-хе…
— М-да? Вот то-то же.
— Не помню я, что в том манускрипте.
— Как не помнишь? Ты мне это брось, надо — вспомнишь.
— Не помню. И гиперборейского не знаю. Мастер Ри со слуха — что ему странник пересказал. Не понял я, о чем речь была, только ощущение осталось странное. Очень странное.
— У тебя всё очень странное, одни непроходимые ощущения. Сколько можно, пора бы человеком стать.
— А ты сам посуди — с одной стороны, что-то светлое и красивое, а с другой — полная задница.
— Ну и что в той заднице наблюдается? — Марк с чувством выпускает под потолок крепкую струю дыма. — Есть ли свет в конце данного тоннеля?
— Не пойму. Надо что-то выбирать, а выбирать нечего. А выбирать надо.
— Надо, но нельзя, хочется, да не можется, кажется, но не крестимся — ничего себе информация. Ну что ж, потом это дело разъясним. Ладно, слушай, что я сегодня выяснил, Кирилл, — Григорий обнаружился!
— Я так и знал…

Глава четвертая

Иван Разбой просыпается так же внезапно, как и заснул.
Он лежит неподвижно, с открытыми глазами. Конечно, это был всего лишь сон. Но ощущение… Такого от снов не бывает. Словно высунул голову в окно поезда, или нет, лучше тихого дома — а там полярная ночь, температура минус шестьдесят пять и ураганный ветер в потемках. Хотя с поездом изящней — поезд мчит на всех парах, высовываешь голову в окно, а ветра нет.
Дверь открывается, входит дюк.
— Проснулся?
— Угу.
— Что ж, видал меня во сне?
— Нет, дюк, не видал. — Иван морщится и, не поднимаясь, перекладывает ноги одна на другую.
— Что? Вот незадача. Я рассчитывал на тебя. Ну что ж, пойдем отобедаем. Ты ведь, признайся, желал бы видеть Катрин? Она мельком вспоминала о тебе. Кстати, и поздравишь, она выходит замуж.
— Замуж, вот как? За кого же? — Иван мигом покидает ложе, заправляется, ищет ботинки.
— За князя.
— Впрочем, я так и полагал. Рад за нее.
Глебуардус смеется.
— Не огорчайся, брат. Она всё так же считает тебя гениальным художником, и женитьба переменить ее взгляды никак не сможет. Пожалуй, теперь она станет приглашать тебя, а если заведет салон, так и вовсе. Оделся? Идем.
Иван Разбой делает движение вслед, но вдруг хватает того за рукав.
— Постойте, дюк. Погоди обедать.
— Пустое, Ваня, идем.
— Да нет же, я о сне. Я в самом деле видел сон. Ты был прав, это не сон, это такое… Гадость это, вот что.
Глебуардус берет Ивана Разбоя за плечи и с чувством встряхивает.
— Что ж ты молчишь?
— Гадкое оно. Знаешь, будто решил подсмотреть за девками в бане, прильнул к щелочке — глядь, а ты-то сам, оказывается, в этой бане, и в тебя чуть ли пальцем не тычут. Правда, они меня не видели, но говорили прямо как через голову.
— Кто? Не девки же, как понимаю?
— Один назывался Гений У, это как раз тот, который на киносъемке насчет Верова подходил, а второй — Символист Василий.
— Любопытно. Весьма любопытно.
— Еще любопытнее, дюк, что они беседовали о Пимском!
— Вовсе любопытно. Знаешь, Иван, пройдем-ка в кабинет, надо бы всё как следует сопоставить, здесь необходима основательная инвестигация.
В кабинете дюк учинил Ивану Разбою форменный допрос, нисколько того не щадя, пока не убедился наверняка, что сон Победителя есть не что иное, как именно незримое присутствие в реальном месте и в реальное время, а персонажи сна — реальные живые люди.
По словам Победителя, дело происходило в неких убогих меблированных комнатах, где, видимо, обитал этот самый Символист Василий. И день, судя по погоде за окном, был сегодняшний. Редко когда случается в ноябре такой ясный солнечный день. Символист устроил Гению У, судя по всем признакам, начальственный разнос: кричал, потрясал кулаками у того перед физиономией, исходил желчью и требовал лишь одного-единственного — хоть из-под земли, хоть у черта из-за пазухи, но сыскать ему, Символисту Василию, вот уже месяц как куда-то подевавшегося друга, приват-доцента Пимского. Выходило даже — близкого друга. Разбой уловил из контекста, что Гений У — частный детектив или что-то навроде. Кто таков сам Символист Василий — Иван не уяснил.
Гений У оправдывался, мол, исчерпал все возможности сыска, следов, мол, никаких, «да и вообще, Василий, чего ты хочешь, этим делом всерьез занимается жандармерия». Тут Символист Василий стушевался, как-то обмяк и заплакал. Бил себя кулаком в грудь, норовил броситься на грудь гения угрозыска, причитал, мол, без Пимского ему всё одно не жить. Не зная, чем успокоить Символиста, Гений У сказал: «Поэтому до приятелей Пимского не доберешься — их филеры пасут, денно и нощно».
Здесь Иван запнулся и недоуменно спросил:
— Погоди, дюк, это что же — они и за мной следят?
— Судя по твоему рассказу — да. Но теперь-то ты понимаешь, что и мы за ними тоже следить можем?
— Как?
— Определенно, можем. Так что сколь гадостно, сколь дисгастно тебе ни было, а придется спать.
Этот важный разговор прерывается неожиданным образом. Дюку приносят пакет от полковника Загорски. Дюк немедленно, на глазах Победителя, ломает печать и, ознакомившись, произносит:
— Вот оно как, Ваня, не судьба нам сегодня вместе отобедать. Зван на важную встречу. Но тебя я не отпускаю. Оставайся, отобедай в обществе Катрин, я распоряжусь. И изволь меня дождаться, даже если случится задержаться до ужина.
Глебуардус разглядывает печать на конверте. Печать примечательная — не гербовая, а срочной курьерской почты: скрещенные рожки́ на колесах. Дюк прячет письмо в карман пиджака и, кивнув, выходит.
У ворот особняка дюка поджидает личный экипаж полковника. На козлах восседает слуга, он же кучер — чистокровный кельт, выписанный из Англикании по рекомендации.
Полковник, улыбаясь вполне деловой улыбкой, сообщает, что они отправляются в гости к одной «очень важной в нашей организации персоне».
— Вполне приватная беседа, за обедом, знаете ли, в семейном кругу. Приглашены вы и еще две особы, также играющие не последнюю скрипку, переданный вам пакет — от них.
Экипаж катит по набережной Кляузы. Могучая река неторопливо, с полным равнодушием несет свои непроницаемо свинцовые воды; в мелких волнах, как в жидком металле, переливаются ртутные отблески заката.
Закат скоротечен, и уже в сумерках экипаж, покружив в узких проулках Городничей окраины, где обитает преимущественно чиновничье сословие средней руки, останавливается у ворот двухэтажного деревянного дома. Небольшой палисадничек источает горьковатый запах жухлой листвы. Тянет дымом самовара, из-за заборов спорадически лают собаки.
— Итак, князь, мы на месте.
Полковник выбирается из экипажа, стучит в калитку условным стуком. Калитка отворяется и на улицу выходит сторож — темный человек непонятного возраста, одетый в обычную шинель, какие обыкновенно носят мелкие чиновники. К свету, падающему от фонаря на экипаже, держится всё как-то боком, лица не разглядеть, не уловить взгляд. Произносит лишь: «Проходите», — и отступает в сторону.
Дюк вопросительно смотрит на полковника. Тот качает головой, на его лице появляется странная гримаса:
— Нет, дюк, меня, в отличие от вас, не приглашали.
Глебуардус пожимает плечами и проходит во двор. Вослед слышит:
— Я вас буду ожидать.
Во дворе обнаруживается сад, в нем маленькая беседка, в глубине сада — сторожка, видимо, обитаемая: ветер порывами доносит запах сжигаемых березовых поленьев; рядом с домом — останки цветника. На крыльце пыхтит углем самовар, которым, очевидно, и занимается сторож.
Сторож кивает на дверь дома и снова берется за сапог.
Глебуардусу всё это не нравится. Всё вызывает какое-то весьма определенное ощущение. Но не вспоминается, с чем именно, с каким событием оно связано.
Что ж, Глебуардус входит. Полутемная прихожая, керосиновая лампа на низком столике, каких обычно в прихожих не держат, разве что в вестибюле какой-нибудь канцелярии. Дюк снимает плащ и вешает на вешалку. Никаких иных предметов на вешалке не обнаруживается — ни шляпы, ни пальто. «Вероятно, я первый. Но странно, сами хозяева где раздеваются?»
Открывает дверь и попадает в коридор, освещенный двумя газовыми рожками. И сталкивается с женщиной средних лет. Она кивает, вполне безучастно, будто не званый гость перед ней, а давно примелькавшийся знакомый, и, разминувшись с дюком, скрывается в прихожей. Оттуда осведомляется у сторожа, готов ли самовар.
Дюк, не зная куда проходить, в какую дверь, слушает, что она говорит. Странная интонация, слишком слащаво.
Хозяйка возвращается в коридор и, предупреждая реплику дюка, всё так же слащаво растягивая гласные, произносит:
— Ваше сиятельство, проходите по коридору, там у нас лестница, вы поднимайтесь, там у нас наверху зала. А я должна заниматься своими делами.
Маршевая лестница на второй этаж ведет прямо в залу. Дверей нет, и сидящий в зале видит сперва макушку поднимающегося, затем плечи и так далее.
В зале трое. Они восседают за круглым обеденным столом, видимо, только что отобедали и ожидают чаю. При виде дюка один из них, человек с кротким выражением лица, одушевленно произносит:
— Ба! Вот и наш сокол прилетел.
И снова делает кроткое лицо.
— Вы как раз к чаю подоспели, князь, — добавляет другой, человек с черной внушительной бородой. И представляется: — Профессор философии и натуральной психологии местного столичного университета Генрих Гектор.
— Да вы присаживайтесь, — продолжает кроткий. — Что ж, представлюсь и я, в свой черед. Мелкий чиновник, подвизаюсь в департаменте водных сообщений, интендант портовых складов Учитель Варлаам, имею честь быть хозяином этого дома.
И улыбается мило. В улыбке какая-то насмешливость.
Третий гость пока молчит, и его представляет хозяин:
— Купец Гербовой гильдии Флорентин Кормящий.
— Да-с, — отзывается Кормящий, — поставляем провиант доблестной русской армии. А кроме того, особо деликатесные продукты для императорского дома.
«Хороши заговорщики, оставили без обеда. Но по крайней мере, чаю?»
— Извольте, князь, сейчас будем чаевать, — радушествует кроткий хозяин, — поговорим о том о сем, пофилософствуем. Да я вам и деток собственных покажу. Сейчас позову.
Хозяин поднимает с бюро колокольчик и троекратно звякает.
Невероятно скоро на лестнице раздается топот ног, и в залу вбегают два мальчика, лет десяти— двенадцати, в аккуратных матросских костюмчиках. Они подбегают к папочке и даже лезут обнимать его.
— Ну будет, — кроткий отец ставит их рядом и, повернув к дюку, сообщает: — Это Бутуз Смышленый, а вот это у нас очень серьезный молодой человек — Угрюмый Пьер. Так, Пьер? Ты у нас угрюмый-преугрюмый?
Пьер громко прыскает в ладошку. Вслед за ним прыскает и Бутуз.
— Ну ступайте, дети. Играйте. Уроки сделали?
Оба мальчугана согласно кивают и поспешно удаляются. Как видно, для них аудиенция этим исчерпывается. Хозяин провожает их довольным взглядом и вновь улыбается.
— Что же самовар?
И звякает два раза. Очень быстро на лестнице появляется уже знакомая дюку женщина. В руках держит самовар. К слову сказать, всё прочее необходимое для настоящего чаепития уже на столе.
— Знакомьтесь и с моей супругою, князь. Анна.
Анна даже не взглянула при этом на дюка, а ведь дюк уже было привстал. Она бережно водружает самовар и, не глядя на собравшихся, уходит.
Заметив движение гостя, хозяин благодушно поясняет:
— Видите ли, мы живем несколько замкнуто, оттого на ней сказывается недостаток общения, увы.
Итак, принялись за чай: профессор Генрих Гектор аккуратно подкладывает под бороду салфетку — движения точные, законченные и ничего лишнего; Флорентин Кормящий в лучших традициях русского купечества, кладет в рот сахарный кусок, шумно хлебает из блюдца; а хозяин ждет, когда в его чашке остынет, и откровенно скучает.
Совершенно неожиданно Кормящий отрывается от блюдца, столь же неожиданно отрыгивает и, отирая платком пот с лица, произносит:
— Жара… Скажите, князь, а верите ли вы в бога?
Дюк, который чая покуда не касался, поворачивается к Флорентину и спокойно на того смотрит.
Флорентин же улыбается широко и откровенно сообщает:
— А я вот, знаете ли, совершенно не верю. Дело, оборот — это да, это я понимаю. А все эти небесные кудеса… — Купец мощно втягивает с блюдца чай.
— Вы забыли семью! — кротко вставляет хозяин.
— Это главное! Семья — основа всякого предприятия, — быстро поправляется купец, будто сам только собирался ввернуть, да вот шустрый хозяин опередил: мелкий чиновник юрок и, как правило, языкаст.
Вставляет свое слово и профессор философии, а также натуральной психологии:
— Бог есть сублимация стремления людей жить бесконечно долго безо всяких хлопот.
Разговор никак не складывался в желательном для дюка направлении. Речь-то, по мысли Глебуардуса, должна была вестись об организации; господам за столом, по крайней мере, следовало обозначить свою степень причастности к оной. Но, видимо, у них имелись иные соображения на этот счет. Более того, помимо самой беседы, помимо всех произносимых слов, в комнате происходило что-то еще.
Дюк понял, что с самого начала чаепития он ощущает флюиды, если это так можно назвать, исходящие не то от лиц этих, не то срывающиеся вместе со словами с языков. И действительно, флюиды эти уже физически ощутимо буравят мозг, уже мучение в груди, теснота и жжение. И началось это, когда купец блюдце отставил.
— Господа, на этот счет вы, само собою, заблуждаетесь, — произносит Глебуардус. — Предлагаю оставить эту тему. К делу, господа.
— К делу, так к делу, — говорит хозяин и надолго замолкает. Все трое молчат, и никакого дела. Пьют чай. Через несколько минут, опростав очередное блюдце, Флорентин вновь сообщает:
— А вот вам явная чушь в Священном Писании. Ацтекские перья так и торчат оттуда. Второзаконие, пожалуйте-с. Деспот, навроде ацтекского Тескатлипока, навязывает под угрозой всеистребления законы. И какие! Жесточайшие. Чуть что — смерть, вывести из города и забросать камнями. Все прочие народы подлежат истреблению, оставляются только женщины и дети.
«Высокоученый купец, однако. По совести говоря, этим троим следует немедленно свернуть шеи, на месте».
Моментально, словно в ответ на мысль дюка, трое наносят удар.
В электрической люстре гаснут лампы, наверное, упало напряжение на станции. В полумраке, в подсвечнике, стоящем на бюро, вспыхивают с треском, словно фосфорные спички, свечи. В их свете дюк замечает, что на столе уже нет самовара и чайного прибора. Лежит большая, тяжелая книга в серебряном окладе. И открыта она на книге Второзакония. Текст отпечатан алой краской, глубокого карминного оттенка. Нет, это не Второзаконие, написано — «Второзаклятие».
Дюк понимает — читать это нельзя. И закрывает глаза. Медленно считает до десяти, открывает. Вновь электрический свет и мирное чаепитие.
— Свобода — суть потенция индивида совершать действия по собственному предусмотрению, — веско заявляет Генрих Гектор. В веских движениях бороды — профессор дожевывает остатки пряника, — угадывается немалое удовлетворение от ладно скроенной фразы.
— Вы, дюк, надо полагать, как всякий образованный человек, считаете себя свободным человеком? — полуспрашивает-полуутверждает Учитель Варлаам.
Купец Кормящий с интересом взирает на дюка, мол, что, добрый человек, по купцу товар?
— Пустое говорите, — Глебуардус понимает, что разговор с этими господами исчерпан. Разве что и вправду свернуть им шеи, но сейчас дюку совершенно ясно, что дело не в этих шутах, а в чем-то совершенно постороннем. — Наипервейшая свобода, богом нам данная, — различать и выбирать добро и зло.
— А что есть добро, что есть зло, князь? — тихо спрашивает Учитель Варлаам и весьма подкупающе глядит в глаза.
Видимо, профессор совершенно согласен со скепсисом Учителя и потому продолжает свое:
— Между тем нам, людям, предоставлена возможность достигать желаемого. Для этого достаточно здравого размышления и неотступности воли в дальнейшем. Поверьте, так называемые чудеса совершаются именно при таком подходе. Да и не мне вам объяснять, — Генрих Гектор намекает на всем известные события Морской войны. — Да вот хотя бы: вы, крещенный в православии русский дворянин, являетесь епископом англиканской церкви и одновременно утвержденным папской буллой кандидатом в будущие святые, остается только помереть.
— Вы, князь, вполне в состоянии претендовать на англиканский престол — царствующая династия там нынче не в почете, а о вас баллады слагают, и вы глава древнекельтского рода. Стало быть — хоть сейчас на царство, — улыбается Учитель Варлаам.
Здесь рассказчикам следует дать необходимые пояснения относительно родословной наследного дюка Глебуардуса Авторитетнейшего. Дело в том, что дворянские роды кельтов, населявших некогда всю Европу, делятся ныне на древние и новые. Новые дворянские роды, к одному из которых, к слову сказать, принадлежит и Кэннон Загорски, проживают повсюду, во всей Европе. Древние же сохранились только в Англикании, да в последнее столетие некоторые из них осели в России, перебравшись сюда в поисках настоящего ратного дела. Именно в это столетие набравшая немалую силу Россия стала осуществлять свои экспедиционные походы по всей Азии. Англикания же, еще в прошлом столетии определившаяся со своими колониями, пребывала вплоть до Морской войны в полнейшем самодовольстве и спокойствии.
В отличии от новых, древние кельтские роды считаются царскими. В принципе, глава древнего рода может основать царскую династию, а также сочетаться неморганатическим браком с отпрысками королевских— царских домов.
Поэтому в древних кельтских родах законы наследования ничем не отличаются от самых жестких правил царских домов. Становясь главой рода, наследник принимает вместо прошлого своего имени новое, совпадающее с геральдическим названием рода. Поэтому «Глебуардус» — это и имя нашего дюка, и имя рода, и титул главы рода. Прозвище же «Авторитетнейший» он получил за свои подвиги в Морской войне, о которых мы расскажем несколько позже.
— Заметьте, князь, того, чего вы достигли исключительно благодаря стечению обстоятельств и врожденной решительности характера, точно так же любой иной мог бы достичь. Для этого он должен был предусмотреть заранее все обстоятельства, вывести возможные варианты и быть готовым соответствовать логике событий, — продолжает профессор.
— В известных пределах, отпущенных нам природой, мы можем сотворить всякое необходимое нам дело, — говорит Учитель Варлаам. — Это, князь, и есть свобода. Осмотритесь открытыми глазами — вы можете всё, всё, что делают другие люди, даже то, что никто не делал, кроме хотя бы одного человека, — всё, всё это вы можете. Впрочем, как и любой иной.
Дюк холодно усмехается:
— Положим, у меня нет таланта писать стихи, да вот писать хочется. Свобода, о которой вы ведете речь, есть произвол и ничего более. Человеческая самонадеянность в минутном упоении собою может предаваться подобным фантазиям. Но на деле люди поступают иначе. Если ты вор в душе, то воруешь. И никак не стать тебе благодетелем и бессребреником, сколь бы не тщился. Выдавать себя за такового — да, возможно, что опять же — иллюзорность, подмена настоящего, жизни.
— Чаю услышать от вас, князь, — гудит купец Кормящий, — что же это такое — свобода, с чем кушают сей сочный фрукт садов эдемских?
— Да и есть ли она, если встать на вашу точку зрения? — лекторским артистическим тоном вопрошает Генрих Гектор.
— Полагаю, господа, для вас ее-то и нет, потому и не знаете, что она такое. Оттого не всякий человек может сочинить прекрасный стих, что талант богом дается не всякому. Вот талант — это и есть свобода. И у каждого она своя, единственная.
Откровенная скука проступила на лицах троих.
— М-м, князь, способности, знаете ли, это всё физиология, — замечает Генрих Гектор. — Здесь следует говорить скорее об обмене веществ в организме. Взять тех же умалишенных. Пока он в своем уме — полнейшая заурядность. Но случилось семейное горе, он сходит с ума. И пожалуйте, талант готов. А вы говорите — от бога. Обмен веществ, вот что такими вещами руководит. Наука пока здесь всего не изучила, но это пока. Наука не стоит на месте, и придет время, когда таланты станут изготовлять на заказ, как дорогие штучные брегеты.
— Очень и весьма здравая идея, — подхватывает мысль Кормящий. — Это ж возникнет, как пить дать, новая гильдия: будут таланты поставлять под заказ. Прибыльное дело получится, вы уж поверьте моему опыту, князь. Покупатель весьма тяготится своей серостью и всячески завидует таланту. А здесь такие дела! Очень прибыльно будет, очень.
— Вы, само собою, всё вывернули, — дюк обращается к профессору философии и натуральной психологии: — Между тем я вижу, профессор, вы на самом деле науку ни в грош не ставите.
Тот делает значительное лицо, мол, я серьезный человек, столь странных шуток не приемлю.
— Свобода — великий дар, даваемый Господом, — прорывает дюка. — Это дар каждому и навечно. Но здесь, на грешной земле, она не дается ни добрым, ни злым. Злым церковь мешает, людская молва помехой, уголовное уложение, и всевозможные происки таких же разбойников. Добрые же достигнут свободы в Царстве Небесном, и та свобода будет им родиной, где душа отдыхает и творит. Впрочем, такие тонкие вещи я передать не умею.
— Это всё как-то эфирно, князь, знаете ли, — прищуривается хозяин дома. — Всё как-то у вас выходит, что и не ухватишь ничем. О какой такой родине вы изволите изъяснять?
— Да вот хотя бы так, — отвечает дюк. — Я говорю о родине, где обитают родственные души, которые нас понимают с полуслова, с одного лишь взгляда, такие люди, что и покидать их не хочется ни за что. Такая родина — великий дар, истинное блаженство. Как чает душа обрести здесь, на земле, хотя бы одну понимающую, родную душу…
— Вот теперь, князь, совершенно ясно, о чем вы. Я догадываюсь, откуда у вас такое умственное настроение, — Генрих Гектор ставит диагноз: — Всем, разумеется, известно ваше семейное несчастье, как тяжело приняли вы безвременную кончину вашей супруги. Очевидно, она была для вас, как вы это изъясняете, родственной душой. Вполне ясный психологический случай.
— Следовательно, князь, ваше скоропалительное решение отправиться на Морскую войну было продиктовано именно теми обстоятельствами, которые только что описал профессор. Опять же, не нахожу никаких запредельных вмешательств. Обмен веществ.
— Именно, Учитель Варлаам. Обмен веществ в высшей нервной системе выкидывает с нами и не такие штуки, — подтверждает профессор.
Дюк встает. Никто не препятствует, эти трое словно позабыли о нем. Лишь когда Глебуардус ступает на лестницу, хозяин негромко произносит вслед:
— Вы уж, голубчик, не обессудьте. Правда — она такая штука. О двух концах.
Дюк еще не покинул дома, еще одевается в прихожей, а наверху эти трое уже обмениваются мнениями. Купец совсем иным тоном произносит:
— Ух и надоело мне из себя купца строить.
«Хозяин дома»:
— Куда как более мерзкая штука — это роль главы семейства. Ты, Генрих, зачем сморозил про натуральную психологию? Нет таковской.
«Профессор»:
— Откуда ему догадаться. Да-с, черт знает что с этими Георгиями Победоносцами выходит.
И опять «хозяин дома»:
— Наш Георгий не поддается психопластике; впрочем, как и наш жандарм.
«Профессор»:
— Дело обстоит хуже, видите ли. Он не такой дурак, как следовало ожидать от вояки, но не это важно. Он противодействовал. Не знаю как, вы, видимо, тоже не знаете — но противодействовал. Резюме — ликвидировать.
«Купец»:
— Разумеется. Несколько дней пусть всё идет намеченным порядком, а там… — Купец блаженно закатывает глаза. — Церковь на него давно зуб точит, вот пусть это будет делом рук религиозного фанатика.
Глебуардус спускается с крыльца. На сей раз он не встречает ни души: ни хозяйки, ни сторожа. Открывает калитку, экипаж Загорски стоит на прежнем месте.
Всё так же долго выбирались из темных проулков окраины, и за всё это время не было сказано ни слова; а на набережной Кляузы — свежий ветер свободно продувает экипаж.
— Останови, — говорит дюк.
Он выходит и спускается к воде. Хочется услышать шум прибоя. Но это не Тихий океан, здесь шелест волн, негромкий плеск о гранит. Глебуардус наклоняется, зачерпывает воду обеими руками. Проводит руками по лицу — вода течет на плащ.
В экипаже дюк спрашивает полковника:
— Кто таковы эти трое?
— Я уже говорил, ваше сиятельство. Имеют значительное влияние в организации. Выполняют обязанности определенного рода…
— Итак, полковник, что с моей кандидатурой? Ваша организация согласие дает?
— Без сомнения.
— Выходит, следует ожидать инаугурации?
— Помилуйте, дюк, ничего подобного у нас не принято. Люди знают о вас, согласны, этого достаточно. А завтра мы с вами поедем смотреть аппарат. Увидите Измерителей воочию.
— Люди знают обо мне, но я должен знать людей, не так ли, полковник?
— Так, ваше сиятельство, но мы никогда все вместе не собираемся. Поэтому знакомиться с людьми будете по мере надобности.
— Что ж, тогда последнее. Вы говорили о каком-то испытании, проверке. Как я понимаю, без этого никто не может быть допущенным.
— Вы только что прошли эту проверку.
— И каковы результаты?
— Раз вы живы — значит, всё хорошо.
— В этом доме?
— Да.
— Но как бы они это в случае неуспеха проверки осуществили? Был бы большой шум, а там женщина, прислуга, дети?
Полковник, невесело усмехнувшись, надтреснутым голосом произносит:
— Таких никогда там не было. Ни женщин, ни детей.
Глебуардус вспоминает наконец: «Вот когда у меня раньше было это ощущение — в городе мертвых».

От рассказчиков

А теперь, уважаемый читатель, рассказчики считают, что настало время поведать, кто же таков на самом деле дюк Глебуардус Авторитетнейший и какова его роль в событиях, упоминаемых на страницах этого повествования как Морская война, а также о причинах, эту войну породивших. 

Об освоении Америки Век шестнадцатый

В начале шестнадцатого столетия португалл фиорентийского происхождения Америго Веспуччи высадился на побережье нового континента и, ничтоже сумняшеся, нарек оный своим именем — Америка. Искусные и отважные мореходы, португаллы вскоре освоили обширные земли к югу от устья великой реки Амазонки. На огромных пространствах обитали лишь дикие племена многочисленных индейских народностей, покорить которые непреклонным иберийцам не составило никакого труда.
Между тем соседи португаллов, пиренейцы, тоже не теряли времени даром. Оседлав Большие Антильские острова, они в начале того же шестнадцатого века высадились в Месоамерике, во владениях могучего теократического государства ацтеков. Обнаружив, что открытые ими земли богаты, плодородны и густозаселены, конкистадоры предприняли ряд экспедиций в глубь государства ацтеков, однако ни одна из них успехом не увенчалась. В войсках ацтеков царила железная дисциплина, они сражались фанатично и не страшились огнестрельного оружия пиренейцев, которых было к тому же слишком мало, чтобы одолеть государство с четырехмиллионным населением.
Попытки вступить в союз с порабощенными ацтеками народностями тоже ни к чему не привели. Индейское население с непонятным конкистадорам негодованием отвергало любые попытки договориться и продолжало стоять на стороне поработителей — ацтеков, ибо индейцы считали белокожих и бородатых демонов посланцами преисподней, сумрачного Миктлана.
Что ж, где бессильно оружие, туда приходит дипломатия. Пиренейцам отчаянно хотелось золота, и они его получили. Ацтеки щедро платили за европейские товары, и прежде всего, за оружие. За каждый мушкет, за каждый бочонок с порохом они платили золотом, причем цены назначали, разумеется, пиренейцы, и торговаться не приходилось.
Уже через пятьдесят лет ацтеки, вероятно, не без помощи купленных в Европе специалистов, овладели производством оружия и парусным мореплаванием. И уже в конце столетия начинается их экспансия на север американского континента.

Век семнадцатый

В течение последующих ста лет ацтеки полностью покоряют северные территории, выходят на широту Великих озер, где и останавливаются. Алчущим новых земель англиканцам и галлам приходится довольствоваться Лабрадором и территорией Канады. В это же время русские казаки осваивают Аляску.
На юге ацтеки тоже не теряли времени даром. Перейдя панамский перешеек, ацтекские колонизаторы овладели всей северной частью южноамериканского континента, а затем и бассейном Амазонки. На южных рубежах амазонской сельвы произошли кровавые стычки с португаллами, но до настоящей войны дело не дошло. Воевать сейчас с португаллами не входило в планы ацтекского государства.
В конце семнадцатого века Ацтеко-Тольтекские штаты (так стали называть в Европе разбухшую империю ацтеков) окончательно превратились в закрытое для европейцев государство. Разрешалось лишь посещение особо отведенных для этого факторий в нескольких портовых городах. Любые нарушители территориального запрета, включая даже потерпевших кораблекрушение, подлежали смерти. Отныне всё происходящее в и без того таинственном государстве остается для Европы совершенно неизвестным.

Век восемнадцатый

Новая вспышка активности ацтеков пришлась на восемнадцатый век. К тому времени острова караибского моря, исконно пиренейские и англиканские владения, превратились в пиратскую республику. Корсары жирели с купеческих караванов, курсирующих между Месоамерикой и Европой и никому отчета не давали. Неожиданно для всех ацтекский флот начал решительную кампанию, результатом которой явилось установление владычества империи над всеми островами Антильской гряды.
Флибустьеры, однако, не смирились с подобным положением дел. Два на редкость дерзких буканира, англиканец Слизняк Джо и пиренеец Палач Игнасио, сумели объединить джентльменов удачи и нагло выступили против ацтеков. Как всегда в подобных случаях, англицкое Адмиралтейство обещало негодяям полное прощение и даже придало пиратской армаде три тяжеловооруженных стодвадцатипушечных фрегата флота Ее Величества, королевы англицкой. Стоит ли говорить о том, что упомянутые фрегаты выступили не под англицким стягом, а под веселым роджером? Высокомерная Англикания не спешила выступить в открытую против Ацтеко-Тольтекских штатов.
Внезапно объявившись у берегов Ямайки, объединенная эскадра подвергла артиллерийскому обстрелу Кингстон и высадила десант. Удивительно, но ацтекский гарнизон на острове оказался немногочисленным и состоял не из ацтеков, а из южноамериканских индейцев и негров. Окрыленные успехом, буканиры двинули флот на Кубу. Велико было их изумление, когда на горизонте появились паруса ацтекской эскадры, по меньшей мере пятикратно превосходящей пиратов и числом кораблей и вооруженностью. Загнав незадачливых освободителей в залив Гуаканоява, ацтеки методично перетопили в нем половину пиратской эскадры. Уцелевшие сдались на милость победителя и были препровождены на материк, где в свой черед взошли на жертвенные камни.
Вскоре ацтеки переместили торговые фактории с берегов мексиканского залива на Кубу и Гаити. Месоамерика окончательно отгородилась железным занавесом.

Век девятнадцатый

Правда об Ацтеко-Тольтекских штатах открылась лишь после окончания Морской войны, когда в руках европейской коалиции оказалось множество военнопленных из состава Регулярной армии Ацтеко-Тольтекских штатов. Называли они себя тласкаланцами, и среди них не было ни одного ацтека. Ацтеки же составляли ударные и наиболее боеспособные части, собственно, особую армию — Теноч, армию, которую пленные тласкаланцы называли просто — ацтеки.
Разумеется, определенными сведениями европейцы располагали и до войны. Более того, они вполне были уверены, что знают об Америке всё или почти всё. Ацтеко-Тольтекские штаты имели дипломатические представительства во всех европейских странах. С конца семнадцатого века, то есть со времен войн португаллов с тласкаланскими войсками — с Теночем португаллы не сталкивались, — считалось, что Южную Америку населяет множество разнородных племен, не создавших ничего похожего на цивилизацию, всецело зависящих от воли большого и воинственного племени, обитающего в Месоамерике, племени ацтеко-тольтеков.
О Северной Америке сведения были более разнообразны. Русские казаки, прочно утвердившись на Аляске, методично продвигались по западному побережью Канады, не встречая никакого сопротивления, строя форты и ведя оживленную торговлю с местными аборигенами. Казаки не воевали, а выменивали или покупали участки североамериканской территории. В конце восемнадцатого века индейские племена стали охотно принимать в подданство русскому царю, обещая выгодную торговлю и защиту от воинственных южных соседей — племен дакота — благо, что те бросились дружно искать этого покровительства, не имея возможности самостоятельно оборониться от вооруженных винтовками и пушками меднокожих варваров. Походы, предпринятые казаками на юг континента, выявили неприятный факт — племена дакота так или иначе контролируются ацтеко-тольтеками, и называют себя тем же собирательным именем, что и племена Южной Америки — тласкаланцами.
А в это время по всей Европе разъезжали с секретными миссиями дипломатические лица Ацтеко-Тольтекских штатов. Они покупали или переписывали тысячи томов, посвященных естественным наукам, технике. Никому и в голову не приходило запретить им посещать публичные библиотеки, присутствовать на научных собраниях и показах новейших достижений передовой европейской мысли. Искусства, социальные и экономические науки их не интересовали.
Официальные представители Ацтеко-Тольтекских штатов размещали большие заказы на поставку военной техники. Европейские правительства и фирмы охотно шли навстречу — еще бы, ведь ацтеко-тольтеки по-прежнему платили чистым золотом.
Не торговали оружием с ними только португаллы и русские; те и другие считали, что давать ацтекам оружие нельзя: оно неизбежным образом оказывалось в руках тласкаланцев.
Поворот в отношениях Европы с ацтеко-тольтеками произошел после африканского инцидента, когда те покорили последовательно территории Сьерра-Леоне, Либерии и Берега Слоновой Кости.
Стало ясно, что неизбежна африканская война. Европейские страны объединились в коалицию, чтобы вытеснить ацтеко-тольтеков из Западной Африки, исконно англиканской колонии. Каково же было удивление европейцев, когда в первом же бою они столкнулись всё с теми же тласкаланцами. Что же делали эти «малоразвитые, полудикие, далекие от цивилизации племена», как писалось во всех географических трудах по Америке, на берегах Гвинейского залива?
Африканская кампания была только прелюдией к большой и кровопролитной Морской войне, которая, как выяснилось впоследствии, готовилась ацтеко-тольтеками со всею присущей им тщательностью задолго до появления первого ацтека на Европейском континенте.

Об устройстве империи ацтеко-тольтеков

Вот что рассказали военнопленные тласкаланцы. Они рассказали, что все они — подданные Верховного Жреца. Единый Народ империи разделялся на ацтеков, тольтеков и тласкаланцев. И все они были суть одно целое перед лицом Смеющегося Бога, его рабами и его жертвой.
Здесь следует подробнее упомянуть о религии ацтеков. Единобожие было официально установлено еще в пятнадцатом веке, но перерождение монархического государства в оголтелую теократию свершилось не сразу, и немалую роль здесь сыграло европейское оружие.
Смеющийся бог полагался единым, но мог являть себя в трех разных обликах. Первым был грозный Уицилопочтли, Колибри с Левой Стороны, покровитель войны и воинов, повелитель Солнца; вторым — жуткий Тескатлипока, Дымящееся Зеркало, повелитель холода, ночи и звезд. Наконец третий облик — Кецалькоатль, Летучий змей. Именно в этом облике проник Смеющийся Бог в царство мертвых, сумрачный Миктлан, и похитил оттуда кости людей эпохи Четвертого Солнца, дабы, окропив их своей кровью, явить к жизни людей Пятого Солнца, то есть современных.
Культ Смеющегося Бога не знал слова жизнь. Существование человека называлось «ожиданием жертвы», а собственно человек — жертвой; ожидал жертвы, естественно, Смеющийся Бог. Жертвы же Смеющийся ждал лишь одной — смерти.
И были на американском континенте никакие не штаты, а Великая империя Смеющегося Бога. Цель ее существования была проста как яйцо — распространение себя на весь мир, превращение всех живущих на Земле в «ожидающих смерти». После воцарения Великой империи Смеющегося на Земле должна была произойти не менее великая жертва — смерть всех. Тем самым люди Пятого Солнца отдадут свой долг пожертвовавшему им свою кровь Смеющемуся и завершат эпоху Пятого солнца. Иного прекрасного будущего Единый Народ не ведал.
Культ этот окончательно сформировался к концу шестнадцатого столетия. На протяжении этих ста лет верховная власть в государстве постепенно перетекала от императора-тлакатекутли к жреческой верхушке. Постепенно функции императора превратились в чисто церемониальные, а затем его полномочия и вовсе были низведены до уровня управляющего столицы империи, Теночтитлана.
В тот самый год, когда португаллы впервые столкнулись с тласкаланцами, верховные жрецы Смеющегося узнали по звездам срок Великой Жертвы — через триста пятьдесят лет все жители планеты должны взойти на жертвенные камни. И поэтому к Морской войне, в которой должна была погибнуть Европа, главная помеха ацтекам, великая империя подготовилась с нечеловеческой тщательностью.
Все эти столетия ацтеко-тольтеки готовились. Из бронзового века они шагнули в век пароходов и нарезного оружия. Одно не изменилось и не могло измениться — внутреннее устройство великой империи.
Устроение ее было наиболее естественным для постоянно расширяющейся империи. В ней не было покоренных племен. Вело покоряемое племя войну против империи или не вело — всё одно, как только доблестная тласкаланская армия присоединяла племя, оно становилось этнической единицей империи и входило в разряд «новых племен». Весь пантеон племенных божеств включался в «сверкающую свиту» Смеющегося Бога, недовольные посылались на «принудительные работы» — читай, становились рабами, — а само племя переселяли на новую территорию, как правило, в глубь страны.
Если племя вырастало больше определенного стандарта, оно дробилось на несколько родов, которые также расселялись и становились новыми племенами. В племени вводились единые для всех тласкаланских народов режим самоуправления, экономический порядок и культ.
Постепенно племя переходило в разряд «равных племен». Если члены племени проявляли энергичный характер, то племя могли перевести в более высокий разряд — в разряд «открывающих» или «осваивающих» племен. Племена этого разряда осваивали согласно плану тольтеков как вновь приобретенные империей земли, так и труднодоступные территории или малопригодные для существования человека места. Если племя показывало себя в этом с положительной стороны, то переводилось в высший для тласкаланцев разряд — «племя воинов». Эти племена селились на границах империи, и это с ними имели дело португаллы и казаки. Племена воинов постепенно, со странной для такой могущественной империи медлительностью, расширяли ее владения.
Медлительность эта была запланированной. Тольтекские государственные стратеги и верховные жрецы не спешили проглотить как можно скорее оба Американских континета. Они желали их как следует освоить, весьма методично переварить и тем самым приумножить Единый Народ. Благодаря такой политике ко времени начала Морской войны они имели десять миллионов первоклассных и изрядно вооруженных солдат в одной только регулярной (тласкаланской) армии.
Численность же ацтеков осталась так и не выясненной. Впрочем, даже без участия ацтеков, тласкаланцы могли своей массой раздавить все армии европейской коалиции вместе взятые.
Народ тласкаланцев занимался сельским хозяйством, всеми возможными ремеслами, а когда в плановом порядке стали возводиться заводы и фабрики, то в рабочие шли тоже тласкаланцы.
Раз в два года поселения и города тласкаланцев посещали жрецы, чтобы посмотреть всех детей в возрасте от пяти до семи лет. Исходя из расположения звезд, в котором непосредственно выражал свою волю Смеющийся устами Тескатлипоки, повелителя созвездий, жрецы предрешали будущее этих детей. Некоторых забирали в закрытые школы, где росли будущие инженеры, врачи, ученые, люди искусства и, конечно, жрецы. Жрецы могли забрать детей у их родителей и передать на воспитание другим, если такова была воля Тескатлипоки, глядящего в дымящееся зеркало, в котором равно зримо и прошлое, и будущее.
Ацтеки были народом воинов. Впрочем, кем в будущем быть ацтеку, решали те же жрецы. Почти наверняка маленького ацтека ждало будущее воина, но иногда и жреца, художника храмовой живописи, архитектора, музыканта, пиита. Никогда — ученого, инженера, чиновника.
Генеральный штаб имперских вооруженных сил составляли исключительно ацтеки.
Тольтеки были народом государственных мужей. Их выбирал Смеющийся в чиновники, многие из них становились учеными, инженерами, архитекторами, иногда служителями муз. Больше половины всех жрецов были тольтеками. Верховный жрец мог быть только тольтеком.
Государство устроено было просто и разумно. Во главе всего стоял иерарх — Верховный жрец. Только Верховный жрец мог принимать силу от самого Смеющегося, дабы весь народ империи видел практическое могущество их бога — Верховный жрец жил по человеческим меркам очень долго, около двухсот лет, оставаясь бодрым и деятельным, словно ему было не более шестидесяти. Это подтверждали все пленные тласкаланцы. По их словам выходило, что ныне здравствующий Верховный жрец воцарился сто десять лет назад.
Как один из жрецов становился верховным — осталось неизвестным. Тласкаланцы этого не ведали.
Государственный аппарат тольтеков работал по двум направлениям — стратегические планы и планы текущего времени. Всё управление привязывалось к планам и ни к чему иному — ни к отраслям хозяйства, ни к племенам, ни к территориям.
Города располагались на территориях племен, на каждое племя полагался один город. В городе жили чиновники-тольтеки, низшая интеллигенция и местные жрецы.
Тольтек начинал свою государственную карьеру в столице империи Теночтитлане, многомиллионном мегаполисе, как правило, писцом, секретарем, архивариусом. В тридцать лет он посылался в глубинку, в тласкаланский город, где занимал руководящую должность. После сорока пяти он вновь возвращался в столицу, где в зависимости от проявленных ранее способностей делал свою карьеру.
О жреческом сословии известно крайне мало.
О воинах известно следующее. Воины-тласкаланцы десять лет, с тридцати до сорока лет, пребывали в регулярной армии. До тридцати они готовились к войне и пасли скот. После сорока выводились в резерв и снова пасли скот. Ремеслами и землепашеством им заниматься запрещалось, дабы не возникло тяги к оседлой жизни.
Дисциплина в племенах воинов была железной. В отличие от племен иных разрядов никакого самоуправления у них не было. Их контролировали напрямую ацтекские военачальники. Носить оружие воину-тласкаланцу запрещалось, даже в регулярных частях оно хранилось запертым в казармах.
Каждые пять лет регулярные части участвовали в контрольных маневрах, в небольшой настоящей войне. Воевали друг с другом. Перед каждым соединением ставилась боевая задача. Всё происходило как на настоящей войне, но убитых было немного — армии запрещалось воевать числом, за неоправданные потери командиры платили смертью, которая приравнивалась к низшей жертве. Стать низшей жертвой считалось тягчайшим позором.
Воины из соединений, выполнивших на маневрах боевую задачу, повышали свой статус внутри племени и продвигались по службе. Отличившиеся после тридцати лет могли поступить учиться в ацтекскую школу командиров. Если воин на обоих маневрах, что выпадали на его долю, оказывался в частях, не справившихся с задачей, он вычеркивался из списков племени и посылался на принудительные работы.
Между контрольными маневрами регулярные войска охраняли границы или вели на них войны, или стояли гарнизонами в городах империи. В столицу они никогда не допускались.
Об ацтекских воинах известно лишь, что они воспитывались воинами с пяти лет и достигали в боевом искусстве нечеловеческих высот. У них тоже были кровопролитные маневры, но уже каждые два года. Однако с тласкаланцами в бою ацтеки никогда не встречались, чтобы те не могли ничего перенять из их воинского искусства. Каждый ацтек был посвящен высшей жертве и числился в войске до самой смерти.
Искусства состояли из «музыки благоденствия», под которую Единый Народ работал на пашне, на заводе, в каменоломне; из «музыки победы» — под нее служили в армии; из храмовой живописи и архитектуры, а также живописи «исторических картин», изображавших успехи империи в хозяйстве и на поле брани; из религиозных гимнов и поэзии «великих дел», воспевавшей героев; из литературы «славных дел», описывающей величие замыслов и пути империи.
То искусство, которое можно назвать «народными промыслами», было отдано на откуп ремесленникам.
Науки разделялись на жреческие, медицинские и природные.
Каждый житель империи постоянно имел при себе что-то вроде паспорта — узелковые нити. У каждой категории работников было по два цвета этих нитей. Один цвет означал количество совершенного за его жизнь труда, а другой — качество выполненной работы. Подделать эти паспорта было практически невозможно — нити изготовлялись жрецами из кожи принесенных в жертву людей; а когда на нити были завязаны узелки, ее погружали в смолу, отчего она становилась будто лакированной — ни развязать, ни повязать новый узел на ней более было невозможно. Каждые пять лет чиновники заменяли накопившийся ворох двумя новыми нитями.
Конечно, не ради одних лишь узелковых нитей трудился Единый Народ. Были и более действенные меры поощрения. О мерах же наказания рассказывать не будем. Упомянем лишь, что смертная казнь, она же низшая жертва, применялась довольно редко: империя ценила рабочую силу; а вместо тюрем и колоний практиковалось рабство под названием «принудительные работы». Вернуться из рабства в ряды Единого Народа возможно было разве что чудом — за исключительные производственные успехи.
В зависимости от количества и качества выполняемой работы Единый Народ поощрялся предметами роскоши, а также мог улучшить свои жилищные условия. Денег Единый Народ не знал. Всё золото, драгоценности, ювелирные изделия и прочее, радующее глаз и тешущее душу имущество принадлежало государству и выдавалось в пожизненное владение единонародцу-имяреку за его трудовые успехи. Эти предметы нельзя было дарить, менять или терять без разрешения чиновников-тольтеков, которые вносили в опись соответствующие изменения. Когда имярек умирал или забирался жрецами в качестве «достойной» жертвы, эти предметы роскоши возвращались вновь в государственные хранилища; члены семьи не имели на них никакого права. Если умирал глава семьи, отбирался дом и семья переводилась в дом нижней категории.
Семьи у Единого Народа были небольшие — муж, жена и дети. Когда ребенок достигал совершеннолетия, то покидал родительский дом и родителей, становился самостоятельным членом племени и обязан был завести семью. Женились исключительно по указанию жрецов.
Для тласкаланцев существовало более действенное средство поощрения — пейотль. Его выдавали из государственных хранилищ, причем племенам, вступавшим на путь растворения, — то есть когда дееспособность всего племени резко понижалась и племя фактически близилось к вымиранию, — выдавали не пейотль, а кокаин, и много больше, чем прочим племенам. Племенам воинов пейотля давали очень мало.
Более изощренными средствами поощрения были разврат и ритуальные радения. И то, и другое повышало содержание адреналина в крови; оргии и радения запоминались надолго; собственно, они и были настоящей потребностью Единого Народа. Подобные удовольствия предназначались высшим сословиям, в том числе народам ацтеков и тольтеков. Впрочем, есть сведения, что ацтекам разврат был запрещен. Но для них высшим удовольствием была война. Пейотль ацтекам и тольтекам был категорически запрещен, дабы эти народы не вырождались.

О начале Морской войны

Итак, в 1883 году разразилась Морская война. Ацтеко-Тольтекские штаты впервые открыто выступили против Европы. Мощный броненосный флот ацтеков наголову разгромил португалльские эскадры в битве у островов Мадейра и двинулся к Гибралтару. Одновременно началась переброска огромного количества войск в Западную Африку. Сухопутные дивизии ацтеков вторглись в Сенегал и Мавританию. В Войну вступают Англикания и Пиренея. Однако флот Ее Величества также терпит поражение; ацтекские армады рвутся в Ламанш, дабы отрезать острова от континента, их с большим уроном сдерживают. Весь мир охватывает недоумение — войн такого размаха Европа никогда не вела.
Тем временем на африканском театре ацтеки одерживают победу за победой; Сенегал захвачен, начинается вторжение в Марокко. На очереди, очевидно, Алжир, Тунис и Ливия.
Именно в это время на сцене Морской войны появляется наш герой, наследный дюк Глебуардус Авторитетнейший. Решение дюка отправиться в Сахару командиром Добровольческого батальон-кортежа действительно было продиктовано весьма печальными обстоятельствами — горячо любимая супруга его трагически скончалась от преждевременных родов; ребенка тоже не удалось спасти.
Об этом Добровольческом батальон-кортеже, впоследствии получившем от берберов прозвище «Смертный ужас», стоит рассказать подробнее. Сформированный в Таганроге батальон состоял почти исключительно из офицеров — участников Туркестанского экспедиционного похода, хорошо знавших пустыню и умевших воевать в пустыне. Сам дюк тоже участвовал в свое время в этом походе, дослужился до звания штабс-капитана и, таким образом, повстречал в батальон-кортеже старых знакомцев, среди коих был и капитан Хлысток Артур, кельт древнего рода и дальний родственник дюка. К слову сказать, более всего набралось добровольцев из кельтов и казаков; они составили первый и второй эскадроны батальон-кортежа.
Третий же эскадрон составили черкесы под командованием самого Вахи Магомедгаджи, младшего отпрыска знатного лезгинского рода, в прошлом — знаменитого разбойника, в свое время немало потрепавшего Кавказский экспедиционный корпус, приговоренного к смерти, но помилованного высочайшим соизволением и сосланного на вечное поселение в Сибирь. Судя по тому, что Ваха получил разрешение покинуть ссылку, дабы примкнуть к батальон-кортежу, было ясно, что к добровольцам приковано весьма пристальное внимание самого Государя Императора.
По прибытии в Алжир батальон-кортеж поступил в распоряжение Третьей стрелковой дивизии Ее Величества, королевы англицкой, и приступил к разведывательно-диверсионной деятельности. На быстрых скаковых верблюдах отряд совершал глубокие рейды по тылам противника, сеял панику, нападая на обозы и небольшие отряды врага.
Основной базой батальон-кортежа стал мелкий городок эль-Бессар, расположенный в южных предгорьях Атласа, неподалеку от марокканской границы. Отсюда кортеж пускался в свои длительные экспедиции.
Обстановка на фронтах между тем сгущалась. Ацтекские дивизии наступали двумя мощными колоннами — одна вдоль побережья, на Касабланку, имея целью, очевидно, выход к Гибралтару и на североафриканское побережье, и вторая — южная — в обход Атласских гор, в отрогах которых засели упрямые дивизии шотландских стрелков Ее Величества, и дальше, в глубь алжирской территории.
Продвижение южной группировки ацтеков не встретило серьезного сопротивления. Вообще непонятно было, зачем ацтекам бросать такое количество людей в самое сердце Сахары. Однако войска индейцев, пройдя самым скорым маршем трехсоткилометровый коридор, пролегающий между Игидрийским и Великим Западным эргами, этими песчаными океанами смерти, смели немногочисленный гарнизон в городке иль-Адар и захватили оазисы Тидикельт, обширный плодородный остров среди песков пустыни. На этом продвижение Южной группировки, как ее условно называли в англицком генштабе, закончилось.
Именно в этой местности и действовал батальон-кортеж. Мобильный отряд, выскакивая из песков Западного Эрга, как чертик из табакерки, наносил молниеносные удары по фуражным караванам, идущим в оазисы, вступая в стычки с конвойными отрядами и летучими патрулями охранения ацтеков. Удавалось и пленных захватить. Однако, как вскоре выяснилось, все пленные были тласкаланцы, и по их словам выходило, что собственно ацтеки в боевых действиях участия как бы и не принимают, хотя, опять же по словам пленных, в тех же оазисах Тидикельт расквартирован один большой отряд ацтеков. То же, что рассказывали пленные о целях военной акции, об устройстве Великой империи Смеющегося бога, было столь маловразумительно и невероятно, что вряд ли могло быть правдой.
Между тем наступил сентябрь, близилась осень. Батальон вернулся на базу в эль-Бессар. Здесь имелась примитивная радиостанция, что позволяло обмениваться информацией с аль-Джером, со штабом Африканского корпуса Англикании.
Сведения из столицы были неутешительны: Капабланка в осаде, падет со дня на день, после чего неизбежно последует выход к Гибралтару, на море — возможный разгром остатков англо-португаллской эскадры, прорыв ацтекского флота в Средиземное море и сухопутное наступление на столицу Алжира, собственно аль-Джер. То есть англицкое командование полагало целью ацтеков овладение Северной Африкой. Об истинных планах ацтеков никто не догадывался. Показания пленных тласкаланцев командование расценивало как религиозный бред и всерьез принимать отказывалось. Никто не верил в возможность вторжения в Европу.
Между тем среди арабов и берберов нарастали пораженческие настроения, а в эль-Бессаре многие уже чуть не в открытую называли себя тласкаланцами. Это означало одно — на местное население больше рассчитывать нельзя.
Батальон-кортежу была поставлена очередная боевая задача — любой ценой выяснить, что же происходит на юге, в оазисах Тидикельт, так как англицкое командование не исключало возможности нанесения оттуда удара на север, на аль-Джер, через Атласский хребет, одновременно с предполагаемым наступлением с запада, вдоль побережья Средиземного моря. Для батальона это означало, что предстоит углубиться внутрь территории противника на пятьсот верст с гаком к югу от поселка Хаши-Мессаид, последней опорной базы англиканцев. И тогда же дюк Глебуардус поставил перед собой особую задачу — пленить хотя бы одного настоящего, несомненного ацтека, буде на то божья воля — офицера.
Задачи эти батальон выполнил. Продвигаясь как всегда вдоль юго-западной границы смертоносных песков Западного эрга, вдоль русла пересохшей речушки Вэд-Шаурра, но на сей раз тщательно избегая караванов и отрядов врага, избегая даже встреч с кочевниками-берберами, батальон-кортеж неожиданно объявился в районе оазисов.
Этот стремительный рейд оказался особенно кровавым. Батальон маневрировал, метался, но войск неприятеля здесь было в достатке. Выручали уникальный микроклимат, благодаря которому в оазисах испокон веков не переводилась пышная, почти тропическая растительность, покрывшая здесь огромные пространства, и конечно же — вода.
Вскоре стали выясняться любопытные вещи. Успевшие здесь солидно обосноваться, ацтеки организовали в оазисах целую систему складов тылового обеспечения. В ходе рейдов удалось разгромить несколько крупных складов. Оружие, продовольствие, фураж — это понять было можно. Но зачем в сердце Сахары зимнее обмундирование, да еще в таких несметных количествах? Шинели и ватники, валенки и тулупы? Зимой, правда, здесь по ночам холодно, но ведь не до такого же…
Именно тогда Глебуардус понял и оценил истинный масштаб развиваемой агрессии: захват Северной Африки — лишь прелюдия к вторжению в Европу, вторжению размахом невиданному. Что ж, свою задачу батальон выполнил, нужно было уходить. Две недели сплошных стычек привели к значительным потерям, а между тем совершенно ошарашенные на первых порах наглостью маленького отряда тласкаланцы опомнились. Батальон начал отступление.
Дюк решил отступать прямо на север — в узкий проход между двумя Великими эргами — Западным и Восточным. Собственно, больше отступать было некуда — путь на запад наверняка перекрыт, ибо враги разобрались, откуда явился дерзкий отряд, на востоке — пески, а вот на севере можно попытать счастья и пробиться к Хаши-Мессаид.
Итак, изрядно потрепанный батальон пятые сутки рысил на верблюдах по унылой, однообразно волнистой равнине, покрытой лишь скудной грязновато-серой растительностью да усеянной кое-где россыпями мелких валунов. Почва — каменистый глинозем — не содержала ни малейшего намека на воду. До воды было еще километров сто — озеро эр-Бахр, которое не пересыхало круглый год. Однообразные пологие холмы казались ленивыми волнами внезапно застывшего моря, тянулись сколько хватало взгляда, но люди знали, что на самом деле эта полоса растительности очень узка, местами не более двадцати верст, и по обеим сторонам, слева и справа разлеглись страшные мертвые непроходимые пески.
Странно, но впереди не было никаких войск. Ежедневно посылал дюк вперед, не желая рисковать, казачьи кордоны, но местность была безлюдна.
А к вечеру пятого дня их настигла погоня. На вечернем привале, у костра, кто-то из черкесов выкрикнул гортанное «Хойе!» и припал ухом к земле. Его примеру последовали казаки, и сомнений не осталось — их преследовал большой конный отряд. Немедленно свернули лагерь и выступили.
На рассвете, в бледных утренних лучах, погоня обнаружилась уже в бинокль. Велев подойти пленному метису-тласкаланцу, дюк дал тому бинокль и, на ломаном португалльском (будучи родом из бразильских индейцев, пленный понимал только этот европейский язык) спросил — что за незнакомый флаг?
— Это Теноч, — уверенно ответил пленный. — Теноч.
И видя, что его не понимают, добавил:
— Не тласкаланцы. Ацтеки.
Началась гонка. Скаковые верблюды, хоть и называются таковыми, но даже рысью дают ходу не более десяти верст в час. Правда, им почти не нужна вода…
В три часа пополудни достигли наконец-то желанного озера эр-Бахр, и измученные верблюды ринулись к воде. Между тем примчались казаки из передового взвода охранения и сообщили, что впереди войска: вероятно, расположенная в пятидесяти верстах к северу деревня эль-Галлеа давно уж в руках неприятеля, и впереди стоят отряды. Замысел ацтеков стал ясен. Также стало ясно, что гонке конец, что надо принимать бой — здесь, у воды.
Озеро располагалось в углублении — оно было невелико сейчас, в конце лета, не более ста сажен в поперечнике, однако берега его густо поросли папирусным тростником; заросли широким, в два-три десятка саженей поясом охватывали воду. За тростником был еще один пояс — пальмы, они стояли редко, но всё же какое-никакое укрытие от беспощадных, как по крайней мере выходило со слов пленных, ацтекских стрелков.
Но у Глебуардуса возник иной план. Батальон-кортеж, спешно напоив верблюдов и запасшись водой, совершенно открыто выступил на восток, в пески. Но не в полном составе. На берегу озера остался спешенный казачий эскадрон, и казаки, не мешкая, погрузились, с головой ушли в прибрежный ил, используя для дыхания пустотелые тростинки папируса. Пятнадцать минут — и ста с лишним человек как ни бывало.
Ацтеки появились у озера через час. Да, это были именно ацтеки, гвардия, грозный Теноч, и действовали они как хорошо отлаженный механизм. В мгновение ока были прочесаны заросли и разбит лагерь. Выставлено ближнее охранение. Дальнее охранение. Мобильные дозоры.
Дело выходило верное. Очевидно, противник ушел на восток, надеясь обойти песками отряд впереди. Что ж, пески непроходимы, а на севере отряд силен; кроме того, и у них, и у нас — полковые радиостанции. Сообщение уже передано, и белых встретят. Значит, план их или безумен, или… Не так-то просто обмануть Теноч. Командир ацтеков понял, что план белых заключается в другом — выждав неподалеку, на краю песков, неожиданно ударить ночью по его отряду, ведь не будут же преследователи углубляться в пески — зачем? Вода здесь, а на север ходу нет. Разбив его отряд, белые получают шанс — внезапно ударить на север и прорваться.
Ацтекам оставалось занять крепкую оборону и ждать. О погруженной в прибрежную жижу казачьей сотне они не догадывались…
Дальнейшее нетрудно представить. В два часа пополуночи с востока раздался топот копыт — Глебуардус атаковал. Ацтеки выдвинулись навстречу — по всем правилам воинского искусства изготовились встретить залпами, расстрелять, оставшихся принять в штыки. Холодно светила ущербная луна, видно было как днем. И закувыркались, покатились по земле убитые. Три залпа успели дать ацтеки — полегла чуть ли не половина атакующих.
Но в спину ударили казаки. Облепленные илом, черные, словно черти, восставшие из ада, ринулись они в рукопашную, с ходу взяли в ножи охранение штаба — шатра со знаменем Уицилопочтли; командир ацтеков понял, что происходит, но было поздно — он еще успел выхватить ритуальный обсидиановый нож, но принести себя в жертву Смеющемуся богу уже не успел. Хлопнул выстрел, и с простреленной ладонью он угодил прямо в руки бравым кубанцам, которые не мешкая начали развивать успех.
И случилось невероятное. Впрочем, невероятное ли? Машина безупречно вращает шестерни, но вот в машину между шестеренок воткнули железный лом, и она поперхнулась, скрежетнула и встала. Развитие событий, не предусмотренное планом, враз лишило воли этих только что спокойных, уверенных воинов. Они даже не метались, не пытались бежать, они просто выхватывали ритуальные ножи из обсидиана и втыкали их себе в глотки. Ущербная луна бесстрастно взирала сверху…
Всё кончилось. А ведь ацтеков было больше, чем людей Глебуардуса…
Овладев лошадьми, отряд ринул сломя голову на север. Тласкаланцы меньше всего ожидали прорыва — только что буквально было получено радио — белые атакуют Теноч. Значит, белые уже предстали перед лицом Смеющегося, все, кроме тех, кому посчастливилось попасть в плен — те будут принесены в жертву полковым жрецом, а это — достойная жертва.
На следующий день остатки батальона проскакали в виду деревушки эль-Галлеа. Дюк приказал развернуть захваченное знамя. Это помогло — никто не выехал навстречу, ибо скакал Теноч, а гарнизон состоял из тласкаланцев. Через сутки батальон-кортеж прорвался в Хаши-Мессаид.
А в эль-Бессаре дюка ожидала радиодепеша — срочно возвращаться в аль-Джер. Высочайшим повелением батальон-кортеж и его командир отзывались назад, в Россию.
В аль-Джере дюк доложил в подробнейших мелочах результаты разведки оазисов, умолчав лишь о плененном ацтекском офицере. Однако выводы дюка касаемо подготовки вторжения в Европу не встретили понимания в штабе третьей стрелковой дивизии Ее Величества. Начальник штаба, генерал-барон Стивен Скоттишер резонно заметил, что сообщенное скорее свидетельствует о правильном понимании в штабе планов противника: к декабрю-январю, захватив Марокко, ударить на аль-Джер с запада и одновременно с юга, через горы. Кроме того, если Гибралтар не будет удержан, нам обеспечена еще и морская блокада. Что же касается зимнего обмундирования, любезный дюк, то откуда варварам знать — нужны ли зимой в Сахаре валенки и тулупы или же без них можно обойтись. Так что благодарю за важные сведения, добытые столь дорогой ценой, эт сетера, эт сетера…
Спустя несколько дней батальон-кортеж, вернее, остатки батальон-кортежа, погрузился на русский транспорт «Азов Великий», шедший прямо в Таганрог. От отряда в шестьсот сабель осталось немного более двухсот, и добрая половина людей — с ранениями разной тяжести. Но зато дюк Глебуардус Авторитетнейший увозил с собой пленного ацтека.
Пленный офицер носил имя Ицтлакоатль (Обсидиановый Змей) и состоял в воинском звании «чак» («топор»), что приблизительно соответствовало, как уяснил дюк, званию то ли поручика, то ли капитана. Пленный хорошо говорил по-англицки, сносно — по-португалльски. Держался спокойно, но с какой-то отрешенностью, на вопросы — отвечал. Подтвердил, что он — ацтек, родом из самой Месоамерики, с Юкатана. Об устройстве империи и целях войны поведал, впрочем, не больше тласкаланцев.
После очередного допроса, уже на борту «Азова», пленный спросил дюка:
— Теперь, когда я сказал всё, что мне дозволено, и больше не нужен, ответь, Уэкойотль, когда же ты принесешь меня в жертву своему богу?
— Мы не приносим жертв богу, — ответил несколько обескураженный Глебуардус.
Ицтлакоатль, доселе невозмутимый, казалось, был поражен услышанным.
— Не принóсите жертв… — раздельно повторил он. — Я слышал об этом, так говорили жрецы и дипломаты, но не мог поверить. На что же вы рассчитываете? Невозможно победить воинство Смеющегося, но вдвойне невозможно — без жертв. Вдвойне позор мне.
— В чем позор? — переспросил Глебуардус.
— Ты пленил меня, Уэкойотль. Теперь я не воин, и не могу быть посвящен высшей жертве. Однако если ты, пленивший, собственноручно убьешь меня… Дай мне эту возможность, — воскликнул он, заметив отрицательный жест Глебуардуса, — пребывать, пока не совершится великая жертва, духом в сумрачных подземельях Миктлана.
— Что значит имя, которым ты меня называешь?
— Старый Лис, — усмехнулся ацтек. — Что ж, я буду ждать, когда ты решишь… Клянусь Дымящимся Зеркалом Того, чьи рабы — все мы, Врага с обеих сторон, и ожерельем Уицилопочтли, Колибри-Левши.
А радиосообщения с театра военных действий становились всё неутешительней. Касабланка пала, противник стремительно продвигался на восток, почти всё алжирское побережье захвачено. Шотландские стрелки, засевшие в горах, полностью отрезаны от основных сил. Англикания в морской блокаде, и подкреплений оттуда не будет. Становилось ясно, что аль-Джер падет задолго до наступления зимы…
В Босфоре «Азов» разминулся с флотилией пушечных парусников под российским военно-морским флагом — Черноморская парусная флотилия с попутным ветром спешила к Гибралтару. Это означало — Россия вступила в войну. Никто не знал тогда, что флотилия шла навстречу славной, но бессмысленной гибели, что ценой этой гибели удастся всего лишь ненадолго отсрочить окончательный разгром союзников на море и прорыв ацтекских броненосцев в средиземноморский бассейн.
«Азов Великий» благополучно прибыл в Таганрогский порт. Расквартировав людей, дюк не мешкая выехал в Москву, где его доклада ждал государь.
Следует сказать, что в отличие от англицкого командования император отнесся к сведениям дюка с самым пристальным вниманием. Государь, выслушав доклад, заговорил сам:
— Ну что ж, князь, благодарю, вы славно послужили России. Теперь многое становится понятным. Впрочем, мы предполагали нечто подобное и поэтому Государство Российское объявило войну Ацтеко-Тольтекским Штатам. Итак, я хочу рассказать вам, князь, то, чего вы знать не можете.
— Я должен хранить конфиденциальность, государь?
— В высшей мере. Итак, знайте, князь, что при дворе китайского богдыхана имеется наш человек. Полгода назад, весной, от него пришло прелюбопытное сообщение. Оказывается, ацтеки усиленно вели секретные переговоры с Императором китайским. Предмет переговоров — война с Россией.
— Китайцы традиционно нейтральны, и такие предложения не могли…
— Ацтеки посулили китайцам за военную помощь против нас — что бы вы думали, князь? — ни много ни мало — Дальний Восток, Забайкалье и Сибирь, всё, что южнее Новосибирска и восточнее Урала. Кроме того, их эмиссар обещал китайцам договор о вечной дружбе. Тогда мы не восприняли всерьез это сообщение. Но сейчас мне тревожно, очень тревожно, князь.
— Надобно думать, китайцы не согласились?
— Увы, согласились. Вторжение в Россию начнется летом.
— Этим летом? — удивился дюк. — Значит…
— Значит, они рассчитывают к тому времени расправиться с Европой. Вы говорите, князь, ацтеки двинут в Европу миллионную армию?
— Ваше величество, миллион — это по меньшей мере.
— Да, войн такого масштаба Европа не знала.
Император встал из-за стола, прошелся по кабинету. Казалось, он хочет что-то неприятное сообщить, но не находит сил. Наконец он вернулся в кресло и произнес:
— Утром пришло сообщение — индейцы вошли в Средиземное море. Черноморской флотилии больше нет. Всех потопили. Всего толку, что португаллы выскочили, ушли к Корсике. В Африке ацтекские орды — у стен аль-Джера. Город охвачен восстанием, арабы перешли на сторону неприятеля. Князь, мы не можем сидеть сложа руки и ждать. Для спасения государства потребна решимость.
— Китайцы не понимают, что после нас настанет их черед. Мой пленный рассказал, что пока идет эта война, в главном храме их гнусного божества ежедневно убивают по двести человек. Это людоедское государство людоедского бога. Их религия замешана на крови, человеческая жизнь для них — ожидание жертвы и не стоит ломаной копейки. И не только жизнь неприятеля, но и своя жизнь тоже…
— Князь, помилуйте, — перебил император. — Следует ли столь буквально понимать слова пленного врага?
— У нас с ним сложились странные отношения. По их вере, если я, пленивший его, собственноручно его зарежу — то ли часть позора этим смоется, то ли дух его ожидает не самое страшное наказание. Я хочу сказать, государь, что пленный относится ко мне несколько мистически, поэтому в том, что касается их религии и обычаев, по-видимому, точен.
— Где же находится этот главный храм?
— Этого он никогда не скажет. Во время войны там постоянно живет главный жрец, как я уяснил, — фактически первое лицо государства… Кажется, я понимаю, государь, к чему вы ведете дело. Экспедиционный поход?
— Да, Глебуардус! Ударить первыми, ударить оттуда, откуда противник не ждет. У них всё распланировано, всё расписано как по нотам. Миллионная армия в Европе — что ж, прекрасно, — император, взволнованный, снова вскочил и принялся расхаживать. — Как им понравится наш двадцатитысячный корпус в самой Месоамерике?
— Идея хороша. Я докладывал, государь, что ацтеки, будучи отменно подготовленными, дисциплинированными бойцами, тем не менее не выдерживают неожиданностей в бою, и в особенности потерю командования. Но для переброски такого количества людей у нас на Тихом океане недостанет ни транспортов, ни кораблей охранения.
— Казаки-аляскинцы всё время плавают вдоль западного побережья Америки. Они даже вошли беспрепятственно в Калифорнийский залив и нигде не обнаружили современных боевых кораблей — только парусники. Значит, ацтеками они еще там не построены. Далее, Глебуардус, транспорты и дополнительные боевые корабли предоставит нам Япония. Да, князь. Нам удалось убедить японцев вступить в союз, быть может, дорогой ценой. Быть может, в истории это сохранится как позор, и мое имя потомки будут разве цедить сквозь зубы, но я верю, что поступил как должно…
— Сахалин?
— И вся Маньчжурия. Но надо во что бы то ни стало остановить их! Они бросают в Европу всё, а мы захватим их столицу и положим войне конец. Безумие? — быть может, но иного я не вижу. Я хочу, чтобы вы, князь, приняли участие. Отныне вы — полковник и командир полка.
— Позвольте спросить, государь, кто назначен командующим корпуса и когда выступаем?
— Командует генерал фон Гертольд.
— Этот немец? — Дюк саркастически дернул бровью.
— Этот немец — лучший из стратегов Генштаба, Глебуардус. Выступаем через месяц из Владивостока, с божьей помощью.
— Государь, мне не нужен полк, я хотел бы остаться командиром своего батальона.
— Но вы понесли большие потери. Вы не успеете доукомплектовать свой батальон.
— Успею, государь.
— Однако! Каков кельтский упрямец, — улыбнулся государь. — Я знаю, какую репутацию вы заслуженно имеете в войсках в связи с африканским походом. Уверен, вызовется множество добровольцев вступить в ваш батальон. Но командовать батальоном в чине полковника… Что ж, будь по-вашему. Поймите, Глебуардус, вы очень нужны мне в этом походе. И еще я очень хочу, чтобы вы вернулись. Храни нас Бог, Российскую державу.

О Тихоокеанском экспедиционном походе

О Тихоокеанском походе, более известном под названием «тихоокеанской авантюры», мы поведаем кратко, подробнее остановившись на событиях непременной важности.
Итак, объединенная русско-японская эскадра уже в ноябре объявилась у мексиканского побережья. Следует сказать, что поначалу план стратегов генштаба полностью себя оправдал. Ацтеки совершенно не ожидали угрозы со стороны России. Поэтому десантная операция прошла как по маслу. Поддерживаемый с моря мощным огнем броненосного отряда, экспедиционный корпус высадился в удобной бухте и с ходу занял три небольших городка, благо гарнизоны были невелики.
Но пленных взять не удалось — в безвыходном положении ацтекские воины немедленно совершали ритуальное самоубийство. Население отнеслось к интервентам крайне враждебно, привлечь к сотрудничеству кого-либо оказалось нельзя.
Поскольку карт Месоамерики у европейцев отродясь не бывало, кроме разве что карты побережья, составленной в свое время всё теми же казаками-аляскинцами, командование корпуса оказалось в довольно затруднительном положении. Очевидно, следовало всемерно развивать успех, наступать на столицу, пока противник не опомнился, а где она, та столица? Понятно, что не в прибрежных, тропических лесах, значит, где-то в горной местности — в ясный день горы четко виднелись на горизонте. Далеко углубляться на чужую территорию не хотелось, и фон Гертольд принял половинчатое решение: наступать на север, держась в непосредственной близости от побережья.
Понятно, что пленный офицер-ацтек в этой ситуации мог оказаться козырной картой. Артур Хлысток во всеуслышание поклялся, что будет лично стеречь пленного, потому что теперь, оказавшись на родине, чумазый как пить дать сбежит. Сам «чумазый» на это ответил просто — «скажи этому молодому коли-уки, что я жду жертвы, от которой незачем бежать». Коли-уки в переводе — кривой нож, означало воинское звание младшего офицера.
Между тем удача сопутствовала союзникам и на море. Флот разделился — часть русского ушла в калифорнийский залив, где благополучно перетопила устаревшие парусники ацтеков, часть японского пошла к панамскому перешейку. Им повезло еще больше — удалось обнаружить судостроительные верфи; на стапелях стояли уже почти готовые к спуску на воду современные броненосные корабли. Это лишний раз доказывало, что ацтеки и в самом деле собирались, разделавшись с Европой, взяться за Азию.
Итак, экспедиционный корпус продвигался на север, почти не встречая сопротивления. Казалось, надежды подтверждаются блестяще — враг бросил армии в Европу и Африку. После пятидневного быстрого и беспрепятственного продвижения решено было поворачивать на восток, идти в глубь страны. Однако не успел корпус углубиться и на двадцать верст, как невесть откуда взявшаяся армия ацтеков отсекла русских от побережья. В этом, конечно, был грубый просчет командования. Не была организована надлежащим образом разведка, что совершенно необходимо в экспедиционных походах. Упоенные успехом генералы на всё махнули рукой и в результате проворонили приближение сразу двух армий неприятеля — с юга и севера. Офицеры, из тех, кому доводилось участвовать в кампаниях прошлых лет, отчаянно крыли тупоумное немецкое начальство, но сделанного было уже не разделать.
Попытка прорыва к морю закончилась трехдневным кровопролитным сражением. Кольцо вокруг корпуса замкнулось. Флот тоже мало чем мог помочь — в прибрежных водах объявились пловцы-минеры. Ночью, подкравшись на небольших лодках к эскадре, смертники с минами на спине вплавь достигали кораблей. Так удалось подорвать три миноносца и крейсер. Кроме того, ацтеки спешно развернули на побережье батарею тяжелых орудий.
Экспедиционный корпус заметался в огромном котле. Офицерам среднего звена было совершенно ясно, что командование не владеет ситуацией. Недовольство нижних чинов также росло — вместе с потерями и стремительно тающими запасами провизии и фуража.
Вскоре ацтеки прислали парламентеров. Предлагалось сдаться на милость победителя без всяких предварительных условий. Впрочем, как выразился надменный парламентер, явно не тласкаланец, «пленные могут рассчитывать на гуманное обращение в соответствии с обычаями Империи Смеющегося бога». Время на раздумья — сутки.
Пока генералы во главе с фон Гертольдом раздумывали, той же ночью, в расположении третьего конного казачьего полка дюк Глебуардус Авторитетнейший собрал совещание офицеров среднего звена. По-военному кратко дюк изложил имеющиеся у него сведения об устройстве империи ацтеков и целях войны, и что они подразумевают под «гуманным отношением». Напомнив, что если гибнуть, то лучше в открытом бою, а не под ножом жреца, дюк предложил поднять мятеж, сместить Гертольда и не мешкая ударить на восток, прорвать наверняка немногочисленный на этом направлении заслон врага и уйти в горную Мексику. Дорогу на столицу дюк обещается отыскать. Командование корпусом Глебуардус предложил возложить на полковника Ведмедя, ветерана трех экспедиционных походов.
Дальнейшие события развивались стремительно. Прибыл гонец из штаба — командование решило сдаваться. Решение было принято мгновенно — и люди дюка, его батальон-кортеж, ожидавшие только приказа Глебуардуса, арестовали штаб. По полковым рациям был передан сигнал сбора — и войска сдвинулись.
Прорыв удался. Корпус вырвался на Мексиканское нагорье и уходил в глубь неприятельской территории. Наступая на пятки, их преследовала стотысячная армия ацтеков.
Здесь следует поведать о некоем казусе из тех, что нет-нет, а случаются на любой войне, однако имевшем далеко идущие последствия для нашего героя. Арестованный генералитет наотрез отказался следовать дальше с корпусом, желая по-прежнему сдаться на милость индейцев. Баба с воза — кобыле легче: фон Гертольд, пятеро командиров дивизий, вкупе с денщиками и верными адъютантами, остались в лагере.
Но ацтеки в покинутый русский лагерь так и не вошли. Да и что они там могли забыть? Грозный Теноч ринулся преследовать ускользнувшего противника, некогда было обшаривать брошенные палатки и полевые кухни — настолько стремительным и внезапным был прорыв.
Поэтому уже через день, экс-командование благополучно поднималось на борт крейсера «Варяг», и оттуда полетела радиограмма на Камчатку, и далее, через цепь ретрансляторов — до самой столицы, с сообщением об измене и мятеже во главе с наследным дюком Глебуардусом. Об ультиматуме ацтеков и попытке капитуляции бравые генералы предпочли умолчать. И «Варяг» лег на обратный курс к берегам России.
А что же мятежники? Вырвавшийся из окружения корпус вот уже которые сутки поднимался всё выше и выше, углубляясь в таинственную страну, куда нога белого человека не ступала еще никогда.
Полковник Ведмедь применил на сей раз излюбленную тактику экспедиционных походов вдали от баз и тылового обеспечения. Корпус отчаянно маневрировал, рассылая во все стороны мобильные казачьи разведотряды, наскоком захватывая малые города и селения, где пополнялись запасы продовольствия путем безжалостного обдирания населения. Используя наконец-то развернувшуюся разведку и радиосвязь, удавалось пока избегать нового прямого столкновения с основными силами противника.
А вел экспедиционный корпус Ицтлакоатль, пленный офицер-ацтек. Глебуардус давно уже понял, да в общем-то понимал изначально, всё безумство императорского плана. Он был единственный, кто не удивился, обнаружив, что противостоит им огромная армия, и справедливо предполагал, что это не последний резерв Империи Смеющегося. Впрочем, не удивился еще один — Ицтлакоатль. Однажды он прямо спросил дюка — куда движется армия.
— Мы идем на вашу столицу, Теночтитлан, — не стал уклоняться от прямого ответа дюк.
— Значит ли это, что ты, Уэкойотль, хочешь посвятить себя высокой жертве?
— Не понимаю.
— Пасть под стенами столицы врага — высокая жертва, — пленный ацтек был невозмутим.
— Мы собираемся эту столицу взять, — возразил Глебуардус.
— Под стенами столицы тебя встретит войско, вдвое превосходящее то, что сейчас вас преследует, — гнул свое индеец.
— И тем не менее — я возьму ее!
— Я помогу тебе, Уэкойотль. Я приведу тебя в место, где есть прямая дорога на Теночтитлан. А взамен ты отдашь мне свой долг.
Дюк хотел было ответить, что не станет исполнять варварских обычаев, но лишь рукой махнул. Что-то говорило ему, что к столице им всё равно не прорваться.
Через несколько дней армия перевалила через горную цепь. Далее начинался спуск в котловину, скорее даже — обширную долину. В долине виднелись сооружения города. Даже с высоты перевала было видно, что сооружения эти огромны, а две пирамиды, торчавшие словно два клыка в центре города, — просто циклопических размеров. Сооружения располагались закономерно, образуя сложный геометрический орнамент, что хорошо было видно отсюда, с перевала. За долиной, восточнее возвышалась еще одна горная цепь. Горы казались высокими и неприступными. С севера, выходя из ущелья, город пересекала широкая дорога, снова уводя в такое же ущелье на юге. Других выходов из долины не просматривалось.
— Это Теотиуакан, город без жителей, — сказал Ицтлакоатль. Он, дюк и Артур Хлысток с двумя казаками стояли на каменном уступе, по карнизу которого начинался спуск вниз. — Я привел тебя, Уэкойотль. Вот та дорога ведет к столице. Но вам по ней идти не следует.
— Что значит — город без жителей?
— Теотиуакан — на древнем, давно забытом языке значит — «город, где люди летали как боги». Говорят, его выстроили гиганты, пришельцы из-за океана, во времена незапамятные. Город пуст, сейчас ты в этом убедишься. Теперь вам надлежит спуститься, — голос ацтека вдруг зазвучал надменно, — и ожидать, пока по этой дороге не придет войско. Оно уже идет, и настолько велико, что лучше вам сдаться. Скоро праздник зимней луны. С вас всех сдерут кожу, и наши молодые воины, облачившись в нее, будут танцевать вместе со жрецами праздничный танец. Это большая честь и достойная жертва.
— Предал нас, собака! — вскричал Артур Хлысток. — Вот тебе честь!
Прежде чем дюк успел вмешаться, молодой кельт выхватил маузер и трижды выстрелил пленному в живот. Удары пуль бросили того на камни. Он медленно подогнул колени под себя, попытался встать, не сводя с дюка упорный, требовательный взгляд. Глебуардуса передернуло, но он остался стоять неподвижно. Ацтек, уже в предсмертной судороге, попытался улыбнуться. Смерть запечатлила этот дикий оскал. Дюк вспомнил — Ицтлакоатль называл это «улыбкой жертвы»; так «улыбались» все убитые ацтеки.
— Собаке — собачья смерть, — буркнул Хлысток, засовывая оружие обратно в кобуру. И не вздумайте меня осуждать, дюк! Я предупреждал — нельзя верить чумазому. Что нам теперь делать?
— Теперь, капитан, мы спустимся в долину и займем оборону в этом их городе. Там есть где укрыться от артиллерии, есть корм для коней и есть вода. Похороните его где-нибудь, — кивнул дюк казакам, указывая на тело.
Кто первым произнес — город мертвых? Неважно, все стали называть его так. Этот город не мог принадлежать живым да и вряд ли был построен для людей. Там не было домов — лишь массивные кубы, сложенные из черного камня, без окон, с одной лишь узкой вертикальной щелью, всегда в западной грани куба. Щель вела в узкий коридор, который тут же сворачивал под прямым углом, всегда влево, и там вошедшего ожидал тупик — гладкая плита базальта. Плиты эти не поддавались ни рычагу, ни взрывчатке, но в одном кубе плита лежала, опрокинутая внутрь помещения. Внутри была лишь маленькая, в две сажени камера, тоже кубическая, доверху набитая перемешанными человеческими костями. Черепов не было. Сооружение было странной, но несомненно гробницей.
Кроме «гробниц» были «дома» — продолговатые призмы без окон и дверей и «храмы» — тоже призмы, но шестигранные и вытянутые в высоту.
В центре огромного орнамента города возвышались две ступенчатые усеченные пирамиды. На них можно было взобраться. Обе верхние площадки оказались залиты чем-то вроде блестящего черного стекла, сквозь которое прямо под ногами высвечивались багровым светом какие-то таинственные письмена, непохожие на письменность ацтеков. На всякий случай дюк перерисовал эти знаки.
Но не в этой мертвой стереометрии была главная тайна города. Ощущение вечных сумерек и незримого присутствия — его, казалось, источали плиты мостовой и эти черные стены. Уже спустя несколько часов пребывания в городе дюк отчетливо различал этот зов мертвых стен.
Да, неудачное место для обороны. Дюк словно заранее знал, что предпримет противник. Завтра появится преследовавшая их армия и, закрепившись на западном гребне, развернет батареи тяжелой артиллерии. А не завтра, так послезавтра и с севера, и с юга подойдут еще войска. Хорошо бы уйти в горы, в горах вражеским армиям не развернуться, там можно продержаться долго. Неужели восточный хребет непреодолим? Группа за группой возвращались разведчики и докладывали одно и то же — дороги нет, отвесные стены, осыпи, завалы.
Уже ночью вернулись черкесы из его батальона.
— Есть тропа! — возбужденно доложил командир отряда. — Совсем-совсем малый тропа. Никто не нашел, Асланбек нашел. Я горы знаю, мне горы — дом!
— Хороша ли тропа?
— Нехороша, командир. Конь не пройти, человек пройти. Веревки надо, крюк надо. Но человек идет.
Дюк задумался. Что-то тянуло его туда, за хребет. Что-то там должно было сыскаться эдакое. Уже не в первый раз в этом походе возникло немедленное решение — взять всех своих людей, нет, не всех, лучших, в первую голову — горцев, а впрочем, всех, кто вернулся из Африки, и двинуть за хребет. Непременно захватить с собой одну полковую радиостанцию. Поставить в известность Ведмедя и не мешкая — вперед.
Старый вояка, полковник Ведмедь попытался было отговорить дюка от предприятия. Почему такая срочность? Почему ночью? Незнакомые горы, опасная тропа. Полковник отказывался понимать Глебуардуса. Но тот и сам не понимал себя.
Однако скоро выяснилось, что торопился дюк не зря. Рано утром, когда его отряд уже поднимался к тропе и вот-вот должен был вспыхнуть быстрый тропический рассвет, из долины раздался треск ружейных выстрелов, и тут же загрохотала артиллерийская батарея корпуса. Дюк обернулся — в долину с севера тянулась цепочка огней, много огней; ацтеки вливались широкой лавиной как раз в двадцативерстное пространство между восточным хребтом и городом мертвых, отсекая тем самым отряду Глебуардуса путь к отступлению.
Как и утверждал черкес, тропа оказалась проходимой. А за перевалом взгляду дюка открылась та самая картина, которую он, не отдавая себе в том отчета, жаждал увидеть.
Это произошло на закате третьего дня их похода. Разведчики передового дозора вернулись очень быстро — по их словам выходило, что там, внизу, «город небывалый». Дюка как толкнуло в грудь, и он скомандовал приближаться с предельной скрытностью. Вскоре весь отряд дюка засел среди камней — они были в двух шагах от святая святых Империи Смеющегося, в двух шагах от Чолулы, таинственной Мекки ацтеков, и в этом не было никакого сомнения.
Небольшая котловина, гораздо меньше оставленной позади, была словно вырублена в отвесных скалах. Единственная дорога из северного ущелья была широка, но здесь и заканчивалась. Отвесная стена, высотой не менее двадцати сажен обрывалась вниз прямо от скал, за которыми укрылся отряд. Посреди котловины возвышалась пирамида-теокалли, пирамида самого Смеющегося бога. Вокруг, двумя концентрическими кругами стояли мелкие капища его сверкающей свиты. А в южной стене была высечена гигантская статуя. Смеющийся бог сидел на пятках, одетый в плащ из человеческой кожи, его шею обвивало ожерелье из отрубленных рук. В своих шести руках бог держал атрибуты власти. В это время закатный луч осветил безмятежно улыбающееся лицо статуи. Кто-то из казаков выругался, кто-то перекрестился. Зубы бога были, наверное, выкрашены какой-то карминной краской — бог улыбался окровавленными зубами, улыбался в ожидании великой жертвы, которая должна была произойти уже скоро. А ведь он так долго ждал, так долго…
С севера по дороге двигалась цепочка людей. Вооруженные воины конвоировали скованных попарно. Разумеется, жертвы, подумал дюк, разумеется, двести человек. Ежедневная порция чудовищу в скале.
Однако воины не вошли в храмовый комплекс. Остановившись в почтенном отдалении, они подождали, пока за жертвами не явились жрецы. Причем вооружены они были лишь копьями, ритуальным оружием. Да и зачем им оружие здесь, в самом центре империи, в месте средоточия могущества их верховного божества?
Стало ясно — главный храм можно захватить. Бойцы батальон-кортежа с нетерпением ждали ночи.
Ночью, спустившись на веревках в котловину, отряд начал поголовное истребление жрецов. К рассвету храмы, не имевшие даже ворот, которые могли бы запираться, были очищены, предназначенные к закланию — освобождены. Это оказались португаллы, плененные еще два месяца назад в морском сражении. Они с трудом верили в происходящее.
Над пирамидой Смеющегося бога уже развивался русский флаг. Но в саму пирамиду дюк приказал пока не соваться. Она отличалась от прочих капищ тем, что вход в нее странно напоминал гробницы города мертвых — такая же узкая, двоим не пройти, вертикальная щель, только гораздо выше. Лезть туда не хотелось даже закаленным бойцам Глебуардуса. Лишь один Артур Хлысток, казалось, не боялся и уверял дюка, что готов залезть хоть черту на рога.
«Быть может, капитан, именно туда мы и премся», — подумал Глебуардус.
Дюк кликнул добровольцев — «кто со мной?» Вызвалось два десятка. Для штурма пирамиды этого казалось мало, кто знает, насколько обширны там, внутри, помещения и сколько в них жрецов? И нет ли скрытых ловушек, подобно ловушкам египетских пирамид?
Но Глебуардус не настаивал. Он скомандовал зажечь факелы и хотел уже лезть первым, но Хлысток опередил:
— Нет, командир. Первым пойду я.
И спас Глебуардусу жизнь. За первым поворотом, в темноте пирамиды дежурил жрец, и смертельный удар топора обрушился на голову Артура, на миг прежде, чем тот успел выстрелить.
Дальше было еще несколько таких же поворотов, и за каждым углом прятался жрец, но теперь Глебуардус стрелял, перепрыгивал через тело и снова стрелял. Последний поворот, последний враг — и они оказались в широкой и высокой зале, наверное, в самом центре пирамиды.
Зала была пуста. Вернее, почти пуста. Откуда-то сверху падал идеально прямой поток кроваво-красного света, выхватывая из темноты стоящую посреди залы статую Смеющегося бога, точную копию той, что была вырублена в скале. Смеющийся улыбался своей кровавой безмятежной улыбкой. На коленях Смеющегося, словно на троне, сидел Верховный жрец. Он тоже улыбался. Две головы — чуть выше и чуть ниже, два кровавых оскала, две безмятежные улыбки.
Кто-то за спиной у дюка охнул, и тут же Глебуардус ощутил, как невидимые клещи сдавили грудь, и стало плохо, очень плохо. К горлу подкатила дурнота. Жить стало незачем, бороться немыслимо.
Глебуардус понял, что вот-вот потеряет сознание, и с пистолетом в руке медленно подошел к трону. Он поднял пистолет, показалось — чугунную гирю. Верховный жрец глянул в глаза — Глебуардуса качнуло, страшные глаза жреца впились, как пиявки, в самую душу дюка, но пистолета он не опустил.
— На бога руку поднял? — Голос жреца зазвучал сразу со всех сторон, и говорил он по-русски. — Поклонись богу. Поклонись — и вознесу выше всех смертных.
Перед взглядом дюка возник кровавый туман. И в этом теплом тумане поплыло видение — вереницы пленных, вырванные сердца, и реки, и моря крови. Кровь, мир превратился в кровь, и не было ничего, и не могло быть ничего слаще крови. И нельзя противиться, это воля бога. Уже не видя ничего, дюк, сам не зная как, нажал курок — раз, другой, третий…
Улыбка на лице жреца сменилась выражением крайнего недоумения. Секунда — и резко подавшись вперед, он тряпичной куклой скатился с трона и распростерся у ног Глебуардуса.
О том, что было дальше, расскажем совсем кратко. На следующий день ацтеки, пригнавшие партию новых пленных, были встречены ружейным огнем и русским флагом на главной пирамиде империи. Они не пытались атаковать — бросили пленных и ушли. Через час дюк, связавшийся наконец-то по рации с корпусом, узнал, что ацтеки в беспорядке и без видимой причины покидают поле боя, несмотря на то, что еще немного — и им не с кем было бы сражаться.
Сообщение дюка Ведмедь передал на корабли флота, а вскоре поступило сообщение из Европы — ацтеки уходят!
Случилось это в канун праздника Покрова Пресвятой Богородицы.
Между тем положение на европейском военном театре к моменту диверсии отряда Глебуардуса выглядело безнадежным. Пиренея и Португаллия были захвачены полностью, оккупированы миллионной армией тласкаланцев. Другая армия вторглась на Апеннины и, разбив в трех крупных сражениях фряжские войска, осадила Рим. Главный город западнохристианского мира уже готовился к сдаче — помощи ждать было неоткуда, когда ацтеки — опять-таки без всяких видимых причин поспешно, бросая пушки и даже винтовки, отступили и начали погрузку на свои транспорты.
А через два месяца после событий, в Питерграде-на-Неве, среди прочих офицеров Тихоокеанского экспедиционного корпуса по обвинению в мятеже и измене предстал перед Военной Коллегией наследный дюк Глебуардус Авторитетнейший. Суд признал его и прочих виновными и приговорил к разжалованию в рядовые и каторжным работам.
Два неприятных дня провел дюк в казематах Каменной крепости, когда государь объявил ему помилование, произвел в генералы и тут же отправил в отставку. Впрочем, дюк остался служить в Военной Коллегии в чине действительного тайного советника.
Тогда, после окончания войны Глебуардуса можно было смело назвать знаменитейшим человеком планеты. В Англикании его возвели в сан епископа. Папа Римский объявил его официальным святым, что означало немедленную канонизацию и причисление к лику святых, правда, после смерти. А в России среди народа стал ходить слух, что Глебуардус — не кто иной, как сам Георгий Победоносец, спустившийся с небес, дабы вторично поразить страшного змия, индейского Кецалькоатля.
Всё это вызвало протесты православного духовенства. Предать дюка анафеме напрямую остереглись, но на деле отказывали в исповеди и благословении. Генералитет же не простил дюку «предательства», и в особенности помилования с возведением в генеральский же чин.
Таким образом, положение дюка в России сделалось весьма двусмысленным.
А что же ацтеки? Беспорядочное отступление обернулось избиением — немногие ацтекские корабли вышли из Средиземного моря. Казалось, щупальца гигантского спрута враз разжались, лишив остатков воли только что грозное и непобедимое войско Смеющегося бога.
Европейцы так и не решились вторгнуться в Месоамерику. Европе хватало собственных ран.

Вот всё, что мы можем поведать о Морской войне и об удивительной роли нашего героя в ее внезапном и победоносном завершении. 

Глава пятая

Обед у Глебуардусов. Малахитовая зала. За столом Катрин, Иван Разбой и дальняя родственница Глебуардусов, юная баронесса Софи. Разговор вял и ни о чем. Катрин занимают дела брата. Она взволнованна, но не желает давать волю чувствам.
Неожиданно она спрашивает:
— Как вам брат сообщил — надолго ли он отлучился?
Разбой сам толком не знает, отвечает лишь, что, мол, тот велел непременно дождаться его возвращения.
— Да? — переспрашивает герцогиня.
Иван зачем-то находит нужным пояснить, впрочем, пояснения эти касаются отъезда дюка косвенно.
— У нас были интересные… опыты. И дюку, кажется, не всё в них ясно.
— Опыты? — одушевляется юная баронесса Софи. — Это, должно быть, необычайно интересно.
— Опыты из области сна и сновидений.
— Боже мой, как необычно, не правда ли, Катрин?
Герцогиня не выказывет ожидаемого интереса, словно и не слышит. Опыты со сном навсегда уже связаны в ее памяти с исчезновением Пимского, такого милого и обаятельного человека.
— И какого рода сновидения занимают вас? — любопытствует Софи.
— Пренеприятнейшего.
Иван, ощущая тревогу хозяйки, не решается добавлять подробностей. Но та поднимает взгляд, и во взгляде обнаруживается живой интерес. Разбой меняет намерение:
— Впрочем, пожалуй, в виде психологического опыта, эти занятия я считаю небесполезными. Быть может, получится обнаружить новый взгляд на природу человеческих отношений. По всей видимости, наши поступки предопределяются не только нашими соображениями и умозаключениями, но вот этим — скрытыми от нас обстоятельствами, некоторые из которых, оказывается, возможно обнаружить во сне.
— Позвольте, это так интересно и ново! Это, верно, рок? Фатум? Вы нас ужасно заинтриговали, Иван Разбой! Теперь мы вас так просто не отпустим. Извольте поведать об этих скрытых обстоятельствах.
— Оставь, милая Софи. Ты же видишь, наш гость утомлен.
Иван и вправду бледен.
— Пожалуй, — соглашается он и плещет себе в фужер яшмету.
Лакей за спиною, пытаясь упредить, подается было вперед. Но не успевает за Иваном. Многозначительно перемигивается с коллегой на том конце стола.
— Кажется, Глебуардус был встревожен посланием? — спрашивает Катрин.
— Каким посланием? — вновь заинтригована Софи.
— Я бы не сказал. По-моему, он его, во-первых, ожидал, и потом, он был очень энергичен — очевидно, дело оказалось ясным.
— Нет, я чувствую — всё не так. В последние дни брат ожидал чего-то неприятного, какого-то известия. Впрочем, он просил вас дождаться — это добрый знак.
Софи лишь вскидывает брови и недоуменно пожимает плечиками, но на дальнейшие расспросы не отваживается.
Более за обедом не произносится ни слова. Малахитовые стены отражают звякание столовых приборов и шуршание ливрей.
Юная баронесса находит удовольствие в разглядывании знаменитого режиссера. Ей даже интересно: как так, у Катрин эта знаменитость с языка не сходит — ах, такой гениальный, да он себе цены не знает, последний фильм — просто невероятный шедевр; он обогнал эпоху, — и вот ведь хоть бы словечком с ним перекинулась. А знаменитость между тем вяло ковыряет вилкой капусту кольраби, к женевской форели и вовсе не притронулся. На кузину ни разу с интересом не взглянул; а ведь Катрин сегодня просто прелесть как одета: платье от фряжского портного Лабедонне, весьма соблазнительное.
От десерта Иван, извинившись, отказывается и покидает дам.
— Ах, кузина, что-то твой гений нынче сумрачен, — не может удержаться от замечания баронесса Софи.
— Оставь этот тон! — Катрин неожиданно для себя самой ударяет ладошкой по столу, да так, что посуда звякает.
Иван Разбой в библиотеке, в кресле; он твердо намерен дожидаться здесь дюка. Книга из шкафа взята наудачу, он пытается читать, вяло перелистывает.
Однако книга вскоре отложена в сторону, не до чтения. Не хочется ничего. Как-то всё перекособочено, неуютно. Вот дюк вернется, а там… Серость всё это, бессюжетно.
Уже и в сон потянуло. Нервическое, что ли? Надо бы почитать, отвлечься. Разбой прикрывает глаза и вытягивается в кресле. Перед глазами — большой казенный конверт со странными печатями. Вот эти зловещие скрещенные рожки́. Что там — приглашение на бал гомункулов? вызов на дуэль? всё сразу? Печать с треском ломается, огромный тяжкий конверт распахивается словно адские врата. А там ничего внушительного. Там Гений У, ему неуютно, потому что рядом Символист Василий, рядом с которым быть невозможно. А тот кричит и требует.
Нет, не кричит. И ничего уже не требует, кажется, он всё уже потерял, куда-то опоздал; он в тихой ярости, в злобе на весь мир. Как угодившая в переделку кобра, бросается на палку змеелова, самого его не замечая, не ведая его намерений.
Собеседники всё в той же убогой комнатенке. Тускло светит керосиновая лампа, свет выхватывает пол-лица Символиста, оставляя другую половину в густой тени. Освещенный глаз холодно отсвечивает линзой монокля. Но и второй поблескивает из глубокой тени — загадочно-зловеще. Символист вполголоса цедит слова:
— Ты болван, ничтожество. Я сам разыщу. Я уже почти разыскал. От тела сна не спрячешься. От тела сна никому ничего не утаить. Во всей совокупности миров. У меня там Марк Самохвалов — вот кто всё выложит. Теперь мы его отыщем и всех выявим. Понял, ты, медуза, сопляк, ничтожество?
Гений У глядит оторопело, как на больного, и боится слово проронить. Он ничего не понимает.
Нет, невыносимо; бежать отсюда, скрыться…
Иван Разбой сидит за дисплеем и чертыхается: модельные расчеты, подбор коэффициентов, хитроумные кривые, тупой компьютер; а Надя там уже, наверное, собирается, марафет наводит. Не забыть бы цветы, какие там полагается? Гладиолусы? А, какие будут. Да что за беда такая, чего глаза-то режет? Словно со сна на яркий свет.
Он уже понимал, что все эти сны наяву — совсем сны; уже привык к пробуждениям в себе второй ипостаси, неважно — сон это или не сон.
На этот раз он будто на съемочной площадке, но не в привычном амплуа, а исполнителем второстепенной роли. И уже известно, к чему все декорации, и что за сюжет, и какова судьба главного персонажа. Вот только одно рассказать позабыли — в чем, собственно, состоит роль Ивана Разбоя. А между тем команда «мотор» уже прозвучала, уже надо изображать, что-то делать, куда-то двигаться, иначе рухнет эта самая судьба главного персонажа, пойдет по вывихнутому сценарию.
Заходит Марк Самохвалов и, нимало не смущаясь, требует:
— Давай, бросай свои изыскания, идем ко мне. Есть дело на сто долларов. Давай-давай, не ерепенься.
«Как кстати. Расчеты достали, хватит. Скажу шефу — формула не подходит, пусть стреляется. Стоп. Не туда. Я же должен Авторитетнейшему что-то важное сказать. Ему что-то грозит, что-то против него затевают». Разбой еще не освободился от сонных мыслей Разбоя-режиссера.
— Давай, шевелись, что-ли, — поторапливает Марк.
— Ну, раз такие пироги, я выключаю компьютер. А шеф пусть стреляется.
— А ну, погодь. В глаза смотри! Сдается мне, братишка, ты сейчас тот Разбой, что вечно спит. А ведешь себя как здешний. Вот ты-то, который спишь, мне и нужен. Пошли, будет интересно.
Комната Самохвалова. В своем углу Кирилл мирно паяет очередную электронную плату для очередной научной установки. Марк решительно указывает Ивану на диван:
— Давай ложись.
— Зачем?
— Он тебя разрежет на четыре части, а потом соберет, — подает голос, не отрываясь от пайки, Кирилл.
— Будет интересно, брат, поверь мне, — подмигивает Марк и прямо-таки подталкивает к дивану. — Для начала можешь присесть, а я тебе всё разъясню.
— Хорошо бы побыстрее — у меня еще дела.
— Дела? Дела подождут. Знаю я, Победитель ты мой Немаленький, что у тебя интересный двойничок имеется, режиссер.
— Э-э. Да я же сообщил.
— Чудесно. Двойничок обитает в другом мире. Готов такое принять?
— Дюк так и считает.
— Параллельные миры в фантастике уже как отхожее место. А у нас с тобой, и вот с ним, всё всерьез. Понимаешь, мы все такие сны видим. А в последнее время и не сны даже. Глебуардус — мой двойник из той, второй, нашей жизни. И с ним я сейчас не только через сон, но и наяву общаюсь. А ты, и вот он, — Марк кивнул в угол, — общаетесь со своими двойниками только через сон.
— Э-э, мне идти надо, понимаешь, свидание.
— Во сколько?
— Ну, — Иван долго смотрит на часы. — Через час.
— Такси вызову, с цветами. А теперь, голуба моя, ложись, устраивайся поудобнее и закрывай глазки. Будешь спать, а потом, по пробуждении отчитаешься — что видел, кого видел…
Иван Разбой смотрит в лицо Марку и не может оторвать взгляда. Странно как-то, как-то всё смешалось в голове — он видит перед собой как бы дюка, а может, это ему вспоминается, а может, и нет. Что-то знакомое. Дежа вю? «Уже меня так укладывали, и я спал, и сны были нехорошие. Кажется…»
— Марк, а, Марк, — ватным голосом произносит он, — тебе грозит, там грозит, то есть не там. Они…
— Кто они? — вскинулся Марк. После Измерителей, после мерзкой встречи Глебуардуса с тремя упырями — сегодня ночью Марк имел удовольствие восчувствовать, — благоприятных известий он и не ждал.
— Так что, спать? — Разбой, словно за советом, оборачивается к Кириллу.
— Раз он говорит спать, значит, спи. Начинай считать слонов. Говорят, помогает.
Иван Разбой, уже непонятно какой из них, вытягивается на топчане и закрывает глаза. Через пару минут он уже крепко спит.
— Ну ты погляди, каков. Заснул как профессионал, — удивляется Марк и снимает трубку телефона. — Что ж, такси, так такси.
Спустя ровно сорок пять минут, будит Победителя:
— Рота, подъем!
— А? — Иван просыпается.
— Пора, мой друг, пора. Время вышло. Что видел?
— А? Сколько там?
— Не боись, успеем, у меня всё схвачено, экипаж уже в пути. Давай, не томи, излагай.
— Что? Надя уже на остановке.
— Ты это во сне увидел?
— Ну да. Я там был. Нервничает, на часы смотрит, ты же знаешь, как «девятки» ходят.
— Если бы только «девятки», — сочувствует Кирилл.
— Что, и это всё?
Марк сидит задом наперед на стуле напротив Победителя, тянет папироску и внимательно разглядывает того.
Иван Разбой смотрит на Самохвалова — ничего не понять, просто в упор рассматривает да курит.
— Нет, не всё…
Иван задумывается, хочет поймать ощущение — вот только же промелькнуло.
— А может, показалось, — добавляет он.
— Нет, не показалось, — Марк хладнокровно пускает струю дыма в потолок, спокойно глядит всё тем же настойчивым уверенным взглядом. — Вспоминай, Победёша.
— Я не знаю.
Марк молчит.
— Ну, я не… Стой. Был кошмар. Как я мог забыть? С самого начала… Это потом я Надежду увидел. В общем, ты там замешан. Тебя ищет один… Я его со спины видел. Шел за ним — а описать, хоть убей, не могу. И где это было — тоже. Тухлятина какая-то.
— Ну и…
— И больше ничего. Кто-то тебя искал. Где, зачем — не знаю. Это всё, — Иван Разбой глядит умоляюще.
Взгляд Марка всё так же непроницаем.
— А Символиста Василия там не было?
— Я же сказал — не знаю. Это даже не сон; ощущение, что-ли?
Марк глядит на часы.
— Ну-с, где там твой экипаж?
Он встает, подходит к окну, открывает створку и, высунувшись, смотрит вниз. В каморку врывается сырой терпкий воздух.
— Иди, Разбой, карета подана, букет у водителя. Стой, держи деньги. Держи-держи, а то навеки обижусь. Это мой подарок, идет?
В дверях Иван оборачивается:
— Ты не бойся, я его теперь найду.
Допаяв свою плату, Кирилл сумрачно резюмирует:
— По-моему, и его прошибло. Теперь он наш человек.
— Думаешь?
— И, по-моему, ты крепко влип.
— Помолчи, и без тебя тошно.
Некая гувернантка любит молодого человека, он ее единственный любовник. Их встречи редки: он женат — жена зануда и сволочь; она же имеет лишь один свободный вечер в неделю. Встречи романтичны и бурны. Всё это невероятно пошло, однако дело разнообразят два факта: великолепные декорации и изумительная пластика актеров, а второй — любовника гувернантки в каждом их новом свидании — которых в пьесе предусмотрено семь, — играет другой актер. Проходят годы, ее лицо покрывается морщинами, а вот ее любовник — то старый пошляк, то, напротив, юный вертер, то напористый донжуан, то какой-то близорукий субъект: никакой логики в подборе актеров, играющих любовника, не просматривается, никакого сходства, за исключением имени и ее воспоминаний о прежних свиданиях.
На последнее свидание он является в том же актере, что и на первое. Она с ужасом глядит на него. С нею происходит истерика — она прозревает: все эти годы она изменяла ему с ним самим! Каждый раз она видела в нем не его самого, а кого-то, с кем она хотела иметь любовь. Теперь же, по прошествии стольких лет она прозрела и вновь видит его таким, каким он был на самом деле.
Иван Разбой со своей Надей в бельэтаже. Публика завороженно впитывает в себя концепцию модного режиссера Пентюка. Иван откровенно скучает и томится. Однако, по мере развития идиотизма на сцене, в воображении возникает альтернативное театральное действо, еще концептуальней — эстетическая фантасмагория с элементами садизма. Называется она — «Я люблю вкусно покушать».
Выглядит это удовольствие приблизительно так.
При опущенном занавесе проявляется звук улицы — шарканье ног, гудки автомобильных клаксонов, слитный гул голосов. Негромко начинает играть музыка. На фоне музыки возникает мягкий мужской баритон, зачитывает рецепты изысканных блюд; звуки же улицы понемногу уходят и пропадают совсем.
Поднимается занавес. Посреди сцены, недалеко от ея края, стоит покрытый свежей белой скатертью ресторанный столик, на коем размещаются столовый прибор и все необходимые атрибуты. В глубине сцены нарочито высвечиваются поворотные круги — один выше другого, в количестве трех. Нижний еще пуст, но уже медленно вращается.
Баритон понемногу удаляется, оставляя главенствовать негромкую ненавязчивую музыку.
На сцену выходит метрдотель, в почтительном слегкапрогибе указывающий путь к столику. Следом появляется Хорошо Одетый Мужчина в сопровождении двух короткостриженых бандитов, переодетых в гражданское. Замыкает шествие профессионально слегкапрогнувшийся официант.
Хорошо Одетый Мужчина являет собой самое спокойствие и непоколебимую расположенность приятно провести время. У столика останавливается, окидывает его поверхность спокойно-уверенным взглядом, делает шаг к стулу — метрдотель угодливо подставляет, — и удобно располагается лицом к зрителям. Метрдотель занимает позицию позади, переодетые в гражданское бандиты по сторонам, официант наизготовке.
Освещение выхватывает столик из пространства сцены как бриллиант, что позволяет видеть каждое движение Кушающего. Хорошо Одетый Мужчина чуть кивает головой, берет салфетку, заправляет за воротник и погружается в меню. По кивку головы переодетые в гражданское бандиты расходятся по углам сцены, устраиваются на выставленных стульях и до конца действия там и остаются.
Хорошо Одетый Мужчина заказывает первую перемену — молча на что-то указывает в меню; метрдотель моментально записывает в блокнотик, остро взглядывает на официоза, и тот резвой рысцой скрывается за кулисами.
Хорошо Одетый Мужчина будет кушать все три акта: закуски, горячее и десерт — все три часа перфоманса, изредка отлучаясь освежиться.
Итак, закуска. На поворотном круге обозначается группа закусок в соответствующих костюмах — естественно, там и первый кабачок, и второй, там же несколько артишоков — три упитанных актера, мясное ассорти, ну и так далее.
Хорошо Одетый Мужчина веско принимает пищу, всецело поглощен процессом, тщательно работая челюстями. А за спиной, на поворотном круге разворачивается феерическая фантасмагория, в полном, дословном соответствии с происходящим на столе.
Закуски, одна за другой, впадают в корчи и погибают в страшных муках. Некоторые погибают не мучаясь, сразу — этих он просто закидывает в рот целиком. Так кончают толстяки-артишоки, умирают от мгновенного инфаркта.
А вот на стол помещается большое блюдо с салатом «Огород». Отдельные его составляющие, еще не перемешанные официантом, стоят группами на поворотных кругах: группа мавров — буряки, группа китайцев с длинными косичками — тертая морковка, европеоиды — белокочанная капуста, семеро грузин — зелень: киндза, перушка, сельдерей.
Официант сладострастными движениями специальной длинной ложкой начинает смешивать салат. Буйство эротического танца охватывает стоящих на круге — женщины и мужчины, тянущиеся руки, сплетающиеся тела, негритянки и белые, мавры, индейцы, грузины и китаянки… Энергетика движений, взглядов, чеканность поз — это пик, апофеоз жизни.
Но серебряная вилка раз за разом выхватывает всё новые куски салата. На круге разыгрываются трагедии: убийства, самоубийства, войны, влюбленные пары взбегают на вышестоящий круг и оттуда, соединясь в объятии, бросаются в бездну, на нижний круг, а тот, медленно и неумолимо вращаясь, увозит трупы за кулисы. Множество трагедий соединяются в одну мировую драму.
Салат откушан и остатки унесены — круг увозит последних; уцелевших поглощает неизбежное небытие помойки.
Контрапункт — приносятся серебряные судочки с красной и черной икрой.
Икра красная — дети в шортиках и рубашечках, все в красных галстучках и красных же пилоточках; икра черная — дети в матросских костюмчиках. Их едят десертной ложечкой.
Дети погибают группами и поодиночке — подпрыгивают и падают на круг. Стоящих всё меньше: кушающий подъедает икру дочиста.
И вот ложка отложена, Хорошо Одетый Мужчина выходит освежиться. На дне судочка остается одна-единственная черная икринка — на движущемся круге застыл последний мальчик. Официант забирает судочки. Заглядывает в судочек из-под черной, хмурится — непорядок. Мизинцем поддевает последнюю икринку и отправляет в рот — последний мальчуган, уже почти уехавший за кулисы, ойкает и, подпрыгнув, — падает.
Черепаховый суп — на втором поворотном круге выезжает стоящая в два ряда шеренга персонажей супа, они как бы находятся на палубе теплохода, на борту надпись — «Титаник». Штормит — кушающий с аппетитом поглощает суп, — строй нарушается, теплоход раскачивает. Хореографически выглядит так: персонажи исполняют танец бури. Но увы, теплоход переворачивается — борт, обращенный к зрителю, ползет вверх, закрывает танцующих, и вот вверху волнующееся море синего ситца, а под ним, уже на первом круге, на морском дне корчатся погибающие пассажиры.
Жареная картошка — хаос рукопашного боя. На двух кругах, навстречу друг другу выезжают хорошо узнаваемые группы — «белые» и «красные». Те в офицерских мундирах и в золотых погонах; эти в кожаных куртках и с маузерами на ремне.
Кушающий нанизывает картофелины на вилку — поодиночке, по нескольку сразу и, конечно, пожирает. За его спиной завязывается жестокая рукопашная. Бьются штыками, шашками, прикладами. Бьются молча. Музыка стихает — сопение, хрипы, топот, лязг оружия и тупые удары.
И вот всё кончено — живописно заполненное поле битвы отъезжает в вечность, за кулисы.
Котлета. Ее исполняет группа актеров в одинаковых одеждах, одинаково загримированных. Они стоят монолитной группой, плотно обняв друг друга.
Кушающий неторопливо работает вилкой и ножом. Актеры отпадают поодиночке, по двое, отчаянно тянут руки в бессмысленной мольбе о помощи; остающиеся с ужасом созерцают мучительную гибель оторванных.
Кушающий не доедает котлету до конца — пара-тройка несъеденных кусочков котлеты уезжает в темноту.
Коктейль. Его неторопливо, понимая сладострастное ожидание Кушающего, готовит официант прямо перед Кушающим. Пожарник из брандспойта наполняет небольшой бассейн с прозрачной передней стенкой. Официант водворяет в коктейль соломинку. Выбегает статист, тянет за собой рукав насоса и опускает его в бассейн. Повинуясь отрицательному жесту Кушающего, официант извлекает соломинку назад, осторожно вытирает ее салфеткой и прячет в карман передника. Статист моментально выхватывает из бассейна рукав насоса и утягивает его назад за кулисы.
Официант, испросив соизволения, опускает в коктейль вишенку и ставит перед Кушающим. На круге возникает стройная дама волнительных форм, в длинном вишневом платье и, исполнив несколько па вызывающего испанского танца, погружается в бассейн, где мирно плавает.
По мере выпивания коктейля вода в бассейне убывает. Кушающий толстыми пальцами лезет в фужер, достает вишню и забрасывает в рот. Дама покидает бассейн и исполняет свой танец смерти, что-то вроде «умирающего лебедя», только корчи неистовей.
В остатки коктейля выплевывается косточка с остатками мякоти — дама как бревно падает в воду и медленно всплывает, раскинув конечности, спиной вверх; вода медленно окрашивается в розовое.
Откушаны все перемены. На золотом подносе выносится сигара.
Сигара. Даму в серебряном платье мистически иссекает по частям ловкач-фокусник в черном, почти невидимый в подобранном освещении. Дама исчезает постепенно, пока не остается одна голова; страдает страшно, от жара и от потери самой себя частями.
Кушающий заканчивает трапезу, вытирает губы салфеткой, слегка кивает переодетым бандитам и в их сопровождении покидает сцену.
Прежнюю музыку сменяет нечто заунывное — по сцене проезжают все уничтоженные продукты, беспорядочно наваленные на кругах трупы. Но вот круги останавливаются, и мощно ударяет бетховенская Ода к Радости, вспыхивает яркий свет, и все «овощи» оживают. Кланяются, жизнерадостно машут руками, дети бросаются в публику и раздают разноцветные шары, со сцены в зал летят цветы. Вспыхивают огни фейерверка.
Актеры, исчерпав хэппи-энд, удаляются. Занавес. Загорается свет в зале. И вдруг на зрителей, уже потянувшихся к выходу, из многочисленных динамиков, расположенных по углам зала, обрушивается грозный громовой водобачковый звук. Сначала из одного угла, затем из другого, и вот уже со всех сторон ревущее унитазное крещендо провожает покидающую зал публику…
Иван, довольный сотворенным концептом, уже с благорасположением взирает на лобзания-признания пылкой гувернантки. И вдруг из его уст извергается невольный и дикий смешок. Противный, гнусавый, безобразный.
Надежда недоуменно поворачивает голову и стучит пальцем по лбу.
Иван пожимает плечами. Ему уже хочется рассказать подруге, чем кончится история гувернантки. Он вообразил, как в финале на сцену выходят все семеро героев-любовников и надают ей отменных тумаков.
«Хорошо бы это всё отснять, на площадке «Смерноусова»… Пленка, сволочь, нужна особая, дорогая. Хорошо бы компьютерной графики… э-э, это уже не отсюда. И звук нужен. Без звука не то. Тогда так — показывать в немецкой кирхе только для особой публики, под орган.
Будут спрашивать — о чем концепт, а вот о чем. О смысле жизни, о логике ея. Глядите, ребята. Говорите: прогресс, миссия человечества, закономерность развития, так сказать, восхождения человечества к черт знает чему возвышенному. А это такое вот мурло, сидит и пережевывает. Как закажет — так и подадут. А зачем? Чтоб насытиться. И никакой логики, кроме первого-второго-третьего, и компот на закуску. А может быть, чай… с гренками…»
Разбоя клонит в сон. Он удобно вытягивает ноги, насколько позволяет нижеследующий ряд, — получается вовсе неудобно, — и засыпает.

* * *

Сыплется пепел. Может, вулкан, а может, здесь дождь такой. Под ногами сплошные камни, осыпаются. Идти надо осторожно, а то унесет с каменным потоком. И дорога как будто всё под уклон.
Оглянуться бы, оглядеться. Вокруг ничего другого. Есть лишь свет — бледное голубоватое свечение. Осматриваться опасно, надо следить за камнями: те норовят осыпаться, ухнуть в пустоту. Да, ясно ощущается присутствие огромной пустоты. Она прячется где-то здесь. А может, она всюду — удерживает эти камни, закутавшись в плащ бледного света.
Пепел слабеет, превращается из плотных шершавых комьев в тонкие прозрачные хлопья. Вниз по склону возникает человек. Он идет легкой, будто летящей походкой, не касаясь камней ногами. Со спины не разглядеть кто, но Иван Разбой знает — это Марк.
Беззвучная вспышка — камни разлетаются фонтаном. Пепел бьет в грудь. За спиной Марка появляется преследователь. В его сутулой походке крысиная целеустремленность. В руке что-то невероятное, свисает, болтается в такт шагам. Да это же домашние шлепанцы.
Совершенно ясно, что Марк должен обернуться, увидеть. И Иван кричит ему — «обернись». А Марк летит, и под его ногами расстилается зеленый ковер джунглей. Что Марку Иван Разбой?
Догнать. И он бросается по камням, по валунам, а они сыпучие, и несут куда-то вбок. И пепел пожирает звуки.
А тот вдруг оказывается рядом. Смотрит, но лица нет, нет лица. И говорит:
— Ты тоже его хочешь догнать?
Иван Разбой спрашивает — кто ты такой? Пепел губит слова.
— Как тебя звать? — спрашивает тот.
— Я — пустыня. Горечь и песок…
Иван Разбой в римской тоге стоит среди желтой равнины. Один, совершенно один. Одиночество. Этот пустынный мир реален и незыблем. Облака и ощущение простора. И кажется Ивану Разбою, что он достиг самого главного в жизни, главного предела. Но чего именно главного?
— …и ничего больше, — произносит он.
— Понятно, братишка, — улыбается тот без лица.
И больше не обращает внимания ни на Ивана, ни на Марка. А Марк уже ушел куда-то. И никаких пейзажей и панорам, Иван уже непонятно где, ему тесно и незримо, он ищет простора.
Его будит гром аплодисментов. Он вспоминает-таки, чего главного он достиг: поставил гениальную пьесу. И эта пьеса погубила его. Но так и должно быть: когда творение больше творца — творец погибает.
— Гениально! — восклицает он.
Пелена сна окончательно рассеивается — он же в театре, на «Гувернантке» этого бездарного Пентюка. Зачем он здесь, что он делает в этом пошлом зале? Что за ничтожные пьески принужден он созерцать, когда только что…
— Дерьмо! — восклицает он и ловит недоуменный взгляд своей спутницы.

Глава шестая

Кабинет дюка Глебуардуса. Дюк работает за столом, перебирает свои записки о Морской войне, полевые дневники времен алжирской экспедиции по тласкаланским тылам.
Утром общался с частным поверенным, переписывали завещание. Это уже третий вариант; первый был составлен перед туркестанским походом, второй — перед тихоокеанской авантюрой. Теперь настала очередь третьего.
Что ж, материалы по войне как будто в порядке, если что — разберутся. В сторону их.
Вот он, потертый, обитый кожей планшет; сложенная вчетверо карта передвижений тихоокеанского экспедиционного корпуса, вычерченная штабным картографом, — город мертвых обозначен на ней маленьким кружочком, а расположенная за хребтом храмовая долина — крестиком и красным восклицательным знаком.
А вот и другая, составленная уже самим дюком, подробная карта этого самого места; копию с нее дюк в свое время передал лично государю императору. На карте дан рельеф местности, точное расположение храмов старых богов и могильников города мертвых — правильные линии улиц, главная дорога, делящая город пополам, — дорога на Теночтитлан; всё как в большом густонаселенном городе, но вместо домов — прямоугольники захоронений, треугольники храмов и квадраты пирамид.
Частым пунктиром прочерчена тайная тропа через перевал, к храмовой долине. В долине: в геометрическом ее центре, как в центре мира, огромный храм-пирамида Смеющегося бога (большой заштрихованный круг), а в вершинах равностороннего треугольника — большие храмы трех ипостасей его: храм Солнца, храм Ночи, храм Летучего змея (три треугольника). И вокруг — правильные концентрические круги мелких капищ сверкающей свиты Смеющегося бога (крестики).
Долина окружена отвесными базальтовыми скалами. И только с севера из ущелья в долину выходит широкий тракт — «путь жертвы». В соответствии с картографическими правилами наведен жирной линией. В южном конце долины, во всю высоту стены вытесана статуя Смеющегося бога. На карте обозначена ацтекским значком «дымящееся зеркало» — прямоугольник с изогнутой рукояткой.
И третья карта — подлинная карта земель ацтекских, взятая из самого храма Смеющегося бога. Стопка листов из человеческой кожи. Дюк перекладывает листы, пока не появляется лист — карта города мертвых.
Вчера, как полковник Загорски и обещал, ездили наблюдать Измерителей.
Место наблюдений неожиданное — литейно-механический завод. «Здесь надежней, — объясняет Загорски, — заводчик — наш человек. Да и вообще».
Идут мимо цехов, в больших окнах — отсветы пламени; грохот работающих прессов. По рельсам заводской узкоколейки тянут изложницы с расплавленным металлом — в лицо неожиданно бьет сильный жар; дюк кашляет и прикрывает лицо плащом. Сквозь текущие по небу клубы низких облаков и клубы бурого дыма солнца не видать. Порывами налетает сырой ветер и бросает в лицо пригоршни мокрого снега.
Цеха, эстакады и рельсовые пути наконец позади. Гудроновая дорога идет под уклон, а вокруг — как будто война состоялась: три пустых здания с выбитыми стеклами, соединенные между собой какими-то почти разрушенными переходами; всюду навалены трубы, стоймя и вкось торчат из земли прутья арматуры, вьются перекореженные рельсы; под ногами груды щебня и битого закопченного кирпича. Вот арочный тоннель, у входа в него прямо из земли клубится пар.
Полковник кивает на арку:
— Нам туда.
Наклонившись, чтоб не задеть головой низкий свод, Глебуардус лезет вслед за полковником. За аркой обнаруживается заваленный металлической стружкой двор, а по стене цеха ныряет вниз, в подвал сварная лестница. Кэннон мужественно становится на скользкие металлические ступени.
В подвале светло и сухо. Длинный коридор. Кэннон распахивает одну из дверей — и они оказываются в кабинете, освещаемом светом от большой люстры о пяти плафонах.
— Раздевайтесь, дюк. А я схожу позову хозяев.
Глебуардус осматривается. Массивный стол, шкаф со множеством папок, у стены напротив — топчан, рядом с ним обитая железом дверь. А справа покалеченная бетонная стена. Поверхность неровная, будто разъеденная чем-то агрессивно едким. Во всю стену бурое пятно, местами темное до матовости сажи, местами красное, как от крови.
На столе несколько деревянных ящиков, из них выпирает древесная стружка. Те же ящики и на топчане, и под топчаном. В углу, у железной двери, рукомойник.
Бесшумно открывается обитая железом дверь; за дверью полумрак и запах сигарного дыма. Прямо из полумрака выныривает субъект в приличном костюме и, обогнув дюка, — «пршу-прщения» — удаляется куда-то в коридор.
Дюк с любопытством всматривается в открывшийся проем — со света ничего не видно, неожиданно из полумрака начинают литься звуки скрипки. Мелодия напоминает варварски препарированного Генделя. Концерт длится пару минут и так же неожиданно прекращается. Едва отзвучала последняя нота, как дверь так же плавно и бесшумно закрывается.
И тишина, полная и несомненная тишина. За спиной, наверное, в коридоре, монотонно и гулко капает вода. Дюк непроизвольно оборачивается — да какой же коридор, дверь-то закрыта. А капает между тем гулко и отчетливо, мерно. Капает неизвестно что.
Входит полковник, с ним некто в белом лабораторном халате. Незнакомец телосложением сухощав, узкое лицо с несколько оловянными глазами.
— Знакомьтесь, ваше сиятельство. Профессор Кляйне.
Профессор Кляйне точными, аккуратными движениями извлекает из кармана бархатную тряпочку, снимает очки и методично их протирает.
— Опять протекает? — бесцветно спрашивает он у полковника.
Полковник подходит к изуродованной стене и, заложив руки за спину, внимательно ее рассматривает.
— Самое отвратительное, профессор, не поймешь — где именно.
— Плохо. Тогда сразу перейдем в лабораторию?
— Как прикажете, профессор.
Кэннон жестом приглашает дюка, они возвращаются во всё тот же коридор. Здесь Глебуардус нарочно прислушивается — никаких иных звуков, кроме их шагов.
Повернув направо по коридору, они упираются в провал — широкий люк с исходящим из него смутным красным свечением. Кто-то снизу подает приставную лестницу.
— Не могу объяснить причин, ваше сиятельство, — говорит полковник, — но здесь так заведено.
Они попадают в обширный зал; там светит красный фонарь, у стены два аппарата, с виду большие кинопроекторы, в дальнем углу стол, пятно света от настольной лампы и рядом голая железная койка. Рядом с люком сооружен громоздкий стеллаж до потолка. Через весь зал горизонтально тянется торчащая прямо из стены труба, заканчиваясь широким раструбом у изголовья койки.
Ассистент убирает лестницу, усаживается за стол. Обернувшись к профессору Кляйне, спрашивает, как записать посетителя, получив ответ, быстро пишет — заносит данные в соответствующие графы толстого лабораторного журнала.
На профессора Кляйне находит стих — по-хозяйски потерев рука об руку, профессор голосом, исполненным ледяного энтузиазма, пускается в пояснения.
Оказывается, в этой лаборатории осуществляются опыты по обнаружению и фиксации ультимативно финитных моментов времени. Время, оказывается, суть нуль-измерение субстанции вакуума, которое возможно разложить на мельчайшие конечные моменты вихревой составляющей волн вакуума, постоянно в вакууме присутствующих. «Они в нем заперты, — профессор Кляйне обеими руками показывает, как они там заперты, — и требую не путать с волнами эфира! Последние уже достаточно хорошо изучены наукой и не представляют интереса, поскольку обладают слишком ничтожной энергией. Время ими не раздробить, нет».
Профессор подводит гостя к трубе и, приударив по ней ладошкой, сообщает, что это и есть не просто труба, но труба спектрографа-расщепителя временны́х отрезков. Расщепление происходит с помощью недавно открытых лично им, профессором Кляйне, Т-лучей. Профессор умолкает и бросает быстрый взгляд на полковника.
Полковник морщится:
— Вас же предупредили, профессор, о посещении вашей лаборатории новым руководителем.
— Да, я предупрежден, но есть обстоятельства. Не забывайте об обстоятельствах, полковник Загорски.
Профессор обращается к дюку:
— Вы есть руководитель. Мне это известно. Вы имеете руководство над всем; потому вы и руководитель. Но в науке вы ниже его, — профессор тычет пальцем в ассистента.
Тот встает из-за стола:
— Козьма Белобок, к вашим услугам, — приятным баритоном представляется ассистент.
— Вынужден предупредить, — вздыхает профессор, — всё, что вы от меня слышите, не имеет к вашей задаче руководителя ни малейшего отношения. Всё это я рекомендую вам забыть, как говорится — в одно ухо впустить, в другое выпустить.
Профессор смеется мелким смешком и возвращается к предмету беседы. Итак, Т-лучи. Они переносят энергию от запертых в вакууме волн, воспринимая их вихревую составляющую. Генератор Т-лучей расположен за стеной. Это есть стодвадцатитонный маховик. Он непрерывно вращается, и Т-лучи поступают вот сюда, в спектрограф. При помощи алюминиевой призмы — профессор поднимает заслонку у раструба — они раскладываются в спектр по частотам. Этот спектр частично перекрывается по энергии с энергией временных моментов, как раз в интересующей нас области. При помощи цилиндрической линзы мы фокусируем пучок Т-лучей на объекте-приемнике. Им может быть только биологическая субстанция — временная субстанция неорганических веществ не укладывается в извлекаемый спектр Т-лучей. Но она нас и не интересует. Под воздействием Т-лучей мозг приемника индуцирует электрические сигналы в зрительной зоне мозга. Подстраивая угол поворота алюминиевой призмы микрометрическим винтом, мы выделяем одну из частот спектра, всегда отвечающую за либо четный, либо нечетный момент времени, благодаря чему мозг приемника и наблюдает фрагмент события, происходящий в интересующем нас ряду четности. Причем, чем больше частота, тем дальше по времени от настоящего как в прошлом, так и в будущем отстоит наблюдаемый момент. Длительность же наблюдаемого фрагмента зависит от свойств мозговой ткани. Оказывается, в магнитном поле эта длительность увеличивается до двух минут. При очень больших полях длительность фрагмента становится еще значительней. Но увы, следует ограничиваться минутами, поскольку при больших полях у приемника начинаются галлюцинации и световые эффекты, затеняющие истинную картину.
Простые механические способы разделения кадров времени — профессор указывает на два больших кинопроектора — не дали результатов. Профессор смеется — да и не могли дать. Судите сами, применяемая нами в качестве кинопленки высокопрочная металлическая лента могла выдержать скорость, не достигающую и тысячной части, требуемой для разделения времени на четные и нечетные кадры. Да и свойства фотоэмульсий оставляют желать лучшего.
— А теперь мы приступаем к наблюдениям. Ассистент, прошу, — профессор Кляйне кивает ассистенту и поясняет дюку: — Очень крепкая нервная организация, выдерживает три минуты наблюдения.
Козьма Белобок молча покидает стол, идет к этажерке, извлекает стакан и склянку, капает из склянки в стакан что-то остро пахнущее.
— Сейчас ассистент принимает галоперидол, — продолжает пояснения профессор, — препарат, тормозящий галлюцинаторную активность мозга.
Ассистент, шумно выдохнув, запивает препарат водой и устраивается на койке.
— Сейчас я буду устанавливать призму, — не без торжественности объявляет профессор Кляйне. — Будем наблюдать фрагмент в ряду нечетности, на частоте восемь и шестьдесят пять сотых…
— Герр профессор! — внезапно подает голос с койки ассистент. — Помилосердствуйте, герр профессор! Это ведь от упреждения в неделю у меня голова дня три болит.
— Молчите, приемник, настраивайтесь на эксперимент. Герр руководитель, на сколько вы считаете целесообразным заглянуть в будущее интересующих нас объектов?
Полковник шепчет на ухо дюку:
— Это он об Измерителях.
— В таком случае меня интересует прошлое. Возможно ли на пару месяцев назад?
— Вполне возможно, герр руководитель, — сообщает с готовностью профессор Кляйне, — у приемника от работы на частотах прошлого всего лишь необременительные тупые ощущения, не более.
— Что ж, тогда пожалуй… — Дюк называет день исчезновения приват-доцента Пимского. Полковник Загорски понимающе кивает.
Профессор Кляйне, не прерывая пояснений, начинает священнодействовать у своей трубы: поднимает кожух, микрометрическим винтом выставляет требуемый угол поворота призмы, бережно несет линзу и аккуратно вставляет в раструб. Выключает красный фонарь и настольную лампу, погрузив помещение в абсолютный мрак — «так лучше наблюдать свечение Т-лучей на поверхности приемника, кроме того, свет через зрительный нерв вызывает паразитные сигналы в зрительной зоне мозга» — и, щелкнув реле включения магнита, — «прошу тридцать секунд абсолютной тишины» — открывает заслонку спектрографа.
Но вот свет включен, профессор уже у изголовья койки, допрашивает ассистента. Тот рассказывает, что увидел изрядный кусок, несомненно это было их заседание; их главный говорил, что то самое роковое открытие, которое позволит им, Измерителям, овладеть четными мирами, человечеством наконец-то сделано.
— Какое же именно открытие? — уточняет профессор Кляйне.
Ассистент молчит.
— Итак, юноша? — переспрашивает профессор и молодцевато потирает рука об руку.
— Открытие Т-лучей.
— Грандиозно! — восклицает профессор Кляйне. — Немедленно пройдем к столу — всё подробно запишем в лабораторный журнал.
Минут двадцать сидят и записывают. Дюк и полковник стоят где стояли и молчат.
— Итак, господа, — возвращается к ним профессор Кляйне, — теперь следует поработать с четными кадрами. Ассистент, прошу. Как герр руководитель полагает, есть целесообразно упреждение неделя? Дальше двигаться по частоте в будущее пока невозможно ввиду несовершенства психики приемника.
— Достанет четырех дней.
— Если не ошибаюсь, как раз на Великопокров попадает, — говорит полковник.
Процедура повторяется. Новый допрос ассистента. Тот вял, слова приходится буквально вытаскивать из него. Между тем сообщенное им интригует.
На Площади Всех Святых, у входа в собор Великопокрова, убили какого-то генерала, в орденах. Топором. Очень много крови, и толпа большая. Крик стоял, наверное; жаль, что не слышно. Генерал корчился, а потом затих — еще бы, чуть не полчерепа снесли.
— А кто убитый, лицо запомнил? — спрашивает полковник.
Ассистент вяло приподнимается с койки:
— А вот он, — и указывает на дюка.
— Так, — произносит профессор Кляйне. — Я этого решительно не понимать: не успеть одного руководитель опустить в землю, и следом хоронить нового. Это не есть организация дела.
— Поздравляю, — ни к кому собственно не обращаясь, произносит полковник. — Там — провал с открытием, здесь — террористический акт, успешный. Послушайте, профессор, не может ли быть в ваших опытах ошибки?
— Совершенно исключаю.
В разговор вмешивается дюк:
— Позвольте и мне задать вопрос. Если мне будет неугодно четвертого дня появиться на Всесвятской, что тогда?
— Появитесь, смею вас заверить, — убежденно произносит профессор.
— Да как вам не быть там, когда на праздничном богослужении будет вся императорская семья? Молебен в честь чудесного избавления от ацтеков.
— Это мне не хуже вашего известно. И всё же… Скажите, профессор, как вы объясняете, что именно в сегодняшних опытах обнаружились сразу два сигнификатных факта? Мне кажется, подобные совпадения невозможны.
— Вы, герр руководитель, совершенно не знакомы с теорией вероятности. А это точная наука! Я развил в ней новую область — теория сгустков вероятности. Классическая вероятность всегда одна и та же величина, в то время как я установил, что на самом деле она в разное время разная. И совпадает с классической величиной только в среднем. Так! Поэтому-то, что вчера и год назад невероятно — сегодня слишком вероятно. А теперь — ассистент, прошу к лабораторному журналу. Точность — соль науки.
На журнал уходят те же двадцать минут. Полковник хмуро уставился на красный фонарь и молчит.
Пользуясь паузой, Глебуардус мысленно обращается к Марку Самохвалову. Застает того глубокой ночью — он спит. «Одно к одному». Глебуардус пробует тормошить спящего, воображая себя огромной рукой. Куда там. «Проснись, Марк, — мысленно гаркает дюк, — а то сейчас исчезнешь, как Григорий!» И — чудо, Марк продирает глаза, вскакивает с постели. «Уже и за мной?» — спрашивает он вслух.
— Это я, Марк. Едва добудил. У меня спешное дело.
Марк почти ничего не разберет. Но понимает, что к нему обращается дюк. Соображает — надо настраиваться. И он начинает настраиваться. И вот уже ясно и отчетливо, как в телефонную трубку, слышит Глебуардуса. Тот пытается о чем-то рассказать, но Марк останавливает.
— Постой, Глебуардус, я только что всё это прекрасно видел во сне. Теперь слушай, что скажу. Всё это ахинея. Никаких Т-лучей, никакого прибора. У нас это шарлатанство называется «торсионные поля», а алюминиевая призма — это вообще, как глядеть на солнце через кастрюлю. Если они называют это наукой, то потребуй повторения опыта — в науке опыты повторяют многократно, так положено, иначе это не наука, а сгусток их гребаной вероятности. А сам, когда этот придурок выключит свет, втихаря или заслонку закрой, или линзу вытащи. Тогда с ними станет всё ясно. А я опять спать — донаблюдаю.
Профессор Кляйне, довольный проделанной работой, собирается спровадить гостей восвояси. А дюк, согласно полученной инструкции, требует повторения опыта, добавляя, что «в науке важна воспроизводимость результата». Откуда взялись эти слова, Глебуардус и сам не ведает. Профессор смотрит на гостя, кажется, с уважением и кивает ассистенту на койку:
— Ассистент, прошу.
— Я хотел бы воспроизвести последний эпизод.
В темноте дюк без труда забирает линзу и, отсчитав тридцать секунд без двух, водворяет ее обратно и отступает назад.
— Ну-с, ассистент?
— Всё то же, герр профессор. В точности как тогда.
— Есть новые подробности? — спрашивает полковник.
— Никаких. Топор и кровь, — с трудом ворочая языком, расслабленно произносит ассистент. — Мне бы водочки, герр профессор, совсем расслабило.
Профессор берет мензурку и по делениям наливает спирту.
— Итого, сегодня минута тридцать. Вам полагается сто пятьдесят граммов. Примите. А вас, господа, я уже не задерживаю.
Дюк и Кэннон самостоятельно приставляют лестницу и карабкаются наверх. Уже на лестнице дюка заставляют обернуться слова ассистента:
— Убийца в чиновничьей шинели, как у асессоров. Лицо невзрачное, не запомнил.
Дюк и Кэннон шагают вдоль заводской узкоколейки. Полковник, не теряя присутствия духа, разбирает ситуацию:
— Итак, судя по всему, Измерители переходят в атаку: изобретение им известно, направление первого удара тоже — это вы. Но всё это, как говорится, бабушка надвое молвила. Изобретение может оказаться не тем, не эпохальным, дезинформацией. Кляйне, само собою, придется ликвидировать, лабораторию прикрыть. А что касается вас, ваше сиятельство, то вы не беспокойтесь. Наше ведомство примет все меры. Установим наблюдение, лиц в штатских шинелях будем задерживать и обыскивать, наши агенты службу знают. А что до вероятностей профессора, то есть ведь и иной способ проникновения в будущее. И этим занимается совсем другая группа людей, Кляйне об этом неизвестно. Этой группой руковожу я, ну а о нашем методе я вам докладывал в свое время. Мы умеем видеть сны, ваше сиятельство. А что до профессорских нонсенсов, касаемо сгустков э-э… вероятности, то это решительная чушь. Великий день для нашей борьбы! Никаких случайностей — всё предопределено! Всё дело в вас, дюк, в вашем личном присутствии. Я теперь вижу, что не ошибся в выборе руководителя. Вы — личность в высшей степени необычайная: ваши необычные сны, ваши странные приват-доценты. Но главное: все эти годы меня терзает один вопрос — как всё же вы, ваше сиятельство, добрались до верховного жреца ацтеков? Поверьте мне, жандарму, военному, сообщенная вами официальная версия не стоит и ломаного гроша.
Дюк вновь берет в руки свою карту. И долго глядит на тонкий пунктир тропы через перевал. Всего лишь узкая, местами непроходимая из-за осыпей тропка. Как пуповина, связующая мир таинственных умерших богов с обиталищем Смеющегося. И через эту ненадежную, рвущуюся пуповину старые боги отомстили своему могильщику. «Забавная у меня роль выходит».
«Нет никаких богов. Пустое это. Некому мстить».
Глебуардус собирает бумаги со стола, относит папки в шкаф. Жандарм понимает правильно: проникновение в храмовую долину — дело невозможное. Но разбираться, как всё это произошло, Глебуардус никогда не желал. Провидение выше понимания. «Довольно мне того, что я был в этом соучастником Богу».
Ветер наконец-то разорвал пелену туч, висевших над городом. И в открывшиеся небесные окна хлынули яркие полнозвучные лучи. Лучи предвещали наступление поры декабрьских погожих дней, обильных солнцем и звенящим морозным воздухом.
Над городом вспыхнули тысячи золотых свечей. Снопы света дробились на куполах соборов, на золотых крестах, на маковках церквей и часовенок. Город Тысячи Храмов вдохнул полной грудью свежий, наполненный светом воздух и устремился ввысь, к средоточию света — юный царевич в золотой короне в мольбе о всех своих чадах.
Тесное пространство кабинета озаряется нежданным светом. Глебуардус подходит к окну, смотрит на небосвод, на город, раскинувшийся искрящимся золотом внизу, у подножия Воробьиных гор, на сверкающую Кляузу, широчайшую, невозмутимую, вечно сонную, а сейчас полыхающую тысячью самоцветов, на серебряные ленты притоков: Теренги-реки, Несуглинки, Охты.
Маленький паучок, спустившись на паутинке с карниза, пытается вернуться наверх, напуганный внезапным солнцем. Он болтается на фоне окна, перебирая лапками, раскачиваясь и тыкаясь в стекло. Глебуардус невольно улыбается, глядя, как комаха вновь и вновь порывается подтянуться на своей паутинке. Маленькая рядом с человеком, даже не ведающая о нем, деловито борется с превратностями бытия. Что-то безусловно братское с человеком есть у этого паучка, что-то роднит их — эта беззащитность и эта могучая сила, что вытягивает траву сквозь асфальт, эта безудержная сила жизни, проникающая через все препятствия, вопреки смерти рождающая вновь и вновь, эта незыблемая опора мира.
Тихо и покойно. Паучок наконец совершает что-то такое, что позволяет ему взлететь на своей паутине, как на лифте в поднебесье карниза.
Глебуардус видит уже не окно, а иное, освещенное иным солнцем пространство. Перед ним двое — высокие атлетически сложенные мужчины, одетые в сверкающие доспехи развевающихся одеяний: Голубцов и Пимский. Внимательный серьезный взгляд Данилы и понимающий, сочувственный, вспыхивающий искрами неудержимых смешинок взгляд Пима.
— Приветствуем тебя, Глебуардус Авторитетнейший. Добро пожаловать в земли Солнца Мира, — произносит Пимский. — Теперь твое внутреннее зрение открыто, и мы можем общаться с глазу на глаз.
— Это значит, Глебуардус, истинный человек в тебе уже родился, и даже окреп, можно сказать — возмужал, — говорит Данила. — И сейчас наступил момент выбора.
— Иди к нам, Авторитетнейший, здесь хорошо и много света, — продолжает Пимский. — Понимаешь, если ты останешься на Гее, тебе будет тяжело. Душа будет рваться сюда, а мир не пустит. Помнишь меня? Совсем не такой я был, правда?
— Мучился ты изрядно. Да, у вас хорошо, я уже это чувствую.
— Почему «у вас»? Это и твой мир.
— Я знаю. Но, господа, вы же видите, что творится здесь, у меня?
— Мы всё видим, даже больше, чем ты, — говорит Пимский.
— И тревожимся за тебя. Но, Глебуардус, дела сейчас тяжки не в одном лишь твоем мире, но во всех землях Геи. Близится решительная битва.
— В общем-то, дюк, ты уже давно в нее ввязался. И идешь, как всегда, напролом. Не представляю, право, как бы ты мог действовать иначе.
— В таком случае, господа, поговорим о моей боевой задаче в этой битве. Чем я буду полезен, оказавшись у вас?
— Многим, Глебуардус, очень многим, — говорит Голубцов. — Мы отсюда действуем совсем не так, как ты на Гее — радикально вмешиваясь в ход событий. Мы действуем иначе — ищем пути предопределения человеческих намерений.
— Кажется, я понимаю вас. Что ж, господа, мне видится так, что время моего радикального вмешательства в события еще не прошло. Сдается мне, господа, что всё так и должно быть: вы предопределяете и сообщаете усилия, а я — тот, кому вы их будете сообщать. Иначе без весомого средоточия усилий здесь ничего не достичь.
— Разумно, Глебуардус. Пусть будет по-твоему. Но знай, что отныне ты волен перейти сюда в любой момент.
— Итак, моя боевая задача. После вчерашнего визита к сумасшедшему профессору я финитно удостоверился, что Антиизмерители и Измерители суть одно и то же. Хотелось бы знать — кто на самом деле за всем стоит.
— Вот те три старичка, что позавчера пили с тобой чай, — отвечает Пим Пимский.
— Я так и полагал.
— Они — щупальце того зла, с которым грядет битва, — добавляет Данила Голубцов. — И в отличие от Магикса не экспериментируют, а уже вот-вот вывернут твой мир ко злу. Им для этого нужна какая-то пара месяцев.
— Я могу им как-нибудь воспрепятствовать?
— Никак, Глебуардус, никак. Против их психопластики — так они это называют — и сотня дюков Авторитетнейших ничего не сделает. Эти уже черпают из внемировых сил.
— А лично тебе они вчера любезно сообщили когда, где и как они тебя убьют.
— Понимаю — они разыграли для меня спектакль, массированное наваждение, как и позавчерашнее безумное чаепитие.
— Спектакль — игра, забава. И не наваждение это, не галлюцинация. Они заставляют иллюзию быть неотличимой от реальности, вторгают ее в физические время и пространство. Физически — она уже реальность. Ощутить подмену можно лишь духом. Кроме тебя, да временами, как ни странно, полковника Загорски, никто не ощущает никакого подвоха. Для всех прочих эти тайные лаборатории, открытия, приборы, наблюдения за будущим и прошлым реальны, хоть и странны.
— Наблюдения за настоящим будущим, тем, что дефинитно произойдет?
— Только за теми событиями в будущем, которые они в силах изуродовать своей психопластикой. Они сейчас многое могут.
— Могут взять власть над миром твоей Геи. Правда, тогда им придется вступить в тяжелую борьбу с Солнцем Геи, а они не хотят отвлекаться на это. Через два месяца возьмут и вывернут мир. Для этого им просто надо набрать критическую массу искалеченных психопластикой мозгов.
— Значит, я ничем не могу повлиять?
— Кто знает, — произносит Пимский.
— Это ведомо гипербореям. Наверное, твой выбор сделан неспроста, и за ним стоит что-то важное для всех нас, — говорит Данила. — Может, ты тот, кто в состоянии потягаться и с монстрами — хотя бы четыря дня, — и с ацтеками.
— Я чувствую, что это так. Но что вы знаете об ацтеках? Будут они угрожать нам в будущем?
— По их планам через сотню лет они овладеют всей землей.
— А что, овладеют?
— По всем законам исторического процесса. Хотя вряд ли. Наверняка у вас появятся гении, которые в тоталитарных штатах вряд ли смогут возникнуть — они что-то спасительное придумают.
— Понятно, если не упыри, то ацтеки и их кровавая жертва. И выходит, не стоит бояться ни ацтеков, ни антиизмерителй, господа. Мое место здесь. Пока я здесь — я чувствую надежду, понимаете меня?
— Я понимаю, — отвечает Данила Голубцов.
— Как ты говорил в себе? «Быть соучастником Богу»? Ты на самом деле так чувствуешь? — спрашивает Пимский.
— Да, именно так. Но там у вас видны мои мысли?
— Мысли видны только Богу. Просто в тот момент ты уже разговаривал с нами, понимаешь?
— До свидания, дюк, — говорит Данила.
Двое в сверкающих доспехах развевающихся на ветру одеяний, слегка склонившись в поклоне, отдаляются, растворяясь на фоне вновь проступившего окна и солнечного зимнего дня.

Глава седьмая

А на деревьях между тем уже просыпаются почки. С утра прошел первый настоящий весенний дождь с громом, оставив темные разводы угольной пыли на оконных стеклах.
Марк Самохвалов выглядывает в окно — не прогуляться ль по случаю воскресенья на вернисаж? То есть в парк, сборище местных живописцев, мастеров резца и полена и прочего творческого вдохновения.
В лицо рассыпчатым ударом бьет безумный ветер этого города, слепо мечущийся между несвежими тушами многоэтажек, то вырывающийся из-за угла, то прячущийся среди деревьев и дворов. Солнце как бы в неясной блеклой дымке: в воздухе царствует всё та же угольная пыль, мешаясь с выдуваемым из-под ног песком и неприятно скрипя на зубах.
А в парке, против ожиданий, людно. Истосковавшийся за зиму народ дружно высыпал на аллеи полюбоваться шедеврами.
Между двух больших картин на раскладном стульчике сидит Кирилл. Его приятель, маринист Семиглавый отлучился хлебнуть пивка, вот на его стульчике и сидит Кирилл — продает свои картины, скромно приютившиеся рядом с пенно-штормящими полотнами Семиглавого.
Кирилл дремлет, сонно кивает, время от времени вскидывая голову. В общем, ведет непримиримую борьбу со сном. Вид являет собой нездоровый.
— Привет, служивый, — возникает перед ним Марк, — ты зачем же это манкируешь службой, отчего позавчера отсутствовал на рабочем месте? Пришлось тебя от шефа отмазывать. Вообрази, послал его, совершенно машинально. Подумал еще: встанет на дыбы — в челюсть въеду. Весна, как ты думаешь?
— Привет.
— Ну, и какими ветрами сюда, на пленэр?
— Да вот, — и Кирилл указывает невразумительным кивком на свои картины.
— Морем увлекаешься?
— Мои внизу.
— Вот я и говорю — морем увлекаешься, марсианским, — подтвердительно кивает Самохвалов. — Драматично. Как название?
— Догадайся.
— «Летучий корабль из русской сказки залетел на Марс, да так и остался, по причине отсутствия русского духа». Соответственно — красный закат или рассвет — кораблю уже всё равно. А?
— Это «Одиночество». Почти угадал.
— Неплохо. Вполне драматично. Изъеденные временем останки парусника спокойно так себе расположились посреди пустыни. А вот это, небось, — тычет пальцем Марк, — катаклизм? Пейзаж «После бури, изображенной на другом полотне — смотри выше». Кстати, а эти страсти, — Марк кивает на марины Семиглавого, — чьи?
— Да так.
— Бочки у тебя хороши, очень натуральны. Но вот трупы, извини, брат, таких трупов не бывает.
— А ты знаешь какие бывают?
— Да уж, не сомневайся. Я ведь почти дюк Глебуардус, даром что научный работник, а такого повидать довелось, что… Хм, ну а это…
— Та картина — «Кораблекрушение». А эта…
— Эту я обозначу так: «Матрос броненосца «Кузькина Мать» мечтает об отпуске в родное село». Само собою, видим сплошное звездное небо и по нему в спасательной шлюпке гребет мужик. Выгребет — не выгребет.
— Корявый ты человек, Марк. Это «Лодочник».
— Это понятно, — не понимает Самохвалов. — И много ль просишь?
— Не знаю, пока никто не спрашивал. Так бери.
— Так я не возьму. Давай поторгуемся, мил человек.
К друзьям подваливает веселый Серж Семиглавый.
— На, Кирилл, «наша жженка». Ты прими, то самое будет.
И без перехода обращается к Марку:
— Что интересует? Вот эта, «Седьмой вал», совсем недорого — полтораста. А эта будет подороже, но зато какая рама — конфетка!
— Сладким не балуюсь. Итак, Кирилл, кладу полтораста. А?
— Нет, это много, — сбивает цену на свои картины Кирилл. — Забирай, Марк, за так. В свою коллекцию.
— Ну, тогда, скажем, стольник, за три.
— Смешной ты человек. Говорю — бери, значит, бери.
— Да вы че, мужики, охренели? — искренне взволнован событием Серж. — Мужик, ты лучше мне этот стольник отдай, если лишние водятся, я тебе эту с рамой отдам. Тут одна рама — на стольник.
— Охотно верю, уважаемый. Рама хорошая, а живопись — к ней в нагрузку.
— Не хами, Марк, не люблю я в тебе этого. — Кирилл встает. — Пойдем, пройдемся? Серж, картины проданы.
Идут вдоль рядов: друзей обтекает поток прогуливающейся публики. Дымка в небе рассеивается, солнечный свет крепчает; звонко перекликаются птицы, на верхушке акации зашлась безумным стрекотом сорока, к ней на ветку вспрыгивает возбужденный кавалер, исторгая из горла и вовсе уж невероятный, нептичий вопль.
— Вижу, Кирилл, недосыпаешь?
— Да вот.
— Выглядишь плохо…
— Ну так что?
— А то, что меня не обманешь — небось, спать боишься?
— Ну боюсь. Раз знаешь — зачем спрашивать?
— А картины — это что?
— А зачем они теперь?
— В самом деле. Извини, брат, не подумал. Воображаешь, Кирилл, что произойдет, если ты уснешь да в контакт со своим рыцарем? Время в том мире сдвинется, пусть даже на одно лишь мгновение. И тогда — большой ба-бах. Всему конец. То есть… да…
— Да уж.
— Сколько не спишь?
— Давай о чем-нибудь другом.
— Ты попробуй снотворного испить — тогда снов не будет. Хотя, вишь ты, когда надо — так и палка выстрелит. Так что спи, чему быть, того не миновать.
— Знаешь, Марк, я перестал жизнь понимать. И чувствовать — почти что ничего не чувствую. Всё несется, а я неподвижно среди этого. Был я раньше иканийским рыцарем. Было хорошо. А теперь — непонятно что. Я людей перестал понимать, как чужой среди них.
— Ты знаешь, я тоже перестал, — удивляется Марк. — Вон, шефа в три этажа послал, и только потом дошло, что так нельзя — шеф все-таки. Знаешь, Кирилл, может, пора взглянуть на мир, как он есть. Без этого, как сказать, без этого… Пора опереться на мысль.
— Мысль — это крик ночной птицы, — роняет Кирилл. Марк не отвечает. Вспомнилось: Птица ночная!.. Где ты кричишь?! Крайность чудная — Вечная тишь. «Что это? Откуда? А, Стас Осенний». Выходят к фонтану, засыпанному прошлогодней листвой и зимним мусором. Останавливаются. Кирилл вздыхает:
— И с Аллой у меня нелады — срываться стал. Она мне что-то говорит — а я молчу. И могу молчать часами. Плохо.
— С женой, хочешь не хочешь, а разговаривать надо; работать над ней надо.
— Не знаю, я уже ничего не знаю. А ты собираешься?
— Куда?
— Жениться.
— Боюсь. Раньше можно было. А теперь понятно, что никак нельзя. Вот влюблюсь, женюсь, а после первой-второй брачной ночи нáте: хватит тебе, Марк, здесь маяться, пора на Галсу.
— Куда это?
— К гипербореям. Галса — это я такую страну еще школьником сочинил. Она у меня помещалась сразу за Магеллановым Облаком, и была одной большой звездой. И обитали на той звезде огненные рыцари. Они оттуда летали по всему космосу со световой скоростью.
— Так что же нам делать, Марк?
— Откуда мне знать? Знаешь что, давай той «вашей жженки» возьмем и ко мне. Я тебе сказочку расскажу, а?
Снова квартира Марка. Комната с картинами. Марк прохаживается с молотком в руке. В другой руке — баварская кружка с «жженкой». Он примеривается, куда вешать полотна, Кирилла и одновременно рассказывает сказку из небезызвестной тетрадки Пимского:
— Сказка называется «Картинки». Картина первая: двор короля. Мудрый король, благоденствующий народ. Король регулярно объезжает королевство — ищет достойных людей и, найдя, вручает им должности по способностям. Картина вторая: пьяный бродяга в нашей больной столице. То есть не в нашей, а которая у Пимского. Просит милостыню, тут же ее пропивает. И когда клянчит, сообщает одну и ту же историю: он-де королевский посланник из очень далекой страны. Да вот дорога оказалась дальняя, поиздержался; при дворе принят не был — никто о его стране не слыхал; влиятельные лица помочь отказались; а написать за помощью — далека страна, и почта идет долго, чуть ли не столетиями. Но вот кто-то забирает, изымает из мира эти две картинки. Всё исчезает: двор, королевство, столица-матушка и ее кабаки. И вот двое, совершенно потерянные, без своих картинок, понимаешь, не помнят откуда и кто они. Но вдруг один замечает другого:
— О! Это ты, мой верный посланник! — говорит он и вспоминает себя.
— Увы… А ты мой король! — отвечает тот и вспоминает, кто он сам.
Так они обретают себя друг в друге. И в тот же миг оказываются уже не в картинке, а в прекрасном настоящем мире.
Марк Самохвалов останавливается против выбранного участка стены, одним духом допивает самогон из баварской оловянной кружки:
— Вот здесь повешу «Лодочника». Подай мне гвоздя, Кирилл.
Кирилл, опершись руками о подоконник, смотрит в окно:
— Уеду в горы. Завтра, — сообщает он.
Марк чухает молотком затылок:
— Ну тогда я сам возьму.
Картины развешены, Марк испытывающе рассматривает — ровно ль. Неожиданно говорит:
— Такое у меня чувство, брат, что не для себя вешаю. А? А между тем на Галсу я вроде бы не собираюсь.
— А я в горы. Там сейчас хорошо. Весна, снег рыхлый, лес… — не слышит или же, наоборот, всё прекрасно слышит Кирилл.
— Кстати, горы любишь, а не рисуешь. Отчего?
— Не знаю.

* * *

Понедельник, вечер. Кирилл уже в пути, на верхней полке поезда, скучает.
Марк Самохвалов возвращается с работы. Неспешно шагает по бульвару, погруженный в мысли, быть может, в те самые, на которые он предлагал опереться Кириллу.
Навстречу движется компания нездешних молодых людей — в строгих плащах, белых рубашках, черных галстучках. Поравнявшись с Марком, окружают его, представляются на неплохом, но явно нездешнем русском. Мормоны. Вот те книженции, вот те бумажка.
Марк, пользуясь случаем, пытается поговорить на их родном английском. Но вежливые молодые люди упорно отвечают по-русски. Тогда Марк искренне посылает их по матери, без всяких обид: заслужили, засранцы.
Те, вежливо попрощавшись, идут своей дорогой. В руке у Марка — бумажка. Он с удивлением вертит ее — когда успели всучить? На бумажке — официальное приглашение на собрание туда-то и тогда-то. Марк переворачивает бумажку. На обратной стороне от руки написаны два слова по-английски: «Inevitably D. O.A.» Пытается вдуматься, вспомнить, что за сокращение. Первое слово понятно — «неизбежно». Чуется какой-то скрытый смысл — мормоны как-никак, стебаться не станут, да и стеб у американов уголовно наказуем.
Марк сует бумажку в карман и идет дальше. За день до Покрова. Коляска дюка Глебуардуса вот уже третий час кружит по пыльным улицам Пречистенки. Иван Разбой скептически озирает окрестные сооружения и периодически констатирует:
— Не здесь.
Глебуардус всякий раз произносит «отлично» и командует вознице новый сектор поисков.
Разыскивают два дома. Оба трехэтажные, крыши обоих покрыты свежезеленой краской. За одним должна виднеться церковь. Такой пейзаж разглядел из окна комнаты Символиста Василия Иван Разбой, когда спал в гостях у дюка.
Наконец Глебуардус останавливает возницу, коляска замирает у обочины; по сторонам улицы тянутся сплошь трехэтажки. Глебуардус спускается на мостовую, разминается-потягивается и говорит вознице:
— Быстроног, поднимись на чердак этого дома и посмотри из слухового окна на дома напротив. Две крыши должны быть выкрашены в зеленый цвет, а за той, что будет слева от тебя, должны виднеться купола церкви. Разбой, сколько было куполов?
— Два. Или три.
— Понял, Быстроног?
— Так точно.
— Ступай.
Возница уходит, а Глебуардус предлагает Разбою:
— Спускайся, Иван. Разомнись как следует, а то вовсе замерзнешь.
Разбой отказывается, нет настроения. Надежда отыскать злополучный дом у него уже иссякла.
Возница выбегает из дома и радостно, еще от дверей, кричит:
— Так и есть, две маковки!
— А крыши — зелены́?
— Точно так, ваше благородие, зелены.
— Слыхал, Иван? Мы на месте. Идем.
Разбой, замерзший, одеревеневший, спускается с коляски. С дюком же идти не желает, не до приключений: с него достало и снов.
Глебуардус, войдя в дом, разыскивает хозяйку. Хозяйка, старушенция лет семидесяти — сухенькая, подвижная, с острыми, живыми глазками. Дюк справляется о Символисте Василии. Старушенция крестится и зовет какого-то Храбросила. В прихожей является невысокий, коренастый мужичок с такими же хитрыми и подвижными глазками.
— Звали, мама?
— Вот, господин нашим покойником интересуются.
— Позвольте узнать, а кто вы будете таков? То есть не держите зла на вопрос, я вижу — вы господин благородный, только вот какая штука — покойник наш больно нехорош был.
— Не приведи господи никому таких покойников, — подтверждает хозяйка.
— Я дюк Глебуардус Авторитетнейший, любезные. Надо понимать — постоялец сей мертв?
— Да три дня уж как увезли, — старушенция вновь крестится.
А Храбросил добавляет:
— Сказали, для науки высушат. Случай, говорят, небывалый.
— Так что ж в нем такого странного обнаружилось, любезные?
— Ох! — и более ничего хозяйка сказать не может.
— Не можем выразить, господин дюк, как его скукожило. Страх да и только.
— Что ж, прошу сопроводить меня в комнату.
— Конечно, я вас сопровожу, господин дюк. Да только там его знакомец уже с утра роется. И вчера наведывался. Отказать не осмелились, потому как сыщиком представляется. Эх, идемте.
В тесной каморке, под самой крышей обнаруживается Гений У. Он роется не в бумагах, как решил было дюк, так как бумагам быть негде — в комнатенке нет ни стола, ни шкапа, ни даже сундука, ничего такого, в чем возможно разыскать бумагу. Есть немалых размеров кровать, забранная китайским покрывалом с вылинявшими драконами да множество бронзовых предметов прямо на полу: вазы, кувшины, греческие кратиры и русские ендовы, подсвечники, канделябры, большая лампада с цепями, кальян без мундштука; изрядно набросано мелочевки: дверные ручки с мордами львов, портсигары, мундштуки, чернильницы, какие-то спицы и стержни. Отдельно в углу, прислонясь ободом к стене, — бронзовое колесо от швейной машины, там же — высокая стопка разнообразной бронзовой же посуды, в основании имеющая большое «скифское» блюдо с «античными» камеями, отлитыми на нем, и венчает пирамиду литровый заварной чайник всё из того же благородного сплава. Из мебели, помимо уже упомянутой кровати, имеется массивное бронзовое зеркало, и ничего более.
Места присесть или хотя бы стать решительно не обнаруживается — разве что у окна, но там на низком куцем подоконнике примостился Гений У. Он вертит в руках бронзовую пудреницу и скептически хмыкает. Завидя дюка, меланхолично разжимает пальцы — пудреница, звякнув, теряется среди бронзы.
— Здесь, — сообщает Храбросил и поспешно удаляется.
Дюк остается в дверях. Гения У он, разумеется, не знает, зато тот хорошо знает дюка.
Гений У устал за эти дни; он изнурен, лицо помято бессонницей. Вспыхнувшей было три дня назад радости освобождения от тирании Символиста нет и в помине. Он нимало не удивляется — видимо, удивляться сил недостает — и равнодушно произносит:
— А, ваше сиятельство, и вы пожаловали? И вам загадочно?
— Поскольку вы меня знаете, а я вас нет — с кем имею честь?
— С Гением У.
— Тогда и я вас знаю — частная сыскная контора «Гений Угрозыска и Компаньоны». Насколько мне не изменяет память — именно вы скупили весь тираж книг Верова и впоследствии занимались слежкой за моими друзьями и мной. Вы же имели дело с покойным Символистом, по поручению коего и занимались всем вышеупомянутым.
— Точно, всё так, — Гений У достает из кучи сахарницу и сосредоточивается на ней.
— Я сюда прибыл, чтобы взять за шкирку вашего Символиста. Но вижу, что опоздал.
— Ускользнул, сатана, — вдруг с живостью произносит Гений У. И отшвыривает сахарницу. — Видите ли, Глебуардус, Символист был темной и страшной личностью. Он держал меня, что называется, за горло, и пикнуть не сметь. Чем держал, спросите? А вот на это отвечать не буду. Следить за вами, что ж — противно и гадко, да только отказать Символисту, прошу прощения, был не в силах. Я даже… — Гений У запнулся, озираясь. — Нет, показалось. У меня, Глебуардус, наверное, видения — слышу его голос; особенно по ночам. Уснуть невозможно. Так вот, обстоятельства смерти. Были мы в этой комнате, разговаривали, — Символист, когда он издеваться начинает, шутки шутит, в теле словно кто-то жилы выворачивает, — так что я молчал, а он шутил. Его вы, Глебуардус, интересовали из-за приват-доцента Пимского. А потом вдруг шутить начал по-иному. Совсем как человек. И говорил как человек. Пустился вдруг в область кулинарии — он покушать любит, да со мной об этом никогда, с ним можно было говорить только по делу. Стал доказывать, что мидии превосходнее устриц. И смотрел как человек. Живо это его интересовало. Почему, спросите? Не знаю. Символист был на кровати, а я здесь, на подоконнике. Моргнуть не успел — труп…
Гений У умолкает и вновь берется за бронзу. Дюк проходит к окну. Внизу у коляски топчется возница Быстроног, а рядом с ним — Храбросил, о чем-то разговаривают. Ивана не видно.
— Хозяева рассказывают, что с трупом произошло что-то паршивое.
— А вот об этом я вам ничего не скажу, — тихо произносит Гений У.
— Позвольте полюбопытствовать, какая надобность вам в этой бронзе?
— Это вам, Глебуардус, будет интересно, — вновь оживляется Гений У. — Полагаю, вам бронза эта представляется кучей хлама? Ошибаетесь. Ошибаетесь… — Гений У качает головой, криво усмехается. — Ошибаетесь. Ничего вы не знаете, Глебуардус, ничего. В каждом из этих предметов — осколки обстоятельств. Со слов Символиста — «обстоятельств внезапных встреч». Любопытно, что за встречи? Извольте. Некий купец П. владел большим конным заводом. Символист путешествовал в тех краях, и вышло так, что лошадь из пары захромала. А он между тем спешил. Не спешить, кажется, он не умел. Неподалеку обнаруживается конезавод купца П. И купец как раз на заводе, инспектирует. Не то чтоб он отказался продать лошадь, но Символисту глянулась каурая, а купец ее определил уже куда-то. Тогда Символист говорит — ты теперь мне должен. Что же он такое тогда принес? Не помню, но оно здесь, среди прочего. Приносит и сообщает — вот и купец П. мне должен. Так что, говорит, смотри, Гений, это… — не помню, что был за предмет — это его нелепая кончина. Вскоре П. погибает — его зарезал цыган, и сам в этом сознался. Праздновал купец сделку, повез цыгана к себе. Хорошие деньги уплатил. Все довольны. А потом — нож в сердце. На следствии тот цыган так и не объяснил, зачем зарезал. Спрашивают — из ревности? Нет, говорит. Из-за денег? Нет, говорит. Украсть чего хотел? Опять же нет. Нет мотивов. Или вот дело виконта Д., сына галляндского дипломата. На свою беду влюбился в горничную из гостиницы «Колокол». В ту же гостиницу хаживал Символист. К этой горничной и хаживал, впрочем, как и к другим горничным, и не только в той гостинице. Символист встречает молодого человека и просит того отказаться от девушки. Виконт в резкой форме отказывает, грозит даже. Символист и говорит ему — в таком случае вы мне должны. И приносит — я как раз помню, — где она? табакерку.
— Позвольте, это была вещь виконта?
— Нет. Символист, помимо исключительных случаев, всю бронзу в лавках покупал. А случай виконта был из рядовых. Приносит и говорит — вот сердце пылкого юноши.
— Кажется, я знаю эту историю и того, кто скрывается под литерой Д.
— Полгода самого тяжкого разврата. Выдворен из страны. Дело коснулось фрейлин. Он с ними в борделях… Все эти дела я прослеживал. Имею здесь свой интерес.
— Это я уже понял. Что вы были должны Символисту?
— Волю…
— Но, надеюсь, вы не намерены провести здесь остаток жизни?
— Нет, не намерен. Поэтому и копаюсь. Три года назад Символист впервые привел меня в эту комнату. Предметов было вполовину меньше нынешнего. Предложил мне работу. Знаете, кого он разыскивал? Впрочем, знаете, вы же сами говорили. Приват-доцента Пимского. Ну, тогда Символист не ведал ни о каком приват-доценте. Искали непонятно кого — инкогнито. Поработать мне пришлось, Глебуардус, смерть как пришлось… А работать предложил задаром. Я, конечно, отказал. Вот он и произнес — «тогда ты мне должен». Я-то не знал, что такое у него говорится не просто так. Внимания не обратил. Спустя некоторое время, наверное, год прошел или около того, я и спрашиваю: «Символист, ты мне как-то сказал, мол, я тебе буду должен. Так что я тебе должен?» А-а, говорит, не забыл. Забудешь тут, когда такое. Он меня будто за веревочку водил. Достает из кучи пепельницу и рассказывает, что это должок извозчика с Остоженки, что тот не хотел его подвозить задаром, а у него, Символиста, как на беду, денег при себе не оказалось. Так вот, в семье извозчика все перемерли, а он живехонек, только с ума спятил. Но по нему не скажешь. Катает, возит. А Символиста задаром возит. А я-то ведь уже год как на него задаром работаю. Вот слушаю и соображаю, куда он ведет. Так что, спрашиваю, ты со мною, как с этим извозчиком? Точно, говорит. И твоя вещь здесь. Какая — не скажу. Ты — сыщик, может, и сыщешь. А в вещи той — твоя воля. Третий день разыскиваю. Всё, что по правую руку, — дела мне известные, расследованные лично. Мало, правда? Да только это ничего, что мало. У меня, знаешь, какой метод? Я знаю наверняка, что каждую вещь он покупал не просто так. Каждую он подбирал к должнику, в некотором смысле — психологически. А должники те мне хорошо известны. Остается вывести закономерность. Тогда и себя можно обнаружить. Такие дела, Глебуардус.
— Бросай всё это железо и ступай вон отсюда. Символиста нет — и чар его больше нет.
— Да? — Гений У смотрит с надеждой. — Но ведь… Разве такие чары исчезнут сами по себе?
— Я с чарами и пострашнее знаком. Все они суть прах. Нет колдуна — и чар нет. Пошли.
— А может, его дух остался? И витает?
— У Символиста нет духа. Поверь мне. Идем.
И Глебуардус, не оглядываясь, выходит из комнаты. Гений У поднимается с подоконника, идет следом.
Двери хозяйской квартиры приотворены. Дюк небрежно дергает колокольчик; тут же является хозяйка, очевидно, поджидавшая у дверей, дабы не пропустить и проводить со всем возможным уважением.
— Любезная, к вечеру прибудут от меня люди, — сообщает ей дюк, — и всё из комнаты покойного увезут. До этого настоятельно прошу никого в комнату не допускать.
Дюк достает бумажник, протягивает хозяйке ассигнацию. Она ее — цап, как и не было; смотрит на дюка своими живенькими буравчиками, словно желает сказать: «Уж я-то понимаю, каково оно…» Но вслух — ни звука, только головой мелко затрясла, как бы кланяется.
У коляски Храбросил по-прежнему общается с Быстроногом. На лице Быстронога лукавая ухмылка — мол, спрашивай-выспрашивай, да только о хозяине от меня шиш узнаешь.
Внезапно, на ходу, Гений У придерживает Глебуардуса за рукав:
— Постойте, погодите, ваше сиятельство.
Удивленный этим «ваше сиятельство» в устах доселе нагловатого Гения, дюк останавливается.
— Вы, ваше сиятельство, охраны себе не заказывали?
— Да нет, к чему?
— Вы, признаюсь, личность в высшей степени загадочная. Черт знает что вокруг вас творится. Я этого даже Символисту не докладывал. Думал — ваша это охрана.
— О чем ты, Гений?
— Видите ли, какое дело, ваше сиятельство, охраняют вас. Жандармские люди; именно что не следят, а охраняют. Я это умею разобрать. Да вот от кого охраняют — мрак, выяснить нет возможности.
— Значит, и сейчас? И где же?
— Да вот, на том конце улицы пара, и на другом. Кабы просто следили — зачем с обеих позиций?
— Понятно. Знаешь, Гений, хочу просить тебя — расскажи мне в подробностях обстоятельства Символиста. Так что отпустить тебя не могу, а потому прошу в коляску. Разговор, сам понимаешь, будет долгий. Быстроног, где мой друг?
— В трактир изволили снарядиться, замерзши, стало быть… — кивает тот вдоль по улице на нарядную вывеску «Трактира господина Утаки Гремучего», средней руки заведения. В полупустом, скучающем трактире легко обнаруживается Иван Разбой. Он меланхолически приканчивает поллитровку «Малорассейской тминной» водочки под тушенные в сметане грибы с черносливом. Дюк Глебуардус усаживается напротив, смотрит на друга с участием, по-отечески. Тот язвительно интересуется:
— Ну что, повержен супостат? Заключительная битва — герой, без это… главный герой… добивает главного злодея… кровь фонтаном. Ну, красавица, это… нет, сценарий не предусматривает — титры и конец. А?
— Всё, Разбой. Символист Василий нас не дождался. Тело свезли в первый медицинский — кстати, надо бы посмотреть, говорят, редкостный случай. Вставай, я тебе сюрприз приготовил, любопытная встреча.
Иван Разбой кладет на стол ассигнацию, придавливает стопкой, для художественности воткнув в нее пучок зелени.
— Что ж, идем, — но не спешит вставать. — Ты понимаешь, какое дело, я это… А ведь я не человек. Понимаешь?
Смотрит с надеждой на дюка, будто ждет опровержений.
— Вполне возможно, — роняет дюк и встает уходить.
— Я так и знал, — упавшим голосом произносит Разбой и неверной походкой устремляется следом.

Глава восьмая

Кирилл едет к своему уже давнему знакомому, леснику-смотрителю заповедника, затерянного в Крымских горах. Лесника зовут Трофим Майский.
Поселился в горном лесу Майский по идейным соображениям: ушел от мира правды искать. Уединился среди гармонии леса и гор. А до этого всякого повидать довелось: резал уголь в шахте, слесарил на заводе, шоферил дальнобойщиком; потом война — тоже горы, но высушенные зноем, испепеленные безумным солнцем и напалмом штурмовых бригад. Повезло — не только выжил, но и уцелел человеком. После войны бродяжил, правды искал, был резок в поступках и суждениях, всё воевал. Отвоевался где-то в Приполярном Урале, среди клюквенных болот, в старательской партии. Жестокая правда Трофима была вознаграждена по заслугам: подрезали и Трофима, и забредшего на огонек археолога — археологи копали по соседству. Из-за выеденного яйца, из-за шутки, непонятой принципиальным Трофимом, — подначили, правда, археолога крепко, но в таких широтах иначе просто не шутят. Снова выжил. Потом сторожил склад в Хабаровске, загремел под суд, отсидел за чужие грехи три годочка, вышел по амнистии и подался на юг — побороться с разгулявшимся в легких туберкулезом.
Поселился он в тех местах еще до того, как там возник заповедник, на бывшей турбазе, уже тогда заброшенной. От нее остались две избы, трудами Майского приведенные в приличное состояние.
Бывало, хаживали через его обиталище туристические группы, поднимаясь к перевалу Звенящий, откуда можно было выйти на западный маршрут восхождения на пятитысячник Чатырдаг. Маршрут этот сложен, и экспедиции горовосходителей здесь нечасты. Майский рад был всякому гостю, освободившись от тисков убеждений и жестоких принципов, испытывал теперь почти мистическое уважение к людям, лишь крепнущее в отшельничестве.
При создании заповедника Трофиму предложили должность помощника лесника-смотрителя, молодого выпускника Института Природы, в своем роде энтузиаста. Первые полгода тот носился по горам, имея свой собственный план организации дела, изучал биоценоз и еще что-то такое мудреное. Но не удержался на высотах — отшельничество в глухом углу оказалось невыносимым, и через положенные два года он благополучно сбежал. Так Майский стал единоличным лесником-смотрителем юго-восточного кордона обширного заповедника.
А вскоре к Трофиму прибилась Прасковья Тихая. Повстречал он ее на безлюдном зимнем вокзале Агыджая. Та, совершенно потерянная, стояла на перроне, словно встречала кого, а тот не приехал. Увидел ее Трофим, и как-то не в такт ударило сердце. Что-то почудилось в ней не от мира сего, словно затерялась она здесь, в морозных сумерках.
Не сразу подошел к ней Майский, для порядку с полчаса погулял по перрону, покурил — она не уходила. Достав последнюю папиросу из пачки, решился:
— Э-э, ожидаете кого?
Она глянула испуганно, но, рассмотрев в нем что-то капитальное, полезла в сумку. Покопалась и достала конверт. Молча протянула Трофиму. Тот растерялся. Конверт-то взял, да не знал, что дальше делать.
— От сына письмо, — сказала она.
— Так, значит, сына ожидаете? — смекнул Трофим, хотя чувствовал иное, какая-то беда здесь.
— Выгнал меня сынок. Как женился, так и выжил. Поехала к сестре. Пожила. Да у нее своих трое, дом маловат, куда там еще мне…
— Так что, и сестра тоже? — удивился Майский.
— Нет, она отговаривала. Я сама.
— Такие, значит, дела. Как вас величать? — Трофим заговорил солидным веским тоном.
— Прасковья я.
— А меня звать Трофимом, Майским… Так что же, Прасковья, значит… Выходит, тебе угла нет?
— Выходит, нету.
— Тогда так… Я в городе по делам был. Сам-то я лесник, живу в заповеднике. В городе я, чтобы, значит, получку, потом, конечно, курева там, чаю, продукты само собой — вот, полный рюкзак. А сейчас обратно. Дизелем до Раздольной, станицы. А там автобусом. И потом десять километров пешим ходом. Но тропа хорошая, мягкая, по лесу. Там две избы у меня, турбаза бывшая. Хозяйство — во, мировое то есть. Жить можно. И вдвоем разместимся, места много, — Трофим стал говорить горячо и быстро, опасаясь, что она не согласится, испугавшись трудной дороги и глухих мест. — Природа в заповеднике хороша, зверье всё мирное. Волки не забредают, высоко им. Олени есть, косули опять же. Браконьеры имеются, но у меня к ним свой подход. Добро — великая сила. Да… — Трофим стушевался и замолк, не замечая, что Прасковья глядит уже с улыбкой.
Так они и стали жить вместе.
Кирилл лежит на верхней полке плацкарта и созерцает проплывающий мимо пейзаж. Сколько хватает взгляда, по обе стороны от железной дороги раскинулась изуродованная земля, отгороженная серой линейкой глухого бетонного забора. За забором тянутся сонными упырями какие-то унылые приземистые корпуса, склады, склады, россыпи пожираемого ржавчиной металла, ржавые автокладбища, груды шлака и кучи щебня, заводские трубы, факелы синего огня, пышно цветущие в высоченных железных чашах-бокалах, еще и еще, без конца что-то безысходно-индустриальное. Чудится, изуродованная земля в наступающих сумерках вот-вот оторвется, выдерется куда-то на изнанку мира, туда, где ей и место, где нет ни неба, ни земли, где ей не нужно больше притворяться живой.
Индустриальный пояс вокруг города тянется на десятки километров. Скоро ночь поглотит поезд, останутся лишь огни окон, а за этой узкой полоской света — угрюмое молчание, темное бесформие, и только отсветы факелов да искры из невидимых труб.
Когда-то, еще молодым и глупым, то есть студентом, Кирилл увлекся альпинизмом: ходить в горы, петь песни в ущельях да на перевалах. Хаживал и на Чатырдаг. Случилось пройти через заброшенную турбазу на перевал Звенящий. Там Кирилл познакомился с Трофимом; а на перевале он увидел рассвет, полыхавший над долиной Гадыр-су, раздвинувшей пятитысячники огромным полумесяцем. Трофима в тот раз он запомнил смутно: заночевать решили прямо на перевале и у лесника задержались ненадолго.
Дежурить в предрассветный час Кирилл вызвался сам, потому что рассвет был для него самым удивительным, таинственным временем, пробуждал странные, нездешние чувства. Друзья обозвали пижоном — дежурь на здоровье и будь героем, раз напросился. Так он увидел этот удивительный рассвет. Еще блистали звезды, — они перед рассветом блистают совершенно вольными переливами, как сквозь воду, — и вот из-за гряды, связанной с пятитысячником Узуклум, возникло сияние. Оно быстро преображало небосвод, заливая его красками розового перламутра, бросая сиреневые и фиолетовые отсветы на вершины. Звезды отдалились, уступив место рассвету. И вдруг между свечением снегов Узуклумской гряды и плотной теменью гряды Чатырдага вспыхнуло могучее зарево, словно солнце поднималось прямо из долины. Всё в один миг оказалось залито светом, уже блистали снега и ледники Чатырдага, и вся долина утопала в свете. И солнце, выскользнув из золотого кокона, явилось над Узуклумом.
Потряс тогда Кирилла один лишь миг, — тот самый, когда показалось, что само солнце поднимается из долины, что эта долина и есть настоящее жилище земного солнца, что там в этот волшебный миг и нужно искать ответы на все вопросы: всё преображается и очищается здесь.
Кирилл старался ездить сюда хотя бы раз в год, вырваться на недельку ради этого рассвета, ради встающего из долины солнца. Постепенно близко сошелся с Трофимом Майским. Обнаружил в нем удивительного, хотя и странного человека. Посмотрит, бывает, пристально, будто старается что-то отыскать в тебе или разгадать какую-то твою загадку. И вдруг улыбнется, и заговорит совершенно о чем-то постороннем. О лесе, или о людях — начиная обычно со слов «а вот тоже были туристы…» — или о себе. Как понимал Кирилл, с целью поучить, впрочем, поучить так, чуть-чуть, на всякий случай — вдруг человеку пригодится. Но более всего уважал тему Священного Писания. В нем он находил просто прорву всяческих загадок и отгадок, целый космос идей.
Прошлой весной, в очередной приезд Кирилла, Трофим был особенно разговорчив, и всё рассуждал о Писании, за жизнь почти не говорил. Вечерами у огромного, несуразного камина, сложенного Трофимом самолично в бывшем холле турбазы, сидели они втроем, и принимался Трофим то выспрашивать у Кирилла, как понимают ученые — «у вас там в институте» — какое-либо положение из Библии, то спорить с Прасковьей, апеллируя к Кириллу же. Скажем, не нравилось Трофиму, что она считает семь дней Творения сказкой, удивлялся — как же так, сказок в Писании быть не может. Прасковья тоже искала у Кирилла защиты своим словам. Говорила, что Бог не может семь дней дела делать, а потом уйти от нас и сиротами оставить. «Он, батюшка Бог-то наш, так не поступает, он каждого утешить спешит».
— Так. Вот тебе, Кирилл, и весь сказ. Ну никак не могу я с тобой согласиться, Прасковья Тихая. В Писании каждое слово… Э, да что там. И утешить… Да, всё так, но тебя-то кто утешил, когда из дому выселили?
— Батюшка Бог-то и утешил, он, да. Тебя потом, Трофим, послал, чтобы я без угла не осталась, согрел. Каждый день у него труд, забота. А как же?
Кирилл слушал их спор, и понимал, что оба правы, только говорят каждый о своем. И вдруг возникла странная мысль. Какое-то давно забытое чувство посетило Кирилла. Может, чувство вечного. Там, на равнинах, среди городских монументов человеческой косности это чувство вряд ли могло прийти, вспомниться. Только здесь, только в горах, у пылающего камина, в разговоре со странным, душевным человеком…
— Человеческих дней у Бога нет, ведь он вне времени. Он в вечности обитает. И семь дней творения — они тоже в вечности. Они всегда у Него есть. Это как семь комнат в доме. Седьмая называется покоями, в ней отдыхают после трудов в шести других, так как у каждой комнаты свое назначение. В них Творец вечно творит. И вечно отдыхает и радуется. И в нас вложено это. Потому и мы радуемся, глядя на дело рук своих, — когда хорошо сделано. Это божественное удовольствие в нас.
Трофим обрадовался. Принялся просить прощения у Прасковьи за то, что напустился на нее, а она-то, выходит, здесь и ни при чем. Тут же объяснил неделю, зачем она нужна — мол, чтобы как-то вечность уместить во времени.
Странные отношения были у Трофима с Прасковьей. Не были они ни муж, ни жена. Трофим, судя по всему, стал полным отшельником и твердо держался в стороне от женского полу. Была ли это дружба — странная дружба немолодых уже людей, вытолкнутых обществом, притиснутых друг к другу безжалостным напором мира?
Прасковья, как лето, так собиралась и, попросив прощения у Трофима, уезжала к морю — нанималась поварихой или горничной в какой-нибудь пансионат. Осенью возвращалась; чувствовала себя виноватой перед Трофимом, хотя в чем та вина? Но Трофим немного обижался. Правда, сам говорил, что ей нужно среди людей быть. Но всё же обижался, всякий раз принимая ее отъезды на свой счет.
Со временем Кирилл все-таки понял, что он нашел в Трофиме — ту же, что и у него, Кирилла, стихийную жалость к людям. Трофим, битый, гонимый людьми, совершенно ясно видел, что за ненормальные существа — эти люди, а вот всё равно жалел. Да и на Прасковью дулся скорее из-за жалости — боялся, как бы ее, простодушную и отзывчивую, не обидели.
Но о жалости Кирилл и Трофим как-то никогда не разговаривали. В самом деле, если начать об этом, то выйдут одни сопли. Оно и так всё ясно.
А в эти последние недели, когда стало понятно, что близится решительная битва, итог всему существованию двойников на землях людей, возникло у Кирилла, и чем дальше, тем всё больше, отторжение: будто ты уже не человек. И стали вдруг люди Кириллу Белозёрову совсем странны, непонятны. Не мог он сказать, чем представлялись они теперь ему, еще не уяснил он этого, но душевной связи с людьми уже не было.
И сейчас он ехал не столько на перевал, за восходом, сколько ради Трофима. Нужно было Кириллу хотя бы только одно человеческое слово, но такое, чтобы он понял и ощутил как свое. И тогда, быть может, восстановится прервавшаяся связь. А так… и жалость есть, да вот к кому? Кириллом завладела неясная печаль, тоска по чему-то родному, такому, что, когда вспоминаешь о нем, — хочется плакать. Один только раз отозвалось в Кирилле что-то определенное — когда Марк говорил о своей Галсе.
Утро. Южнокрымское шоссе. Кирилл на обочине — «голосует». Влажный ветер с моря раздувает штормовку; за спиной полого вздымаются отроги Малой Яйлы.
Полдень. Грузовик-вездеход пограничников вытряхивает Кирилла в траву и, дав прощальный клаксон, катит дальше по трассе, на перевал Сторожевой. Кирилл забрасывает на плечо рюкзак и шагает в заросли кипарисника. Его обволакивает терпкий, смолистый аромат — весна. Он выходит на просеку, забирающую круто вверх; вскоре заросли кипарисника и цветущие разнотравьем прогалины заканчиваются — Кирилл погружается в лес.
Лес цепко хранит зимнюю стылость, чем выше забирается Кирилл, тем холоднее воздух; обрушивается с ветвей ледяной душ, под ногами то и дело оказываются тонкие языки потемневшего, слежавшегося, льдистого снега.
Наконец Кирилл попадает в зиму. Снег под белым искристым настом; местами Кирилл проваливается по колено. Лес здесь уже не плотный и сумрачный, а редкий, легко пропускающий свет весеннего солнца.
Вскоре попадается утоптанная тропа, рядом — плакат-указатель: «Территория, охраняемая государством. Иштрханский национальный заповедник». Владения Трофима Майского. Кирилл сбрасывает рюкзак под ноги и усаживается сверху — отдыхает.
Будто глухая стена пролегла между ним и лесом. Никаких ощущений, мимо и запах мокрой коры, и первой весенней смолы на соснах, мимо деликатный скрип орешника; вскрики птиц, быстрые плотные удары горного ветра — дыхание ледников, вторжение в теплый неподвижный воздух, настоянный на золотых снопах света: всё это бесконечно далеко.
Дав отдых ногам, Кирилл устремляется по тропе прямо к турбазе.
Бывший холл общих собраний бывшей турбазы. Гудит пламя в камине, запах паленой хвои едва заметным дымком витает под закопченным потолком. Кирилл полулежит в кресле-качалке, Трофим Майский разливает по стаканам зеленоватую жидкость — настоечку из молодых еловых шишек. Прасковья Тихая собирает на стол.
— Ну что, Кирилл, — протягивает Трофим стакан еловой, — с приездом. Не ждали, не гадали. Обычно-то ты не раньше Первомайских, ближе к теплому. Ну, будем.
Трофим опрокидывает в себя настоечку. Шумно выдыхает, оторопело глядит на Кирилла: тот пьет семидесятиградусную равнодушными глотками. Смотрит на пламя и цедит ее. Что к чему?
— Э-э, брат, да с тобой что-то не так. Смотри, Прасковья, как воду. Заешь хоть — вон куропатка. А, извини, брат, ты же эдакое не ешь. Грузди бери, на.
Кирилл берет грузди и всё так же механически потребляет: глоток из стакана — грибок на вилку. Но вдруг спохватывается, отставляет еду:
— Извини, Трофим, я что-то задумался.
— А? Пускай так. А вот и Прасковья на стол накрыла. Давай, что ли, пообедаем?
Отобедали. Прасковья с посудой уходит на кухню. Довольный Трофим заводит своеобычную беседу, не замечая, что диалога не получается:
— Что там наука? Еще бога не признала? Нет, значит. А почему так, не думал? А я тебе скажу. Вон и тернии с шипами у вас из-за этого. А так подумать, к чему бы — соображай себе, матушку-природу изучай. Она, матушка-природа, отзывчива. Так-то вот… Ведь куда как ясно, что слабых, увечных, инвалидов жалеть надо, да и вправду так — люди их и жалеют. А то скажет кто, что, мол, такие отягощают общество, лишают остальных бодрости, да и просто лишние люди — и жалости как не бывало. Или вот с животными. Всякий чувствует, что они братья наши меньшие. Да стоит вбить в башку, что никакие это они не братья, а мишени для охоты или собачки подопытные, или попросту вредители — вот душевного чувства как не бывало. И так всюду. Вот всегда человек в бога веровал. Отчего так, Кирилл? А оттого, что так Он сам нам на душу положил. Так же, как и всё остальное, то есть, что нас людьми делает… А вот нашлись умники, фактов не имеют, зато идею изобразили — Бога нет. И всё: смотрит человек — ан нет Бога, не обнаруживается, потому как идея помехой сидит такая. Как же, мы нынче умные, у нас нынче прогресс на дворе. Вишь, как выходит? А всё оттого, что Его заменил человек своим — всё больше идейками пустыми. Так-то вот. Спрашивается, зачем быть учеными? Зачем, спрашивается, жить в городах — в этих гнездилищах пустых идей? Они же, идеи эти, они как вирусы, проклятые…
Кирилл встает:
— Спасибо тебе, Трофим, за обед. Только я пойду дальше.
— Куда это — дальше?
— На перевал. Думаю, к вечеру поднимусь.
— Да ты что? Подожди, горячка, заночуй. Или обидел чем?
— Нет, ты на меня не обижайся. Хотел я с тобой поговорить, да не помню, забыл о чем, извини. Мне теперь надо на перевал.
— Ну, надо так надо. Вместе тогда и пойдем. Слышь, Прасковья, мы с Кириллом на перевал уходим, до завтра.
— Нет, Трофим. Мне надо самому. Такие дела.
Кирилл идет по тропе, едва намеченной в рыхлом снегу. Трофим с Прасковьей стоят у порога. Хозяин хмурится.
— Проводил бы ты его, Трофим, — говорит Прасковья. — Видишь, у человека на душе смута. Тихонечко, он теперь такой, что и не заметит, а?
— Нет, Прасковья Тихая. Всякий волен поступать по своей свободе.
Прасковья вздыхает и крестит уходящего. На закате Кирилл выходит на перевал. В долине уже лежат густые лиловые тени. Небо на востоке потемнело, но бьющее из-за Чатырдага багровым лучом солнце розовым нефритом отделяет от темной массы восточной гряды двойную вершину Узуклума, заполняет расщелины и складки густосапфировыми тенями.
Холодный ветер дует непрерывным плотным потоком. Внизу, над Тангайским ущельем неразличимо темной массой тянутся облака.
Снега на перевале нет — одни голые скалы; на огромных валунах лишь бурые пятна лишайника.
Кирилл бросает у камня охапку валежника, раскатывает спальный мешок — ничего больше для ночлега у него не предусмотрено.

Тимофей Горкин сидит за своим рабочим кухонным столом. Перебирает замусоленные страницы своей «Повести ужаса…». Страницы густо почерканы свежей правкой, так что местами и не разобрать текста. А последняя страница — та просто перечеркнута крест-накрест. Другой должен быть финал. Но выкидывать роковую сочную фразу короля мертвецов: «Посоревнуйся с солнцем, догони закат», — выше его сил. Даже слышится эдакий раскатистый насмешливый голос — «догони… догони…».
Тимофей поджигает этот лист, бросает догорать на газовую плиту. «Проблема вот в чем, малыш, — говорит сам себе Горкин, — с какой это стати наш герой должен слушаться каких-то мертвецких приказов? Пускай сам решает. Да нет, не выйдет: сожрут его… Для того всё и писано было. Здесь по-другому надо. Только как?»
Перед глазами, если смотреть из долины, возвышаются горы и хорошо виден тот самый перевал. Темные склоны, а над ними — мутнобагровое зарево заката. Герой всё это видит, и у героя на душе смертельная тоска, в общем, герою уже всё равно. Почему-то на самом перевале, на фоне угасающего неба, неправдоподобно четко выхваченная солнцем, видна человеческая фигурка. Почему-то всё видится так ясно, словно смотришь вовсе не из долины, а лицом к лицу — капюшон штормовки откинут, ветер треплет волосы. Лицо неуловимо знакомое. Он смотрит прямо на тебя. И не замечает.

Перед Кириллом Белозёровым — видение бездны. Бездна — весь мир. Никаких гор, никакого перевала. Всё — бездна. Всё — мрак. Нет «здесь», нет «там». А под ногами — ощущение почти физическое — бесконечный провал в никуда. Нет места ничему, и Кирилл уничтожен, его нет, его никогда не было. А была только эта бездна мрака, всегда и вечно.
И не мрак это. Не растворение, не уничтожение миров. Это необъятная гордость и всепожирающее торжество, единственно реальное и самодостаточное. В нем всё: всё, что когда-то было, всё, что могло быть, всё, чего не будет больше никогда.

Перед Воином Солнца стоял мрак, мрак древнейшего зла, угнездившегося в древнейшей ткани мироздания. В ней, светоносной, как пузыри, как протуберанцы мрака вспухают, исчезают и вновь возникают черные каверны. И из них каждое мгновение исторгаются тончайшие, ломанно извивающиеся волосяные нити (пряди?) тьмы, тянутся внутрь мира, куда-то немыслимо далеко. Тянутся, обрываются и вновь вырастают.
Одна из таких нитей двинулась на Воина Солнца. Она не извивалась, как прочие, она росла и двигалась прямо на него.
Воин Солнца устремился к границе мира. Нить тьмы, выгнувшись, устремилась ему наперерез.
Перед древнейшей тканью мироздания даже Воин Солнца был исчезающе мал. Но он шел к ней, он возвращался к тому, частью чего он был всегда.
На грани мироздания Воин Солнца и оно  встретились…

Гул рассекаемого камня гор обрушился вдруг на город. Молочно-белое свечение задрожало, словно подземные молоты ударили в плиты мостовой. Железный Грон огляделся. Мгновение назад перед ним был, отданный, как он знал, ему на заклание странный рыцарь, залог великого завоевания. Но вот уже трое стоят перед Железным Гроном, все трое без знаков судьбы, без судеб на этой земле. Любого можно сожрать, отразить в себя и шагнуть в земли людей великим мраком, непобедимым щупальцем древнейшего зла.
Сожрать любого, немедленно сожрать. Этого? Этого? Нет, этого! Или все-таки этого?
Железный Грон не мог выбрать. Он не мог сделать выбор! Отразить в себя этого — поглотить его мир немедленно, а что же другие? А у этих двоих совсем другие миры, и не поглотить их тоже нельзя: эти трое неразделимы. Но их трое, а не один! Еще мгновение назад единственный его противник должен был сделать свой роковой выбор, не мог не совершить выбора, а теперь… Железный Грон почуял, что в этом месте, в этом городе, на этой площади стоят не просто три человека-двойника, а сам Воин Солнца, вернее, эти трое — и есть его присутствие, невидимое Железному Грону. И он попятился, вжался спиной в каменную стену, желая бежать, он уже отрекся от всех своих замыслов и упований, как поступает в опасности любое зло; он был подобен злодею, явившемуся убить беззащитную старуху и обнаружившему вместо нее трех здоровенных лесорубов. Но уже было поздно.
Все трое, словно сговорившись, делают движение — выбор! — идут на него.
На месте Грона возникает кипящее облако мрака — оно мгновенно вспухает и поглощает собою площадь. Оно поглощает воинов, пытаясь отразить в себя троих, сделавших выбор, людей, не имевших судьбы в своих мирах.
И Воин Солнца проникает в распахнувшееся нутро древнейшего зла. Как сияющее копье, свет ударяет в мрачные бездны.
Горы вздрогнули, вздыбились и осели в грохоте обвалов и каменного крошева. Осели и рухнули, рассыпались, растеклись каменным морем. Страшный звериный рев выдрался в небо и там исчез.
Кирилл ощущал сейчас так ясно свое единение, слитность с этими двумя людьми: Тимофеем Горкиным и Мастером Ри. Сейчас они были одним существом, и каждый оставался собою. У всех троих в сердце горело одно Солнце — их родное Солнце Мира.
Город неудержимо преображался — не стало больше ни черного, ни серого, не стало безжизненных стен и стальных ворот. Прахом рассыпались плиты мостовой, и сам прах истаял.
Прямые, стремительные улицы возносили трех воинов под светоносный купол неба, вокруг росли дивные деревья, и на их ветвях раскрывались бутоны ликующих соцветий. Воздух наполнялся хрустальным золотом и струящимся родниковым пением.
Мир гипербореев принимал своих детей после долгого странствия.

Глава девятая

Праздник Покрова. На Всесвятской площади, перед собором Великопокрова собирается народ. До начала торжественного богослужения не более часа. Площадь уже оцеплена в два ряда эскадронами гвардии Его Императорского Величества — драгунов и гусар; уже прибыла сводная рота гвардейских офицеров и рассредоточивается в две шеренги на высокой, в три марша, и широкой, во весь карниз, лестнице храма, образуя проход для высочайших особ.
Пасмурно, промозгло, с неба сыплется какая-то морось. Кажется, что громада собора подпирает собой низкий просевший небосвод. И сияют оттуда тихим светом золотые купола, вознесшиеся на вытянутых, словно лебяжьи шеи, основаниях.
На площадь начинают стекаться церковные иерархи в черном, у ковровой дорожки, окаймленной двумя рядами гвардейцев уже толпятся небольшими группками степенные господа: министры, высокопоставленные чиновники и думцы, отдельно — группа иностранных дипломатов; монолитом белых мундиров — генералитет. Дамы в роскошных нарядах дефилируют, насколько позволяет погода.
Наконец прибывает граф Расшибей Орлов, генерал-губернатор и градоправитель Москвы — немолодой, седоусый ветеран экспедиционных походов. Решительным шагом, в сопровождении адъютанта поднимается по лестнице, грозным взглядом поверяя безукоризненные шеренги гвардии. Из ворот храма выходит патриарх. Губернатор, перекрестившись, прикладывается к руке иерарха, тот делает приглашающий жест, и градоправитель входит под своды собора — лично удостовериться, всё ли готово к торжеству.
И вот, наконец, грохоча копытами, на площадь вылетает отряд кавалергардов, сабли наголо — две дюжины всадников на белоснежных конях, в белых парадных мундирах; золото шлемов, золотое шитье мундиров; все, как один, гиганты, русские богатыри.
За ними, в окружении эскорта улан, кортеж императорского семейства — до полусотни экипажей: кареты императрицы-матери, великих князей, княгинь, генералов свиты, придворных и фрейлин, и наконец, экипаж самого Императора Российского. Экипажи полукольцом въезжают на площадь и, прогрохотав между гусарами и драгунами, пристраиваются у южного крыла храма. Карета императора катит прямо к лестнице, у которой уже застыли красавцы-кавалергарды.
Государь поднимается на площадку первого лестничного марша и останавливается в ожидании свиты. Площадь взрывается приветственным «а-а-а!..». Император не обращает внимания на этот всплеск, подчеркнуто спокоен, негромко переговаривается с супругой.
Подтягивается двор, следом уже толпятся приглашенные. Император отвлекается от беседы с супругой — к нему спускаются патриарх и генерал-губернатор граф Орлов. Государь получает благословение патриарха, принимает рапорт градоправителя.
Глебуардус тоже выходит из свитской кареты. Он видит знакомое лицо: рядом переминается с ноги на ногу тот самый сторож, давешний темный человек из странного дома на Городничей окраине. Только теперь он не в асессорской гражданской шинели, а в офицерской, на плечах — капитанские погоны.
Человек озирается, как бы кого высматривая в толпе прибывших; скользит мимолетно взглядом и по дюку, но без интереса. Взгляд диковатый, блуждающий. Неторопливыми, какими-то медлительными движениями расстегивает крючки шинели и достает топор. Достав, в ход пускать не спешит, всё озирается. Откуда-то возникают жандармы и с яростью бросаются — скрутить.
Липовый капитан вдруг оживает, он взмахивает топором и обрушивает его на подскочивших. Топор вскользь задевает одного из них. И тут какой-то случившийся поблизости адъютант обхватывает человека сзади, тот издает нечленораздельный вопль, и начинается свалка. Через минуту всё кончено. Человека уводят жандармы.
Невозмутимый дюк направляется к храму. Минует шумную группу чиновников и думцев — многие кивают приветственно; проходит мимо белошинельного генералитета — те, напротив, подчеркнуто не замечают его; в иностранном дипкорпусе приветливые улыбки, поклоны, глава англиканского посольства лично подходит и здоровается; в императорской свите дюка тоже приветствуют многие — знакомые и доброжелатели.
Глебуардус поднимается к императору, тот здоровается с ним за руку; дюк целует ручку императрице. Теперь под благословение патриарха, однако тот, словно не замечая движения дюка, руки не протягивает и благословения не дает, а крестится сам, троекратно.
— Что там произошло? — спрашивает государь у дюка.
— Недоразумение.
По ступеням взбегает генерал-губернатор, докладывает:
— Скрутили молодчика с топором, ваше величество.
— Вот как, с топором?
— Так точно, покушался. Сам полностью во всем признался — имел целью совершить покушение на наследного дюка Авторитетнейшего.
— Кто таков — узнали?
— Имени пока не имеем. В чине капитана, утверждает — из Союза православных офицеров.
Император грустно отмечает, что при словах «покушение на наследного дюка» по лицу патриарха пробегает недобрая тень — и никакого сочувствия, даже скорее наоборот, сожаление; то же сожаление как будто сквозит и в интонациях графа — «лучше бы убили».
«Но убийства Глебуардуса, кто бы его не совершил, мне не простит ни мой народ, ни моя совесть».
— Ваше величество, — говорит дюк, — о возможном покушении я был предупрежден заранее полковником жандармерии Кэнноном Загорски. Он должен быть здесь, и я прошу поручить разбирательство этого дела ему.
— Я согласен, — отвечает государь. — Вы слышали, граф?
Генерал-губернатор кланяется, отдает распоряжение адъютанту и отступает назад. Глебуардус остается рядом с царем.
Царь начинает подъем к вратам храма. Торжественного чувства, владевшего им еще с вечерней литургии, как не бывало. Опять навалилась обычная тяжесть: сотни противоречий сошлись на нем. Сотни и многие тысячи противоречий в государстве может разрешить и примирить лишь он. И пока он занимает это место, в центре всех противоречий — он непоколебим, а вместе с ним незыблема вся великая держава.
Но с каждым шагом всё меньше и меньше тяжесть, словно кто-то снимает ее с души, и всё явственней и уверенней воцаряется то торжественное чувство и то необыкновенное ощущение сопричастности великому чуду — победе над страшным противником, сатанинским государством ацтеков.
Царь подходит к вратам и вслед за патриархом переступает порог. И в тот же миг с колокольни собора ударяет благовест. Колокола тысяч церквей по всей столице подхватывают торжественный звон.

Глава девятая
(продолжение)

Полковник Кэннон Загорски ожидает дюка Глебуардуса у его кареты. Уже далеко за полдень, богослужение закончено. Полковник прячется под зонтом от стального зимнего дождя. Он в штатском — плащ, цилиндр. Наконец от толпы отъезжающих отделяется Глебуардус Авторитетнейший. Кивком приглашает Кэннона в карету.
— Что, полковник, к вам?
— Так точно, ваше сиятельство, если соблаговолите.
— Быстроног, к жандармскому управлению. Как чувствуете себя, полковник?
Кэннон только пожимает плечами:
— Обстоятельства чрезвычайного характера произошли, ваше сиятельство.
— И каково ваше к ним отношение, полковник?
— Даже затрудняюсь выразить, дюк. Быть может, знаете, гора с плеч.
— Что ж, рад за вас, — роняет дюк и поворачивается созерцать пейзаж в окне кареты.
Кабинет Кэннона. Всё те же мягкие кресла, журнальный столик, массивный рабочий стол самого Загорски, ковры и камин, жарко натопленный по случаю промозглого дня. Всё, как месяц назад, когда дюк впервые посетил данное учреждение. Да только Кэннон Загорски совсем другой.
— Что, полковник, обманули нас старички?
— Какие… Откуда вы знаете? Или эти вам старичками себя показали?
— Надо полагать, мы оба говорим об обитателях дома на Городничей окраине. А показали они мне себя так: самодовольный купец, лукавый отец семейства и доктор неизвестных наук. Но мне теперь определенно известно, что за всей историей с Измерителями стояли эти трое.
— Ваше сиятельство, мне временами хочется на вас молиться. Сейчас мне кажется, что я к вам как за спасением, потому что знал — мне с этими погибель. Я ведь всегда знал, что всё это дьявольское наваждение…
— Всегда ли?
— Да, все эти кадры времени, все эти проникновения, фантастические похищения, сгустки вероятностей. А впрочем, вы правы, дюк, ведь я во всё это верил. Но где-то там, в душе, глубоко, — не верил.
— То, что эти трое делали со всеми, я дефинирую психопластикой. Мне известно, что вы, Кэннон, поддавались ей лишь отчасти, что выказывает в вас немалые душевные свойства.
— Психопластика? Это такой род наваждения? Но куда тогда исчезла вся лаборатория, она-то не была наваждением?
— Так, значит, исчезла?
— Не сомневайтесь, дюк, в моих словах. Я утром там был — завод и всё прочее на месте. Если помните, лаборатория занимала подвалы старого цеха, так вот никаких подвалов там нынче нет. У нас ведь дела с ночи начались. Такое завертелось — является ко мне ассистент профессора Кляйне — застрелился профессор. Козьма Белобок был сильно пьян и заснул в лаборатории, ну а профессор — тот там постоянно ночевал, из лаборатории почти не отлучался. Дело выглядит так. Его среди ночи разбудил профессор. Белобок не мог понять, как очутился под открытым небом. Потом битый час искал исчезнувший вход в подвал, а Кляйне стоял и всё твердил одну фразу — «дас айнхундерцвайнзигтонненшвер шайбеншвунград!». Очевидно, Кляйне не спал, всё произошло на его глазах. А потом выхватил револьвер и пустил пулю в лоб.
— Что ж, немецкий рассудок любит метафизические парадоксы, но, как видно, не в силах воспринять их наяву. Вы успокойтесь, полковник. Хотя все, кто изуродован психопластикой, а таких немало, — люди конченые, и ничего тут не поделать, но все мы, человечество, избежали великой беды. Потому что психопластика страшнее всех ацтекских дивизий. Я вам сейчас разъясню. Видите этот камин? В нем жарко пылает пламя. Если внушить вам гипнотически, что пламя ненастоящее, возможно заставить вас шагнуть в огонь, но вы всё одно сгорите. Но если это не внушение, а психопластика, то выйдете из огня как ни в чем не бывало. Потому что психопластика изменяет саму субстанцию пламени и прочего вещества. И не только вещества, но и ход событий, и даже незыблемые, казалось бы, законы природы. К счастью, до последнего дело не дошло. А «психо-» — это уже к ним, к тем старичкам отношение имеет. Это они выстраивают сперва в своем воображении нужную им иллюзию, потом проецируют незнамо как на реальность, и настоящее вытесняется сочиненной ими иллюзией. Только теперь эта иллюзия и есть реальность. Не знаю только, зачем для этого им нужны были живые люди…
— Кажется, я начинаю понимать…
— Сочувствующие нужны были, что ли, или посредники… Нет, не объяснить.
— Всё это невероятно. Я думаю, им прежде вы нужны были. Иначе зачем?.. Возможно, как радикальный посредник? Теперь многое для меня выясняется — понимаете, дюк, я очень Измерителей боялся, теперь же понимаю, что я просто этих троих боялся, смерть чуял. Я в вас спасения искал. Ведь вы особая личность, ведь вы ацтекского верховного жреца… Ведь вы всё заранее знали, оттого и мятеж подняли. И на верную гибель повели к ацтекам, оттого что знали — не погибнете. Ведь так? Ведь верно?
— Эк вы меня, полковник. Да если б я всё это знал… Итак, Кэннон, вы боялись этих троих и решили опереться на меня. Что дальше?
— Я решил, что в ранге руководителя организации вы сумеете обуздать Измерителей, то есть я так полагал. А на самом деле — чувствовал, что разделаетесь с этими тремя. Еще до нашей встречи на квартире Пимского, это предложение было у меня в кармане. Вызвать вас по делу Пимского — удобный предлог для переговоров. Каково же было мое изумление, когда вы сами предложили…
— Значит, обрадовались. Скажите, полковник, зачем вы меня мучили уголовными подозрениями? Вы были, голубчик, по-жандармски бесцеремонны. Знали ведь, что меня пугать бесполезно. Теперь же рассказываете, что полагали меня суперчеловеком. И на суперчеловека возвысили голос — где логика, полковник?
— Э-э, да что там. Ваше сиятельство, я готов на коленях просить прощенья. Вел себя как бастард. Совесть, жестокая совесть, терзает меня… А может, я поддался психопластике, может, я продался им? Может, я губил вас? Ведь они были не против вашей кандидатуры, они первыми поддержали мою идею. А может, и не моя это была идея, а их?..
— Полноте, милейший Кэннон. Еще раз призываю — успокойтесь. Разбираться в темных хитросплетениях иллюзий — дело неблагодарное. Что вышло, то вышло. Главное — вы всё же явили себя человеком. Однако теперь для меня многое разъяснилось. Итак, погубить этим старичкам мир своей иллюзией мешал я. Почему я — они не понимали. Что я такое — для них загадка. Значит, надо меня устранить. Как? Единственным им доступным способом — психопластикой. Но в личной встрече у них ничего не вышло. Тогда по-другому: опутать меня паутиной иллюзий — для этого и сочинено предсказание про топор. Иллюзия заменила реальность, и в новой реальности мне уже места не было.
— Грешен, ваше сиятельство, проморгал. Белобок ведь как увидел, тогда на сеансе? Асессорская шинель и, главное, ваше сиятельство — убийство не до, а после службы.
— Коварны были старички. А кстати, где они сейчас, полковник?
— Наконец-то на своем законном месте — в психолечебнице! На рассвете их и свезли. После посещения завода я со своими людьми выехал на Городничью. Полную операцию организовал — весьма страшно было. А там полусгнивший дом и трое безумцев — именно старикашки, всё хихикали да мычали. Как только освободился с ними, поспешил к вам, но вы уже выехали во дворец. Вот, собственно, и всё, дюк.
— Что ж, полковник. Будем считать дело закрытым, а наши разногласия исчерпанными. Теперь поговорим вот о чем. Мне известно, что дело о покушении на меня поручено вам. Как вы намерены его вести?
— Гм. Щекотливое дело.
— Это-то я понимаю. Итак.
— Задержанный сказался капитаном. Действовал, по его версии, от имени Союза православных офицеров. Уже был обыск на штаб-квартире, с изъятием. Представляете, дюк, наличествует в их списках, как и в списках офицеров N-ского полка. Но мы-то с вами знаем, кто он таков. Этот человек — сторож дома на Городничьей, он у них в услужении давно. Я, когда возглавил в организации внутреннюю охранную службу, — всех проверял. Поинтересовался и у этого типа — кто он таков. Он молчит. Что ни спрашиваю — молчит. Паспорт всё же предъявил. По документам — Никифор Оникс, мещанского сословия, из Твери. Посылаю запрос в Тверь. Отвечают — имеется такой Оникс. Женат на Калине, в девичестве Речная. Я понимаю так: эти трое — а они в организации самыми таинственными и зловещими людьми были, как же, они особую проверку осуществляли, — дали своему сторожу негодную легенду, не озаботились правдоподобностью. Что ж, думаю, вы меня за дурака держите? Взыграла, понимаете, во мне офицерская гордость. Нет, думаю, я этого дела так не спущу. Пойду до конца. Сторожа под наблюдение — куда ходит, с кем общается, а сам — лично в Тверь. Нашелся там Оникс Никифор со своею законной супругой. Говорит — всегда в этом доме проживал, это дом его родителей, и города никогда не покидал. Поговорил я с ним крепко. Вижу — человек ни сном ни духом. Ладно, обратно в столицу, и к этим. Говорил с ними в довольно резкой форме. Пшик в итоге. Заморочили меня. И напоследок прямо в глаза требуют — нашего сторожа не трогать! Может, с того момента я их взненавидел. А этот сторож — ух, как я до него добраться желал.
— Вот вам и представилась возможность.
— Возможность, говорите? Да, факты обличают твердо. Но мне не ясно. Еще вчера — сторож. Сегодня — офицер, имеется во всех списках. Жалованье получает еще с бог весть какого года. При том, что я доподлинно знаю, куда он ходил и с кем говорил за пределами того дома еще вчера и во все дни. Никаких связей ни с армией, ни с офицерским союзом. Как такое могло статься? Ну хорошо, возьму я его на допрос. Дело политическое, следовательно, должны быть и мотивы соответствующие. Идеи должны быть. Идеи понятны — за кого вас принимают в Синоде и Генеральном штабе, нам известно. И что же? Я буду сидеть и прилежно записывать за ним всю эту чушь? Или что? Какие у сторожа могут быть идеи? Разве что для отвода глаз станет мне их излагать? На хозяев своих не покажет, я знаю. Что же мне, комедию со следствием разыгрывать? Опять пойти на поводу у этих старикашек, принять их очередную липовую легенду? Увольте меня…
— Вы знаете, Кэннон, на допросе вы обнаружите настоящего фанатика, да такого, каковых и не встречали. А станете расспрашивать о службе в полку или собраниях в их Союзе — всё расскажет, события десятилетней давности раскроет, и свидетели тому найдутся. Так-то. Это уже не легенда с Тверью, это психопластика. Истинной реальности, где сторож был сторожем, больше нет, она замещена вот этой. Вас еще поразят сослуживцы новоиспеченного капитана. Они вам весь его послужной список расскажут, а те, что из Союза, — поведают, что он говорил на их собраниях. Поэтому забудьте о стороже, его не было. А был и есть капитан N-ского полка. Так его и принимайте, так и дело ведите.
— Невероятно. Как можно в такое поверить? Да-да, всё так, всё сходится, но как поверить?
— Верить — не верить… Вера, когда есть очевидные факты, не потребна. Есть факты — исходя из них поступайте.
— Хорошо. Правда ваша. Есть факты. Да только я прежний остался! Во мне память об истинной реальности, как вы говорите, не убрали! Я всё помню, да и вы тоже, ваше сиятельство. Как с этим быть? Пускай он теперь фанатик идеи и потомственный дворянин, но как мне на него смотреть? Для меня он скорее жертва, переделанный человек. Боже мой, как оно всё… Нет, не могу вести это дело. Да и как его вести, оно слишком фантастично, уголовное уложение здесь бессильно. Настоящих преступников не изобличить, да и как дееспособные лица они более не существуют. Тупик, ваше сиятельство. Для меня, скорее, психологического порядка тупик. Но и отказаться нельзя — государю известно, что во всем жандармском отделении о покушении знал я один, стало быть, за всё отвечаю…
— Я вам помогу. Сегодня же буду говорить с государем об этом деле. Предоставлю все доводы к тому, чтобы дело замять. Видите ли, беря в рассмотрение политическую сторону — его эвидентно надобно замять. В противном случае, если нашего капитана довести до суда, то он сделается героем. А если засудят, то и подавно. А видеть эдакое темное существо в героях я и сам не желаю. Так что, выходит по-всему — дело надобно замять, совсем замять. Заминать же дела вам не привыкать. Полагаю, вы сделаете это с легкостью, ну а я уж берусь убедить государя. На том и постановим.
— Очень хорошо. Так будет лучше всего. Замнем в лучшем виде! Представим горе-капитана умалишенным и изолируем. По чести сказать, что бы вы ни говорили — пускай оно и верно всё — о психопластике, о переделанном человеке, но я его вижу именно умалишенным. Иначе, боюсь, сам с ума сойду.
— Кэннон, Кэннон, вы же в баснословных Измерителей верили и в дробность времени…
— Это было, знаете, как-то научно всё. Да, научно. И доказательства опытов присутствовали. Мне даже нынче тяжело поверить, что это было дьявольской мистификацией. То есть, что дьявольской — ясно, но чтобы так громадно… Моему разуму такого не охватить.
— Что ж, можете считать и так. Теперь последнее. Полковник, скажите на милость, от кого вы меня охраняли?
— Сперва как раз от возможных фанатиков. А потом, после исчезновения приват-доцента Пимского… В общем, не хотел, чтобы кто-либо от антиизмерителей вышел на вас мимо меня.
— Опять глубинные опасения?
— Всякое мнилось.
— Понимаю, уже и грозные Измерители витали у вас в мыслях, как они являются ко мне и вербуют, не так ли?
— Да всякое. Не вмените мне эти фантазии в вину, ваше сиятельство.
— Я хорошо понимаю тогдашнее ваше положение. Договоримся же — кто прошлое помянет, тому глаз вон. И в утверждение моих слов, я, Кэннон, предлагаю вам мою дружбу. Милости прошу ко мне в гости, в любое время. Двери моего дома теперь всегда открыты для вас. И прошу называть меня не «ваше сиятельство», а просто — Глебуардус. Так-то вот.

Глава десятая

Иван Разбой просыпается с тяжкой головою. Темно, будто сумерки. Что такое? К чему вечер? Вечер уже был — утра что-то не было.
Иван дергает за шнурок звонка — в комнату бесшумной тенью вплывает лакей Йорик.
— Камат, который час? — вяло интересуется Разбой.
— Полдень.
— А где баронесса?
— В церкви, где ж еще?
— А чего так темно, а, Камат?
— Шторы-с.
— Так отдерни их, обалдуй. И кофей где?
— Кофей ваш с утра стынет, — недовольно объявляет лакей, раздвигает шторы.
— Э-э, мокропогодица. Закрой обратно, Йорик.
— Вот опять вы меня называете нехорошо.
— Ладно, ладно, неси кофей мгновенно. Я буду…
Иван замолкает — он не знает, что именно он будет. То ли куда собираться, то ли кого ждать. Собственно — в чем сюжет дня? Что там вчера было? Не помнит Иван Разбой.
Разбой, вышагивая в халате по спальне, пьет кофе. Выпивает таким образом три чашки. Голова тяжелая. Что там тот кофе?
— Камат, принеси, любезный ликерчику. А лучше — водку неси.
— Баронесса водочки вам не велела.
— Пришибу, мерзавец! Давай водку, а баронессе своей не сказывай. И два лимона очисть.
Иван Разбой пьет водку. Из маленькой серебряной стопочки. Опрокинул — с хлюпаньем откусил пол-лимона. Напротив стоит лакей с подносом и наливает следующую. Так режиссер одолевает пять стопочек. С отвращением ставит на поднос и говорит:
— Уноси, Йорик.
Лакей страдальчески морщится, картинно вздыхает, возводит горе узкие азиатские очи.
— Хорош, бедный Йорик, хорош, — одобрительно хлопает его по плечу Разбой. — Будешь сниматься у меня. Я принца Гамлета снимать буду, сериалом. Ты отменно лыс, Йорик!
Камат в сердцах громко и скрипуче вздыхает и уходит.
Разбой почти вспомнил вчерашнее, и сюжет дня становится ясным — к Глебуардусу, не мешкая!
Дюка Иван не застает. Немногословный дворецкий Самсон объясняет, что «его сиятельство отбыли на службу в Великопокровский».
— Да что ж там, служба сегодня до ночи, что ли?
— И то верно, уже должен был воротиться.
— Так что ж не воротился?
— Не могу знать. Однако, может, его государь-император во дворце задержал — принимают.
— Еще и дворец объявился. Ну ладно, как хозяин вернется — скажи, что был Разбой и просил кланяться, — поворачивается уходить Иван.
— Прошу прощения, но хозяин велел вас задержать.
— Не возражаю — задерживай. А я пойду.
В досаде Разбой сбегает с крыльца. Интрига дня нарушена. И Катрин нет, в отъезде.
Тогда, пожалуй, следует отобедать — что-то аппетит возник. В ресторацию, к Епистратову? Нет. «Никого видеть не желаю, не хочу. Дома меня и получше, чем у Епистратова обиходят».
Здесь, пожалуй, уместно пояснить, откуда и кто такая баронесса, в спальне у которой проснулся Иван Разбой. Заметим сразу, что не в ее собственной спальне проснулся Иван Разбой, а в своей собственной спальне проснулся, но в ее особняке.
Эксцентричная баронесса фон Викинг слыла большой поклонницей современного синематографа и много и обильно покровительствовала талантливым знаменитостям от синема. Иван попал в ее поле зрения уже давно, кумиром же стал сравнительно недавно, после «Синематографа дождя». Ее потрясло то, что во всем этом фильме она ничегошеньки не поняла. И кого из знакомых ни спрашивала — никто ей помочь не смог.
Картина же, собственно, была незатейлива. Вообразите — перед вами окно, выходящее в утренний пышноцветущий сад (режиссер любит пышное цветение в кадре, особенно живописные тени, бросаемые листвой). Налетает ветер, раскачивает ветви, а в небе уже сделалось пасмурно. Сверкает молния (долго ее ловили) и вдруг — ливень! Мощные струи бьют прямо в стекло (хитроумное расположение брандспойтов — секрет режиссера; режиссер любит подобные технические находки). Окно заплывает водой, вода стекает потоками, так что ничего сквозь него и не разглядеть. Потоки ослабевают и за окном — городская улица в перспективе, булыжная мостовая вполэкрана, по тротуарам спешат прохожие, сбоку выворачивает пролетка и удаляется прочь. Но картинка постепенно делается прозрачной и сквозь нее проступает всё тот же сад. Снова небо прорезает раскидистая молния, ударяет давешний ливень. Из-под струй дождя возникает следующая картина — редкий лес где-то на склоне горы. Безлистые верхушки деревьев оседлала воронья стая. По склону спускается крестьянин с вязанкой дров за спиной. Однако всё это неудержимо блекнет, растворяется в солнечном свете, и — тот же цветущий сад, между деревьями носятся дети; ливень — и уже зима, большое озеро, скованное льдом, группа нищих в лохмотьях бредет по льду в направлении дальнего берега; там видны дымы деревни. И так далее.
И вот сад на закате, чинно прогуливается благородная публика. И последняя картина дождя, последний эпизод фильма: дымящиеся развалины разрушенного города, с неба сыплется черный пепел. Синеватые языки пламени вяло, словно нехотя, пляшут на развалинах. На камне сидит изуродованная, обожженная кошка (шерсть была обработана специальным грим-составом; впоследствии баронесса пожелала взять эту кошку себе в дом). Титры. Конец.
Но вернемся собственно к баронессе и предмету ее страсти — синематографу. Знакомые Ивана подозрительно настойчиво стали приглашать его в салон баронессы, не замедлило и письмо от нее самой, исполненное самых восторженных похвал и увенчанное скромным приглашением. Знакомство вылилось в бурный роман. В конце концов Иван переехал жить к баронессе. При иных обстоятельствах ни романа, ни переезда не состоялось бы. Сны про последний поход, исчезновение Пимского и прочие двойниковые обстоятельства — Разбой откровенно бежал в гостеприимные объятия баронессы фон Викинг. И вот уже более месяца жил в ее доме.
Лакей Камат стал Йориком, как только впервые попался Победителю на глаза. В тот же миг Разбой ощутил себя принцем датским и внутренним зрением увидел, как кожа на лысом черепе слуги съеживается, трескается, опадает лохмами…
— Бедный Йорик! — с чувством произнес Разбой, и вся история несчастного принца разом возникла в его голове.
История эта лишь в некоторых деталях отличается от шекспировской. Зато психологическая подоплека…
Гамлет оказывается парнем с богатым воображением. К примеру, прогуливаясь с другом сердешным Горацио, встречает любимого шута своего покойного батюшки. Останавливает этого самого Йорика и, обращаясь к Горацио, говорит, смотри на этот желтый, изъеденный могильными червями череп — вот всё, что осталось от нашего веселого паяца. Бедный Йорик! На следующий день — похороны Йорика. Когда успел помереть, от чего? — загадка.
Кроме того, наш Гамлет одержим манией величия. На троне же — законно воцарившийся дядя принца, на основе родового права женившийся на вдове брата. И никаких убийств с отравлениями. К Гамлету — самое теплое отношение, почти как к сыну.
Принц развлекается — изображает из себя странного человека. Рассказывает, что отца отравили. Каждую ночь ходит на городское кладбище, где общается с тенью покойного родителя. Более того, требует от друзей сопровождать его в этих могильных походах. И те, немало напуганные, средь могил и склепов наблюдают беседы принца с кем-то невидимым. Вскоре они полностью верят Гамлету. По городу начинают ползти слухи.
Жертвой следующей причуды принца становится юная Офелия. Гамлет женится на ней. Однако начинает распускать слухи, что как с женой с ней не живет, поскольку благочестив, и жить с Офелией как с женой не желает. Всё это, заметим, вовсе не соответствует истине. На бедняжку уже показывают пальцами. Бедняжка не ест, не пьет. Отец Офелии, сперва обрадованный родством с принцем крови, открывает форменную слежку за ним с целью изобличить во лжи. Доходит до того, что следует за тем буквально по пятам.
Гамлета это веселит недолго. Однажды, хмурым зимним вечером, принц имеет разговор с матерью, так, о сущих пустяках. В камине жарко пылает огонь — на стене, на тяжелой портьере то ли тени колеблются, то ли спрятался за ней кто. Кто? — Гамлету известно кто. Внезапно он возвышает тон и пускается в тяжкие обвинения в адрес дяди и самой матушки. Матушка, сбитая с толку внезапной переменой настроения сына, не знает, что и делать, молчит. А Гамлет входит в раж и со словами: «Он и сейчас, убийца, за мной шпионит. Вот там, за той портьерой!» — выхватывает шпагу и пронзает бедного отца Офелии. Обнаруживается ошибка, принц пинает тело с досады, произносит: «Кто ж знал», — и удаляется. Итог — Офелия сходит с ума и бросается с высокого берега в скандинавское море (в страшный шторм).
В городе чуть ли не восстание — люди недовольны выходками принца крови. Дабы разрядить ситуацию, дядя-король решает послать племянника отдохнуть душой и телом в Англиканию, ко двору английского короля. Сопровождать поручает друзьям детства принца — Розенкранцу и Гильбернштайну. Что же вытворяет наш принц? Пишет письмо от имени дяди, известного содержания — мол, податели сего письма суть преступники, учинившие заговор и беспорядки в королевстве датском, посягнувшие на жизнь горячо любимого всем датским народом принца Гамлета, наследника престола; и посему, возлюбленный брат наш, не сочтите за труд вздернуть мерзавцев окаянных, — и запечатывает письмо предусмотрительно выкраденным дядюшкиным перстнем. И говорит друзьям детства, мол, плывите без меня, ребятушки, я тут письмо с извинениями написал, мол, позже прибуду, а вас, дорогие друзья детства, чтоб приняли по высшему разряду.
Между тем Лаэрт, брат утопшей Офелии, горя законным желанием мести по праву сына и брата неотмщенных отца и сестры, дерзко бросает Гамлету вызов на смертельный поединок. Обнаруживает полное сочувствие со стороны всех подданных королевства, тем более что сам Гамлет трезвонит всюду о своей несчастной доле: любимая жена, оклеветанная раболепствующей перед убийцей-королем толпой, погрязшей в невежестве отсталых взглядов на брачный союз, — мертва, лучшие друзья казнены по коварному наущению дяди-деспота, а отец между тем всё еще неотомщен, и проклятие всё еще витает над королевской семьей; а тут еще и безумствующий Лаэрт, понуждаемый тираном — узурпатором трона!
Но безумие к этому времени уже взаправду овладевает принцем — он уже не различает, где игра, вымысел, а где правда. Он принимает свои вымыслы за верное дело, а слова того же Лаэрта за лукавые и коварные речи. Поэтому решает одним махом покончить со всеми: и с «вероломным дядей», и с «похотливой королевой», и с «наемным убийцей Лаэртом». С этой целью отравляет свой клинок и вино. И устраивает пышный пир перед самым поединком. На пиру пускается в слезоточивые речи, рассказывает всё о том же злом роке, о том, что точат тяжкие предчувствия, что Лаэрт одолеет; что в дворцовых покоях, гнезде разврата и братоубийства, будут предаваться бесстыдству, и трон датский покачнется и рухнет. И под занавес закатывает знаменитый монолог — «быть или не быть», желая при этом — не быть! Почему «не быть», ведь Лаэрта ждет отравленный укол, царственных супругов — отравленная чаша? А его ждет трон.
Но Гамлет — уже безумен. Ему собственная кончина видится как благо, как избавление от тяжкой ноши собственных обвинений, в которые он сейчас верит больше, чем в самого себя. Поэтому слова «умереть, забыться, уснуть и видеть сны…» произносятся с особым чувством, совершенно искренне.
И вот — дуэль. Испившие отравы король и королева доживают свои последние минуты. Бледный Лаэрт, чувствуя, что обречен, скрещивает свой клинок с клинком толстяка-Гамлета. Глаза принца за стеклами массивных очков — исполнены безумной решительности и едкой насмешки. Далее — поединок. И вот — отравленный укол. Слабеющий Лаэрт, понимая, что всё кончено, собирает силы на последний выпад — «дабы отмстить коварному злодею за все его безумства!». Шпага Лаэрта достигает груди принца. Смертельно раненный Гамлет падает на землю! Силы покидают, кровь уходит. Никто не подбежал, не помог. Все молчаливо наблюдают сторонними зрителями, как умирает злодей и безумец. Всё еще одержимый безумием Гамлет негромко произносит: «Вот и всё, итог! Иду к тебе, отец». Но в последний миг пелена безумства оставляет принца, и острая жалость к самому себе и великая досада побуждают выкрикнуть последнее: «Быть! Быть!»
Разбой обедает в столовой баронессы. Бедный Йорик подает кушанья, они в самом деле разнообразны и обильны. Смотрит сейчас Иван на лакея, на его гладко выбритую голову и думает: «Да, брат, на Йорика ты не вытянешь. Да и Гамлета не будет. Не нужно всё это». В этот миг остроумный замысел перестает существовать.
Иван даже не спрашивает, где баронесса. Ему это неинтересно, как, впрочем, и всегда было неинтересно, куда она ездила, с кем общалась. Как только Разбой освоился здесь, он потребовал салон закрыть, а гостей принимать только с его согласия. Лишь одну-единственную неделю такой скучной жизни выдержала эксцентричная фон Викинг. А затем, чем дальше, тем больше стала пропадать где-то в светских, а также богемных кругах.
Во дворе стук копыт и грохот колес. Разбой глядит в окно — из экипажа выходит дюк Глебуардус. «Ага!» Вытирая на ходу салфеткою рот, Разбой спешит к дверям. В дверях отталкивает привратника и выскакивает на ступеньки:
— Где? Где вас носило, ваше, так вашу и так, высокородное сиятельство?
— Дела жандармские! — нимало не смущаясь, ответствует в столь же легкомысленной манере дюк и отвешивает натуральный поклон.
— Входи, коли так. Чаю дознаться, ваш-вашество, что я вчера чудил, ежели таковое за мною имелось?
— Всему свой черед, брат. Я голоден.
— Камат! — орет Разбой в прихожей. — Еще прибор, мигом!
Отобедали с легким сердцем, на славу. Затем идут в малый будуар, тот, что с окнами на Охту. Глебуардус раскуривает сигару, а Разбой позволяет себе слабого кавказского коньячку (он заимел привычку выкушивать после обеда стопку-другую этого прекрасного десертного напитка).
— Никак, спиваешься, брат? — замечает Глебуардус. — Пимский рассказывал — тоже эдак начинал. Тоже были слабенькие коньячки да компотные вина, затем и штофы водочек в одиночестве, шотландки пошли и ликеры чуть ли не круглые сутки.
— Так что ж теперь?
— Ты вот что скажи, вчерашняя бутылка тминной — это к чему? Что значат слова «я не человек»?
— А кто это так дерзко говорил?
— Да вот ты, мой друг. А затем, в экипаже конфузил нашего сыщика.
Иван Разбой в сильном недоумении смотрит на дюка. Говорит:
— А на кой ляд он мне сдался?
— Ну да тебе виднее. Ты перед ним развивал свой тезис о своей нечеловеческой натуре, с доказательствами. Обнаружив, что Гения Угрозыска пустыми утверждениями не проймешь, принялся подкреплять фактами. Излагал новейшие криминалистические методы из двадцатого столетия. Было и про инфракрасные камеры, и про генетические экспертизы, и про резус-фактор, выплыла и вовсе легендарная рентгенодактилоскопия, а также детектор лжи. Но не этим ты взял нашего пинкертона. А вот после того как ты в лицах разыграл пару его бесед с неким Символистом Василием, того трясти начало, чуть из кареты не выпрыгнул. Вообразил, что неприкаянный дух покойного Символиста вселился в тебя. Пришлось тебя свезти сюда.
— А он как?
— Да успокоил я его. Объяснил, что ничего особенно нечеловеческого ты из себя не представляешь, а так, просто феномен.
— Ага, значит, ничего особенного. Ну-ну. А Символист Василий, значит, мертв. Как же теперь узнать, кто он таков?
— Это как раз узнаваемо. Но не интересно. Давай же я тебе доложу, что мне вчера раскрыл Гений У. А то, что не раскрыл, — добавлю от себя.
Дюк откладывает сигару на пепельницу:
— Налей-ка и мне коньячку. Благодарствую. Это что, твоя причуда — сладкие коньячки держать, или твоей пассии?
— Была ее, теперь моя. Рассказывай же.
— Итак, Символист Василий появился в нашем городе много лет тому назад. Откуда он явился и кто он такой, Гений У, как ни старался — не узнал. А нам с тобой этим теперь интересоваться незачем, достанет того, что он был так называемый «темный двойник», охотник за нами, твиннинговыми существами. Охотился, как выяснилось, он за одним-единственным таким существом, нам хорошо знакомым.
— Это что, за Пимским?
— Соль заключается в том, что Символист не знал загодя, кто из людей является этим существом. Поколесил по крупным городам России, и чутье привело его сюда, в Москву. Имея в виду собственную теорию сна, в которую, по-видимому, верил, рассуждал он так: человек, которого ищу, как и я, имеет двойников в разных временах и через тело сна общается с ними. И потому непременно выделяется среди прочих как личность безусловно уникальная. Следовательно, он не может принадлежать к низкому сословию, а ищи его среди аристократов, крупных купцов и промышленников, ученых, да еще среди людей искусства, за исключением музыкантов и композиторов — музыка, по мнению Символиста, не в силах выразить личность. Подчинив своей гипнотической силой Гения У, привлек того к поискам. Наш сыщик чуть с ума не сошел, разыскивая неизвестно кого. Впрочем, вскоре способ поисков определился. Его люди каждодневно просматривали биржевые сводки на предмет рисковых сделок и фантастических карьер, изучали и подвергали анализу любые слухи из высшего света. Особые люди присутствовали на всех театральных премьерах, а также в синема и на вернисажах. Впрочем, вернисажи Символист посещал сам, лично. Присовокупим сюда публичные лекции и чтения, а также научные джорналы. С последней целью оплачивались услуги нескольких профессоров. В общем, разыскивалось всё сколь-нибудь неординарное и эсклюзивное. Еще коньячку — противная зараза, но уместно, ибо переходим к личностям.
— К Пимскому?
— Ко мне. Первым под подозрение попал я.
— Понимаю. Еще бы.
— Давай приговорим эту бутылку, — дюк самолично разливает остатки по фужерам. — Не смог Гений У ко мне подступиться, меня Загорски охранял. А до того сам Символист пытался, да опять наш Загорски на пути — он сразу после судебного процесса взял надо мной опеку.
— Ну да?
— Правда, нынче от него не добиться, по каким резонам он это сделал, ну да неважно. Итак, имея меня в виду, Символист продолжал свои поиски. Хитрющий был, бестия, полагаю, все-таки чуял, что не я ему надобен. Следующим его капитальным интересом оказался некий талантливый режиссер, кумир студенчества и… — дюк значительно обвел взглядом картины в роскошных багетах, — великосветских дам.
— Ну да, постой. Это ты обо мне? Впрочем…
— Какой-то из твоих шедевров насторожил Василия.
— М-м… Пожалуй, «Живые механизмы» могли насторожить. Я позволил себе фантазии из области сновидений. Ты, само собою, не видел. Там есть любопытные моменты. Есть там и автомобили, и ракетная техника — у меня взлетают вместо ракет люди и посыпают сверху зерном и цветами поля.
— Понятно. Проверить тебя было легко. Гений У отменно справился с заданием — застиг тебя на съемочной площадке врасплох, задал вопрос, имеющий смысл только в другой реальности…
— Это о Верове? Но ведь Веров и у нас есть!
— Это самое энигматическое во всем деле. Почему именно Веров? Тогда о таком авторе здесь у нас ничего слышно не было. Да и в двадцатом столетии он известен, но далеко не знаменит… Проще было проверить более громким именем, скажем, Братьями Стругацкими. Энигматик он, наш Веров. Итак, по твоей непосредственной реакции опытный психолог Гений У положительно утвердился — о Верове, о двадцатом столетии ты ни сном ни духом. Твои сны были для тебя просто снами. Но уж потом дал знать о себе наш доблестный приват-доцент. На публичных бестужевских чтениях, а на публичные он имел обыкновение приходить подшофе, начал нести околесицу про кровавую революцию, про русский бунт, мировую войну. И договорился до гегемонии Америки. Символисту этого было достаточно. Он спешно наносит визит, так сказать, наводит мосты и наверняка удостоверяется, что Пимский и является тем существом, что он разыскивал. И сильно, тайтли, наносит первый удар, достигнув таким образом своей ближней цели. И Пимский уже у него в руках, достаточно еще одной-двух встреч. Как вдруг, — дюк делает драматическую паузу, — в книжных лавках появляются сочинения Верова, те самые, о двух волюмах. В тот же день Гений У докладывает Символисту о новом авторе. Вообрази, Разбой, Символист Василий ударяется в панику. Гений У такое увидел впервые и изрядно струхнул. Немедленно следует приказ — весь тираж скупить на корню! Люди Гения снуют по лавкам, он сам наводит справки в издательстве. Больше моего он узнал не много. Что, кто — концов не сыскать. Тираж невелик — двести экземпляров, скупается в два дня. Как раз на второй день я появляюсь в лавке Требесова и вышибаю из хозяина припрятанный экземпляр. Его хватились на следующий день — недостает двухсотого экземпляра. Опять в издательство, опять по лавкам. Символист узнает, что экземпляр у меня, а ко мне хода нет. В общем, Гений У пережил самый страшный день в своей жизни. А все сто девяносто девять экземпляров были сожжены за городом. И вот тебе загадка, Разбой — не «накрути» Григорий моего визави, Марка, я бы нипочем не оказался в лавке — я ведь далек от беллетристики. Последствия были бы плачевны. Только прочитав «Лес зачарованный», да, может, и не в нем дело, а в самом Верове, в том, что они и здесь, и там, Пимский осознал себя существом твиннинга, понял замысел Символиста и тем избежал участи, которую тот ему готовил.
— Нет, все-таки дело тут в самих произведениях. Стоило мне прочитать про Мура, как вдосталь измучившие меня сны «про последний поход» пресеклись, оставили меня. Что-то есть в этих текстах.
— Это ничего не доказывает. Я лишь констатирую. Итак, Символисту одного дня не хватило.
— А чего ж исчез тогда Пимский? — вскакивает в волнении Разбой.
— А это уже совсем другая история. Вкратце — у Символиста обнаружилось нечто вроде двойника в мире двадцатого столетия. Символист именно его полагал одновременно и как двойника, и как свое сверхэго, обитающее в мире сна. Оно, конечно, никакой не двойник. Скорее, человек.
— Так вот почему Символист Василий говорил о Марке Гению У, когда я нашел их во сне. Это его разыскивает Марк через меня в том мире!
— Именно из-за того, темного, в том мире Григорий исчез вместе с памятью о себе. Точнее, память забрали Григорий и Пимский, вдвоем проделали операцию над памятью того мира. Иначе бы, учуявший через Символиста твиннинговость Григория, тот темный накрыл бы всех наших одним махом, он такое может. А теперь он угрожает пока Марку. Впрочем, ты это знаешь лучше меня.
— Не могу его никак увидеть.
— Надо увидеть, Ваня. Он ведь и тебя накроет.
— Кажется, уже накрыл. Было мне видение — он меня знает. И морочит. Да, что-то со мной не то. Я и сейчас чувствую, что я не человек.
— Это все мы теперь в себе чувствуем. Это голос другого мира.
Ночь. Глебуардус Авторитетнейший не спит. Беседует с миром гипербореев, с Данилой Голубцовым. Уже узнал о последней битве и победе, о трех славных рыцарях и воине Солнца.
— А что вы знаете о моих старичках? Не напоминают ли они и их методы твой Магикс?
— Нет, это другое, — Данила задумчиво покачивает головой. — Попробую объяснить. В том мире, что я покинул, страх, всяческий и многоликий — вот вера человечества. Или в потусторонние прелести верить, или страх, или то и другое. Можно представить, как в древности, когда все поголовно верили во всяких духов, появились некие, кто сказали: «Хе, что нам духи, властелины материи. А что, если она сама собой управляет? И духов этих она же произвела из недр своих?» Они не были философами, они к своим идеям относились со звериной серьезностью — «раз так думаю, то за это готов умереть». А еще за свою веру и умертвить могли. Они чуяли главное: если материя первична, то вторичного просто быть не может. Уж если вдруг она оказывается главным, то всего прочего нет. Это было проще теогоний и религиозных догм, следовательно, надежней и вернее. Так они выбрали материю, а выбрав, обнаружили, что она неимоверно сложна, что они перед нею ничто, прах. Они — часть ее языка, но их язык — не ее язык. Она чужда человеку, с ней невозможно договориться. Значит, она враг. Порождая массу случайностей, она случайно породила человека. И может разрушить так же случайно. Так, начав с поклонения материи, они пришли к неизбежности войны с ней. Война эта и породила Магикс. Их заприметило древнейшее зло и превратило в свое щупальце.
А вот старички твои исторических корней не имеют. Складывается впечатление, что они возникли из ниоткуда. За делами битвы я этим не интересовался. К счастью, наша победа опрокинула мое предсказание, и ты жив. Ты по-прежнему желаешь остаться на землях Геи?
— Это мое твердое решение.
— Я тебя понимаю как никто, Глебуардус. Но имей в виду — в твоем мире есть темное нечто. Отсюда это видится как воронка, через которую к вам лезет черт знает что. Может, старички появились оттуда. А уж ацтеки — те точно из нее. Я имею в виду этот безумный дух, овладевший вдруг варварскими племенами.
— Безумным его не назовешь. Чтобы варвары воспылали идеей всемирного завоевания да взялись за дело рационалистичнее любого европейца…
— Согласен; это очень умный дух. Безумие — его цель.
— Вот с ним я и потягаюсь.
— В этом деле, Глебуардус, я с тобой.

Глава одиннадцатая

В ту самую ночь, когда Кирилл мирно спал на верхней полке вагона на пути к Крымским горам, Марк Самохвалов видел странные сны.
Тревожное и сильное чувство посетило его, как только пересек он порог собственной квартиры. Будто не к себе в дом зашел, а к малознакомым людям в гости. Даже запах какой-то чужой. В характере Марка была одна скрываемая от всех черта — осторожность в странных мелочах. Вот, например, с запахом. Незнакомые запахи в неслучайных местах пробуждали первобытную настороженность, что-то атавистическое — в голове возникали тревожные образы, которые никак не получалось прибрать к рукам, укротить их бессмысленное громождение.
Марк в сердцах цыкнул на себя: «Держи себя в руках, придурок, ты же дома!»
Вышла мать, сообщила, что борщ разогрет и что кто-то звонил по его душу, но не представился.
— А ты спросила, что передать?
— Это уж само собой. Он ответил, что тебе уже всё передали, а он перезвонит попозже.
В обычных обстоятельствах Марк разнервничался бы, весь вечер ломал бы голову — кто и зачем его разыскивает. Но сейчас лишь пожал плечами и, пробормотав «ну ладно», пошел есть борщ.
Борщ показался пресным и каким-то неборщевым. Марк хотел даже сделать укоризненное замечание матери, — он был склонен к подобному занудству, — но подумал: «Наверняка тоже глюки. И кто окажется тогда виноватым?» И решил в пререкания не вступать.
Вечер он убил на искоренение глюков. Это было делом принципа. Но странное чувство не покидало. Марк открыл окно, втянул холодный, но по-весеннему терпкий воздух — что-то было всё же не так. Нет, это в нем самом что-то не так. Словно никакого отношения он, Марк Самохвалов, к этому миру не имеет.
«Что ж, значит, это так бывает, когда на Галсу пора? Лягу, усну и исчезну, как Григорий».
Лето. Солнце палит, накаляет асфальтовую сковороду города, выжигает траву и листья, тяжелое, душное летнее солнце этого города. В небе зависла желтовато-бурая ангидридная дымка: ветра нет, и никто ее развеивать не спешит.
Двадцатилетний Марк движется к «Букинисту». Там встреча с коллекционерами-старинщиками, обычными, в общем-то, делягами. «Вот загоню федоскинский сервиз — и живи себе полгода в ус не дуючи».
А навстречу две бойкие, но уже истаявшие на солнцепеке девицы — продавцы-разносчицы никому не нужных лежалых товаров. Одна довольно симпатичная. Не дожидаясь от них рекламы, он заговаривает первым.
Естественно, выпускает длинную очередь восторгов: как же — такие хрупкие создания столь мужественно, в такую жесточайшую жару, зарабатывают деньги. Наверняка, еще ничего не продали — на улице вон как пустынно, а босс всякого дерьма напихал и алчет успешной реализации. «Чем шутить, лучше бы что купили?» А вот и куплю, куплю.
Покупает много чего. Девушки растаивают, на этот раз от душевной широты Самохвалова. Тот вызывается проводить вон до того столба. «А как вас зовут? И чем вы занимаетесь вечером? Только не говорите, что замужем. Заметьте, я совершенно одинок. Зовут меня… Значит так, в двадцать ноль-ноль, уважаемая Иринушка, буду ждать возле ресторана «Юбилейный». Прошу без опозданий и при параде. Серьезно! Серьезно, какие шутки — иначе зачем бы я всё это барахло покупал? Это мой залог, Ириночка!»
А ведь не далее как вчера вечером, в стенах родного студенческого общежития, куда он часто наведывался в гости, Марк страстно целовался на подоконнике со своей Таней, своей любимой, с которой тесно встречался вот уже второй год. Такая была страсть, что всех своих прежних симпатий позабыл-позабросил.
В ресторан Ирина, разумеется, пришла. Ясное дело, в ресторане она была впервые. К тому же ее шокировал вид Марка. Марк выпрыгнул из такси с роскошным букетом, одет он был в дорогущий твидовый костюм, при галстуке — в общем, был это настолько шикарный молодой человек, что ей захотелось тут же ретироваться вместе со своим дешевеньким «полувечерним» платьем, взятым напрокат у подруги. Но Марк приветственно помахал рукой — деваться уж было некуда.
Ужин в ресторане для нее оказался ошеломительным праздником, всё казалось невозможным. Если бы молодой человек вел себя по-мажорски нагловато или, напротив, — с ленивой вальяжностью видавшего виды богача, она бы четко знала свою роль и задачу. Слово «аристократичность» как-то не пришло к ней в голову, а между тем Марк вел себя именно аристократично, чем, похоже, шокировал даже официанта, привыкшего в этом городе к совсем другой публике.
Марк же обрел себя в совершенно новом ракурсе — обращался к ней на ты, но имя «Ира» произносил так, что выходило, будто знакомы они уже целую вечность. Рекомендовал блюда и спрашивал ее мнения о кухне так, что чудилось ей — она и взаправду разбирается в этом гастрономическом роскошестве. Один только раз заказал лабухам танец — вальс. И танцевал с нею. В общем, пришло к нему совершенно новое ощущение какой-то особенной полноты жизни, хозяина этой жизни, хозяина тонкого, понимающего все ее оттенки.
Таким образом образовались у него с Ириной странноватые отношения. Марк водил ее по ресторанам и презентациям, на вернисажи и концерты — как в городской дворец спорта, так и в филармонию, в общем, всюду, куда позволяла скудная культурная жизнь этого города. Ирина, девушка простая и не склонная к эстетству, терпеливо ждала, когда же их отношения обретут более радикальную форму.
Однако этого всё не происходило. Подруги любопытствовали — ну как там у вас, уже было это? На что она отвечала по-разному: от «было, дуры, много чего было, и отцепитесь» до «у нас другие отношения — он человек культурный». Но чем дальше у них это продолжалось, тем чаще она огрызалась на расспросы. Ей уже и самой казалось, что происходит что-то не то; то, чего быть не должно.
Обычно Марк ей звонил — своих координат он ей так и не оставил, — с очередным предложением. Они договаривались, а она всякий раз давала себе слово — при встрече сразу же потребовать от него сказать, чего он все-таки от нее хочет.
Но только лишь она встречала его удивительный, словно ласково заглядывающий внутрь взгляд, как мысль о предстоящем объяснении вылетала из головы.
Продолжались эти встречи пару месяцев, до середины августа. Татьяны в это время не было на горизонте: сдала сессию и подалась с подругами в горный кемпинг. Но закончилось всё так же внезапно, как и началось.
В тот вечер они ходили в филармонию на заезжего чтеца-декламатора. После спектакля, проходя мимо афиш, он задержал взгляд на «органном вечере» — приезжал знаменитый органист, — и, уверенно как всегда, произнес: «Сходим на орган, Ира, надеюсь, ты не возражаешь?» Но, заглянув в ее глаза за подтверждением, вдруг увидел в них страх. Подумал — «эх, молодо-зелено, и на органе она, конечно, не бывала».
Но уже дома этот взгляд ему вспомнился. Марка осенило, что ни в каком не в оргáне дело. Здесь что-то иное, иной то был страх. И понял, что то было. «Боже мой, что я с ней делаю! Она же с ума от всего этого сойдет. Ей же ничего этого не надо». Больше он ей не звонил.
А между тем уже должна была вернуться из своего кемпинга Таня. Время шло, сентябрь на носу — а звонка всё нет. Начались занятия — ни слуху ни духу. Марк решил нанести визит в общежитие.
Нет там Тани, не приехала, не поселилась. Он к подругам, с которыми она в кемпинг — а подруги-то дипломницами оказались, после отдыха по рабочим местам разъехались.
Марк решил идти до конца. Поехал в ее родной город, в горсправке узнал два адреса на ее фамилию — не те оказались адреса. В кемпинг податься? Ищи там ветра в поле. Их там сотня, кемпингов этих.
И он всё принял как должное. Стало так пронзительно ясно, что он потерял ее навсегда. И решил тогда с горя поехать в то самое место, куда они собирались вдвоем.
И вот этот домик на берегу Крымского моря. Хозяйка, как договаривались, отдала ключи и подалась к родственникам в поселок. На две недели он стал безраздельным хозяином этого дома и этого берега, этого моря и неба над ним.
Закат. Марк вышел на балкон. По поверхности моря тончайшим ассистом разлито золото, бриллиантовые сполохи вспыхивают на гребешках мелких волн.
«А зачем я здесь?» — подумал он и проснулся.
Точнее — оказался между сном и явью, в вязком мороке дремоты, когда уходящий сон всё еще кажется реальностью, а реальность умещается в три слова — «я не сплю». Еще колыхалась тяжелая волна утраты. Но ведь уже всё произошло, ничего не поправить, надо смириться.
Вдруг ясная как день мысль: «Так куда это она исчезала? Да на следующий день позвонила, и мы встретились».
Действительно, встретились, долго обнимались, гуляли в парке, катались на лодке. Договорились, что едут к морю через три дня. Все три дня виделись и прекрасно общались. А на остановке троллейбуса — уже ехать на вокзал, — встретилась Ирина. И по-простому, с обиды, поинтересовалась — почему перестал звонить, когда же новая встреча? На Татьяну смотрела взглядом нехорошим, затаенным. Марк пожал плечами, сказал: «Знаешь, это моя девушка, Таня». У Иры задрожали ресницы, она хотела что-то ответить, но не смогла и, круто развернувшись, ушла, чуть ли не убежала.
— Кто это?
— Ира.
— Так ты встречался с этой вместо меня?
Марк не нашелся с ответом. Тогда она подхватила сумку и ушла в другую сторону таким же быстрым, но решительным шагом.
И Марк никуда не поехал. Сейчас он ясно видел тот день, удаляющуюся фигурку Татьяны — тяжелая дорожная сумка бьется о ногу, — и себя, обескураженного, растерянного. Ему захотелось закрыть глаза, открыть, и чтобы всё это оказалось иллюзией, сном, а Таня рядом, беспокоится, чтобы не опоздать — «удивительно необязательные троллейбусы в этом городе».
Такси, поезд, горы, море. Дом, они вдвоем, и вожделенная свобода от всего мира.
На неделю они хозяева большого дома на берегу. Ночь, он смотрит из окна на море. В небе две луны: белая, с сероватыми разводами, и голубая, как бы в дымке. И море под ними светится, искрится, отражает множество крупных звезд, не закрываемых от Земли никаким облаком космической пыли. Две лунные и множество звездных дорожек колеблются на волнах, перекрещиваются, сплетаясь в дивные узоры.
Так светло и чудно бывает лишь в первую половину ночи, а затем станет очень темно. Уйдут большие две луны и встанет одна — маленькая медная луна. Куда скрываются в это время звезды — неизвестно.
Вот уже ушла с неба белая луна. Марк курит у раскрытого окна и следит за движением голубой. Она ему не нравится — слишком быстро движется по небу. Вот и она уходит за горизонт.
К окну, в чем мать родила, подходит Таня и предлагает идти купаться. Марк же сообщает, что голубая луна ему активно не нравится — больно шустрая. Она говорит:
— А мне Менона нравится, она ласковая. Сурт не люблю.
На небо неспешно выползал медно-коричневый Сурт. Маленький, зловеще поблескивающий диск, казалось, сосредоточил в себе все направления этого мира, явив собою единственную возможную ось мироздания или, наоборот, втягивая в себя всё, что есть окрест.
Ни лунных дорожек, ничего — море исчезло, растворилось в кромешном мраке ночи. Только прибрежный плеск волн да порывы ветра.
Марк услышал неясный шорох на крыше, что-то соскользнуло со стены и рухнуло вниз на камни. «Черепица?» Но это что-то вдруг с шумом побежало-поползло в сторону скал.
«С неясным звуком, — подумалось Марку, и эта мысленная фраза породила цепь ассоциаций. — С неясным звуком неясные тени будят неясную пляску неясных аборигенов неясных пустынь. В неясных чащобах неясный чащобный центр неясного города. Неясные огни рекламы неясно пробивают весьма неясный туман. В неясном казино идет неясная игра. Неясные лица. Цели игроков совершенно неясны из-за неясного табачного дыма. Выигрывает ли никотин, разрушая легкие курильщика? Неясный белый шар, неясно мерцая, вращает неясно переливающееся колесо фортуны и, выскочив на красное, вылетает. С неясным треском врезается в оконное стекло. Летит по весьма странной траектории… Good bye, cruel world».
— Хочешь историю о старом сабинянине?
— О ком? — лениво спрашивает она и трется щекой о его плечо.
— Слушай.

ЛЕГЕНДАРНАЯ ИСТОРИЯ О СТАРОМ САБИНЯНИНЕ

Как известно, римляне, прибыв из разрушенной Трои на Апеннины, не привезли с собой ни одной женщины, так как женщинами завладели ненасытные греки. С целью продолжения рода будущие римляне дерзко похитили у местного племени сабинян всех их сабинянок. И стали жить-попивать, государство Римское строить-развивать.
А между тем среди сабинян имелся некто по имени Корд. И вот явился он однажды, уже на старости лет, в дом похитителя своей дочки и обратился к тому с такими словами:
— Ты, беспутный римлянин! Мало того что ты украл у меня мою единственную дочь и тем лишил меня опоры в преклонных летах! Но ты ни разу не воздал мне почестей, не оказал сыновьего уважения, ни разу ты не прислал мне подарков и денег. Ты даже в дом свой меня ни разу не пригласил, и нет мне здесь места для ночлега. Но ничего, чтобы переночевать у тебя в доме, мне не нужны ни мягкое ложе, ни жесткая циновка. Мне достанет обычного ржавого крюка, а веревка, она у меня всегда с собой!
Посмеялся римлянин над его речами, мол, что возьмешь со старого пня, махнул рукой да и ушел в Сенат заседать. А Цимбр направился…
— Разве Цимбр? Ты же говорил — Корд?
— Ну да. Вот он и направился прямиком на кухню — ну, ты хорошо знаешь эти римские кухни, с дырой в потолке вместо дымохода, с лоснящимися от жира, забрызганными кровью стенами и огромным открытым очагом, над которым под потолком висит балка с железными крюками для копчения рыбы… И вот достает наш Фланк…
— Кто?
— Сабинянин, кто ж еще, веревку и вешается на крюке. Под вечер на кухню являются повара, рабы с вечерним уловом тунца. О Юпитер-громовержец! Крики, шум. Прибегает хозяйка, узнает в висящем отца. Натурально, падает и бьется в истерике. Тут к ужину возвращается наш законодатель. Незадачливого сабинянина вынимают из петли. По наступившему окоченению узнают, что старикан уже спустился в Аид, и призывают шамана из этрусков. Этруски — это тоже местный, но очень древний народ. Все — сплошь шаманы. Тот, разумеется, пожимает плечами, мол, медицина бессильна, и уходит. Вот тут-то покойный открывает глаза, встает и, обращаясь к хозяину дома, говорит: «Зачем ты меня разбудил, мерзавец? Я же предупредил тебя, что для ночлега с меня достанет крюка и веревки. Так ты, зятек дорогой, и крюка на меня, отца матери твоих детей, пожалел? Тьфу и еще раз тьфу на тебя, на весь твой дом и весь род твой, мерзавец!» С тем и удалился.
Происшествие это в скором времени взбудоражило весь Рим, от Капитолийского холма до Бирюзовой гавани, ибо наш Фавст подал в суд на зятя, обвинил того в нарушении семейного кодекса и предал огласке всю эту вопиющую историю с крюком.
Случилось нашему старому Титу проходить базаром, где он был узнан кухаркой зятя. Собралась толпа; шум поднялся небывалый. Одни вопят «позор лгуну!», другие зубоскалят и пальцами тычут: «Эй, Авл, покажи-ка нам, как спать с помощью крюка и веревки!» Третьи ничего не кричат, но швыряют в него несвежими плодами нагуайи и зелеными помидорами.
На суде старому сабинянину никто не верит. Судья отказывается рассматривать дело, публика ропщет. Между тем наш Аппий зычно обвиняет зятя и поносит его последними римскими словами. Наконец решают — изгнать истца из суда, а дело закрыть за нелепостью оного.
«Не верите мне? Будь по-вашему!» — говорит сабинянин, веревку достает и шагает с капитолия прямо в толпу. Толпа расступается, он же направляется к священному капитолийскому дубу, залазит на сук, вяжет веревку, надевает на шею петлю. И прыгает вниз. Пораженные римляне отчетливо слышат хруст позвоночного ствола. Женщины плачут: «Довели беднягу». Подоспевшая стража вынимает висельника из петли и кладет на землю. О боги! Тот встает, потягивается и, нимало не смущаясь, сообщает: «Вот видите, я же говорил».
Все досточтимые квириты всей римской общиной решают: немедленно закопать оного Гнея, как он есть — живой или прикидывается — в землю. Глубокая яма и тяжелый камень с надписью: «Старый сабинянин». И простоял тот камень там тысячелетия. И вот недавно я обнаруживаю в газете — на Авенине решили возвести очередной «хилтон». Первым делом пускают археологов. Те снимают слой за слоем и обнаруживают камень с сакраментальной надписью. А под ним никаких останков старого сабинянина. Вот так-то, дорогая, понимай так — путешествует наш Пиктор и ночует, полагаю, по-прежнему на излюбленных крюках, вот хотя бы таких как этот, — Марк небрежно указал на крюк, торчащий из потолочной балки.

Она посмотрела на крюк и передернула плечами.
— Бр-р. Ну, история. Откуда ты ее знаешь?
— Ха! Страшно? Только что сочинил.
— Сочини-ил? Совсем неинтересно.
— История задокументирована древними историками. Из всей истории я сочинил лишь имена — настоящее имя старого сабинянина до нас не дошло. Между прочим, он всплывал еще и в восемнадцатом веке, в Швеции, под именем Густав.
— Врешь ты всё.
— Может быть, и вру. Вот хочешь настоящую легенду? Кроме шуток, в местном путеводителе вычитал. События разворачивались буквально в этих местах. Называется «Легенда о добродетельном гражданине, его быке и дочери». Итак, давным-давно, в здешних местах обитал народ, любимой потехой которого был бой быков. На рога им вязали специальным образом веревку и заставляли ее перетягивать. Побежденным считался тот, у кого рог сломается.
И был у одного гражданина на диво могучий бык, непобедимый. Гражданин любил быка, холил и нежил. Но время шло. Однажды, в канун летнего солнцеворота, когда как раз начинались главные бои, гражданин обнаружил, что бык его постарел…
— Как, вот так сразу — взял и постарел?
— Не сразу, конечно, но сдал сильно. И, жалея животное, он не допустил того биться. А бык обиделся и в тот же день ушел. Три дня добродетельный гражданин ожидал, что бык вернется и взывал к богам, отправил на поиски всех слуг и домочадцев, но тщетно. А на четвертый решил принести в жертву свою дочь. Он привел ее вот на этот самый берег, туда, — Марк махнул рукой в сторону невидимого сейчас черного мыса, выдающегося далеко в море, — связал надежно, посадил в воду у берега и рассудил так: «Если до того, как поднимется прилив и поглотит мою дочь, бык воротится ко мне, значит, мой бык простил меня, значит, богам неугодна моя жертва. Если нет — да будет так, как будет».
Он удалился домой и ждал, и прошло время прилива, и еще день прошел, и ночь, но бык так и не явился. Тогда гражданин идет к морю и бросается с той скалы вниз головой; упал в воду и окаменел — с тех пор там из воды торчат два камня, потому как дочь его тоже окаменела, когда прилив захлестнул ее. А бык и не мог прийти: его нашли пастухи на дне ущелья — сорвался с горной тропы в пропасть. М-да, таков пафос легенды: очень человеколюбивый и добродетельный был этот гражданин, ибо себя в этом мире он ставил только на третье место. Превыше всего он любил быка, затем свою дочь и уже потом себя самого. И когда лишился обоих, то и себе отказал в жизни. Какова сказочка?
— Что-то, милый, мне расхотелось купаться.
Утром поднялся сильный ветер, разгулялся шторм. А они пошли купаться. Течение потащило их от берега. Ему удалось выплыть, а она утонула.
И вновь Марк наполовину проснулся. Сквозь муть и щемящую боль утраты он вспомнил — а ведь не плавали они. Не было ведь никакой поездки, потому что она уехала в кемпинг, да так и не вернулась. Он еще разыскивал ее. А потом поехал на море один, с горя. Так все-таки горе было? Ну да, но какое-то другое…
Отчаянный звон будильника врезается в сны. И Марк просыпается. Измучен, как и не отдыхал. Даже не пытается вспомнить — что там было с ним во сне, отчего он такой больной нынче. А что больной — это точно.
Яичница, вялый утренний диалог с отцом. Что тот говорит о новостях из утренней газеты — не слышит.
По пути в институт Марк вдруг припоминает — как только это он мог забыть? — у него ведь сегодня вечером важная встреча. «Ах ты, черт, не могу ведь припомнить — с кем? Да что ж это такое! Ладно, приду к себе и кофеем прочищу мозги».
После кофе в голове стало проясняться. Кофе навел резкость, мир стал четким, но остался по-прежнему чужим. Припомнилось, что да, важная встреча, и что уже обо всем договорено — осталось только закрепить документально или как-то еще. Вот только с кем все-таки встреча? Ничего, всплывет.
После обеда стук в дверь. Иван Разбой.
— Марк, слава богу, ты на месте, — Разбой взволнован, но Марк этого не видит. — У меня появилась важная информация. Он наконец-то показался…
Но Марк не обращает на слова Победителя никакого внимания, меланхолически рассматривает рентгеновские кривые на экране дисплея и курит, так же меланхолически стряхивая пепел под стол.
— Меня сейчас к себе шеф вызывает. Потом зайду и мы обо всем поговорим. Дела, сам знаешь, какие.
А у Марка — чувство пустоты. Пустота постепенно, час за часом, кусок за куском отхватывает от окружающего его мира живые краски чувств. Нет уже за окном мокрых от дождя голых тополей, графического переплетения ветвей акаций. Нет неутомимо жужжащего ДРОНа, который как был включен с утра, так и работает на холостом ходу, и дисплей мерцает пустым окном, на нем какие-то цветные линии, бессмысленные змейки.
Марк видит всё это словно глазами котенка — видеть-то видно, а что оно такое? — да это и не важно. Важна встреча, только она.
Марк встает, надо идти. В коридоре натыкается на Ивана.
— Постой, ты куда?
— На встречу.
— Да какая встреча, с кем? Нам надо поговорить. Он наконец-то показался, я думаю, смогу его узнать.
— Прощай…
— Да постой же! С кем встреча-то? — Разбой идет следом, не отстает.
— Да разве это важно, Иван?
— Э-э?.. Кажется, начинаю понимать. Не ходи, Марк, это он. Он меня во сне предупредил. Да не спеши ты так. Сегодня под утро я проснулся, а потом задремал. Он пришел и смеется — что ты всё за мной подсматриваешь. Смотри, вот я какой! Теперь можно, теперь смотри. А в следующий сон — за тобой приду. Улыбнулся эдак, как американцы в своих фильмах, и всё. Ладно, иди куда хочешь, только не к нему. Где у вас там встреча, говоришь?
Марк останавливается:
— Да, в общем-то, всё равно, где, главное — прийти. И ждать.
— Что-о?.. Такое предложение — давай у меня ждать. А что, дом большой, заночуешь, родителям позвонишь.
Марк смотрит с недоумением: слово «родители» не вызывает у Марка никаких ассоциаций. От всего прошлого осталось одно лишь воспоминание — Таня. Он влюбился, а она встречалась с каким-то парнем, а тот утонул. Или нет, они поженились, и потом он утонул. Или это был он, Марк? Это он утонул?
А Разбой уже ведет Марка к остановке. Он живет в собственном доме на окраине.
По плохой, разбитой, вихляющей дороге идут они между рядами безликих одноэтажек, подходят к калитке.
— Входи, смелее, она не кусается, — Разбой ласкает черную мелкую дворнягу и снимает с нее цепь. — Я, когда ухожу, всегда ее на цепь беру, чтоб по соседям не бегала. Народ здесь диковатый.
Темнеет.
Разбой приносит из кухни и водружает на стол сковороду картошки, залитой яйцом.
— Порубаем сейчас картофанчика, собственный, сам растил, хлебнем чифиру, — бодрится он, — и всё станет ясно как день. Согласись, Марк, если я его видел в глаза, то где б ни повстречался, я его сразу узнаю. В общем, уделаем мы его!
Вслед за картошкой Разбой и в самом деле несет самый настоящий чифир, заваренный в алюминиевой кружке. Пить чифир он решил из страха заснуть. И вообще, весь этот день прошел у него под знаком страха. Разбой не рассказал Марку, что испугался он в том сне насмерть. Разбой не понимает состояния Марка, ему почему-то кажется, что тот обо всем знает и назло всему сохраняет хладнокровие, но при этом все-таки несколько не в себе.
Лампочка под потолком мигает, еще раз мигает и гаснет. Гудевший на кухне холодильник умолкает. Дом погружается в темноту.
— Это у нас здесь часто, не то что у вас в центре, — сообщает Разбой. — Сейчас пойду, зажгу керосинку. Дедовская, трофейная.
Керосинка зажжена, стоит на столе. На стенах лежат неестественно большие тени. Огромная тень головы Победителя прыгает со стены на потолок и обратно — это Разбой привстал отрегулировать фитиль. Огромная тень головы Марка пьет из такой же огромной кружки.
Во дворе заходится лаем Иванова дворняга. Громкий скрип калитки.
— Что за шут? — вскидывается хозяин.
И тут же хлопает входная дверь. Разбой подскакивает. Открывается дверь комнаты. Иван чувствует во всех членах истому. Входит человек из сна.
Совершенно неуместны здесь его черные отутюженные брюки, белая рубашка, галстук и карточка-бейджик, приколотая на пиджаке. В руке небольшая книжица. Вежливое американское лицо, улыбка, а за спиной, по стене поднимается огромная зловещая тень, растущая с каждым его шагом.
Марк глядит на него и сразу всё понимает — пришел Повелитель Снов, к нему, к Марку. Это с ним у него здесь встреча. Наконец-то Марку становится хорошо. «Вот теперь я встречусь с тобой, Григорий, в Мире Сна. И ты увидишь, как прав был Символист Василий; и зачем ему Пимский, а за ним и ты, не поверил?» Марк уже почти видит тысячи миров, что он постигнет из Мира Сна — манящее зарево далеких огней.
— Пойдем, — говорит тот.
Марк послушно встает — на противоположной стене под потолок вырастает новая тень.
— Не дам! — отчаянным, сдавленным голосом выкрикивает Иван Разбой и, с великим трудом преодолевая истому и слабость, бросается на врага — третья тень плывет по стене, по потолку и соединившись с первой, мелькнув, исчезает.
Разбой поднимается с пола с тем же невероятным усилием. Он сейчас загораживает дорогу Марку. Поднялся и вновь на врага — на этот раз замахивается и бьет. Но тот перехватывает руку Победителя, выворачивает и бьет коленом в живот. Разбой складывается вдвое. А «мормон» хватает его за горло и душит. Лицо «мормона» спокойное и равнодушное.
Марк растерянно смотрит на происходящее. Ему неприятен вид задыхающегося товарища — какой-то диссонанс в гармонии момента…

Данила Голубцов прерывает ночной разговор с Глебуардусом Авторитетнейшим, к чему-то прислушивается.
— С Марком сейчас нехорошо. Беда там. Я к нему, и ты давай, — и исчезает.
В душе у Марка что-то обрушивается. «Это же друг погибает, он его задушит». Гибельность ситуации становится очевидной, пелены как не бывало. Но ни рукой шелохнуть, ни ногой двинуть, пригвожден, словно бабочка на булавке.
«Глебуардус! — отчаянно взывает Марк. — Спаси!»
Как ветер ударил в грудь, и рвутся невидимые путы — Марк прыгает вперед и быстрым, профессиональным движением, движением дюка Глебуардуса ломает монстру мизинцы.
Тот визжит, прижимает искалеченные руки к груди и бросается вон. Громко хлопает калитка.
Иван Разбой, сидя на полу, пытается что-то сказать, но лишь хрипит и кашляет. Марк садится рядом, обнимает друга за плечи.
— По-моему, Ваня, дело сделано. Пора нам с тобой на Галсу.
Иван постепенно приходит в себя; он еще откашливается, а полумрак комнаты уже высвечивается радужным светом, уже растворяются стены, и грудь наполняет живой и щедрый воздух…
Вспыхивает электричество. Лампочка освещает лишь опустевшую комнату: стены, опрокинутый стул, стол, сковородку с недоеденной картошкой; на полу валяется книжица в коричневом переплете. Со двора доносится жалобный собачий вой…

Конец третьей части

Эпилог

Тихое зарево белой ночи пряталось в прозрачных, веющих складках утра. Небо полнилось светом.
Веронику разбудил негромкий знакомый голос. Она еще помнила последние слова, обрывок фразы. Да, пожалуй, не слова, а сам голос, интонацию, чувство внезапно чудесного. Это пришедшее из сна чувство осталось и сейчас. Вероника посмотрела в окно — краски раннего, затаенного рассвета сменялись теплым золотом, превращающим отчужденный сапфир неба в лазурную даль.
Она подошла к окну и смотрела. Ей показалось, что стекло слишком непроницаемо, что не может быть сейчас такого отчуждения. Она распахнула окно. И вовремя. Золото, спустившись с небес, поднималось вверх от реки легким облаком. Золотое облако творило город наново: раздвигало масштабы, возносило высоты, очищало гармонию форм. В золотом свете, легшем на стены домов, было сейчас больше смысла, чем во всех делах дня.
Вероника ощутила тихий восторг, какой охватывает человека при созерцании святыни, внезапно открывшейся взору. Ей казалось, что она понимает сердцем великий смысл жизни — почему мы есть, почему мы все сейчас здесь, на земле, и что во всем, в глубине всего есть неуничтожимый светоч, озаряющий наши неверные, шаткие дела иным светом, доступным лишь сердечному чувству.
В этот час гармония этого города, запечатленная в камне, соединилась с гармонией небес, приоткрыв чуткому сердцу таинственную связь идеала и несовершенства, вечного и возникающего, любви и человека.
«Как хорошо вокруг, — думала Вероника, — как чудно! Так бывает перед праздником. Рассвет — торжественная увертюра. Рассвет — дитя, он спешит пробудить и позвать всех, кто приглашен на праздник. А праздник…»
А праздник был. Удивительный, небывалый праздник. «Во сне?» — спросила сама у себя Вероника.
Странно, ей казалось, что праздник только начинается, что только сейчас начинается ее настоящая жизнь.
Жить — это не только плыть по времени, как лодочка, пущенная по реке. Жить — это чувствовать всей полнотой души великое, невмещаемое в тесные рамки временного; чувствовать и откликаться, трепетать сердцем голосу, который, раз услышав, не забыть уже никогда.
Мир стал большим, обрел новые измерения. Как человек, что бы он ни делал, носит всегда и всюду за собою свою тень, так мир, как бы он ни жил, — рушился или воздвигался, устремлялся целью или впадал в оцепенение, — несет неслышно и неощутимо для себя духовный смысл творимого им. А где-то повыше уже проглядывает иное — разрешение всех проблем и укрощение всех стихий; ясное и глубокое, как небо, назначение, смысл и цель.
Чувство это было кротко и прозрачно. Но теперь Вероника не хотела бы отдать его ни за какие яркие страсти и бушующие желания. Чувство звенело ручейком, переливалось золотым облаком.
Откуда, откуда оно явилось, откуда пришло? Кто дал? Чей это нежданный дар? Ей сейчас было не до этого. Она вдруг испугалась: «Да разве это я? Разве я была когда-нибудь такой?» Какой именно — выразить она не могла. Ей виделось — в мире вещей осталась лишь небольшая часть ее, а вся она — в этом золотом свете, заливающем небо и облаком поднимающемся от реки. «Если в моей голове так теперь и останется, я потеряюсь в этом мире», — подумала Вероника, и словно в ответ всё в душе вновь переменилось. Она вновь была земной женщиной из земного мира.
Но осталась и радость, как бы ни к чему не привязанная. Радость — дверь души, открывающая пути наверх.
«Всё это удивительно и ни на что не похоже!» Ей захотелось поделиться своим переживанием с кем-то, кто поймет, кто обрадуется. И она набрала номер телефона Васи Однотонова, отца Максимиана. Голос того был свеж, казалось, Василий ждал ее звонка.
— Вероника! Как хорошо, что ты позвонила. А я хотел звонить тебе.
— Максимушка, со мной сейчас что-то необыкновенное!..
— Ты видела чудесный сон.
— Сон? Нет, рассвет. Знаешь…
Она хотела рассказать ему про волшебный рассвет, но запнулась, вспомнив вдруг свой сон.
— Ой! Погоди, Максимушка. Я тебя видела…
— А я тебя. Такое совпадение. Мы плыли на большой лодке.
— В золотой ладье…
— В золотом тумане.
— Да-да.
Она отняла трубку от уха и прижала ее к груди.
— Что же это? — спросила она вслух и вновь поднесла трубку к уху.
— Веруша, я еду к тебе. Это правильно?
— Да-да, скорее.
Она положила трубку и сжала ладонями виски. «Что это?» Она уже вспомнила почти весь сон. И вновь растерялась. Но, решив, что с Максимушкой они во всем разберутся, она собралась с духом и стала готовиться к его приходу. Когда он вошел, его уже ждал дымящийся густым ароматом кофе.
Они сидели на кухне и вспоминали сон. Она спросила:
— Разве такое бывает?
— Бывает разное. Со сном в истории церкви многое связано. Чудесные посещения и колдовские соблазны. Знаешь, бывают минуты, когда душа просит молитвы. Часто — избавить и защитить. Или радоваться, когда молчать нет сил. Это всё есть. Когда я проснулся, весь сон помнил; лежал, доискивался — наваждение или чудесное посещение?
— Бедный Максимушка! — засмеялась Вероника. — Как ты намучился, пока не понял, что это всё было, было! Это не сон!
— Да, намучился. Тебе собрался звонить, выяснять. А тут ты — от сердца отлегло. Всё принял. Мы там были.
— И Даня был… — тихо добавила Вероника.
— А поверить не могу.
— Это потому, что ты мужчина.
— Видимо, исключительно поэтому, — засмеялся отец Максимиан.
— Мы плыли к звездам. Я помню. Как назвал голубую Даня?
— Сиэль. Было три звезды: Сиэль, Алтайя и Гелиоппа.
Сиэль. Они стояли у борта золотой ладьи: она и Данила. Ладья плыла в золотом облаке, облако сопровождало ее. Данила рассказывал, где они. А Максимиан стоял сзади, чуть поодаль. Были еще люди, их образы смутно восставали из сна, но не вспоминались. Это были люди, незнакомые ей, говорить с ними было некогда, ведь происходило так много удивительного. Так ей запомнилось: золотая ладья, много людей, а она, Вероника, стоит с Данилой у борта и смотрит на звезды.
Проплывали Сиэль. Плыли среди высоко взметнувшихся голубых ветвей. Не было страха. Что-то текучее было в этих ветвях, в них не было неистовства солнечных протуберанцев, в них была исполинская гармония. Ветви, а может, стволы исполинских размеров, тянулись на сотни километров вверх, но не терялись где-то в высоте, — всё было различимо до последней черточки, — а распускались огромными цветами огня, голубого пламени. Они раскрывали бутоны, снимались с ветвей и взлетали.
Один из парящих огненных цветков опустился на ладью, вниз бутоном.
— Смотри, что будет, — сказал Данила.
Цветок раскрылся и брызнули радужные струи; и в местах, куда они ударяли, возникали и росли радужные сферы. Они вырастали до размеров ладьи и больше, растворяясь в свете звезды. А в это время возникали новые. Сферы перекрывались, прорастали друг в друга, погрузив ладью и всех на ней в радужный туман.
Данила подставил под струю ладонь — и на ней возникла маленькая радуга.
— Держи, — он протянул ее Веронике.
Она протянула ладони. Радуга мягко опустилась в них, задрожала, цвета заструились, потекли, меняясь местами, но вверху оставался розовый, а фиолетовый — внизу.
— Смотри, — сказала Вероника, повернувшись к Максимиану, — живая.
Тот протянул руку, но радуга вдруг легко взлетела с ладоней Вероники.
Алтайя была изумрудной звездой с ровной, как морская гладь, поверхностью. Они плыли по ней, нисколько не тревожа ее спокойствия и чистоты. Золотистыми змейками убегали вдаль какие-то токи. Вероника смотрела на изумрудную поверхность, ей было отрадно и спокойно; гладь успокаивала, вселяла чудный покой и ясность умиротворения.
Вероника спросила:
— Но почему?..
— Тише, — прошептал Данила. — Здесь лучше не говорить. Говори мысленно.
— Почему такой покой, если это звезда? — спросила она мысленно.
— Потому что такова Алтайя.
— А почему надо молчать?
— Она слышит каждое произнесенное слово и усиливает многократно, до звездных размеров, претворяя его в свет. И летит оно до самых границ мира. Здесь должны звучать только самые чистые слова.
— Я поняла.
Она глянула вниз. Там, в изумрудной толще как будто колыхались растения. Но нет. Открылась необъятная глубина, там всюду были жизнь и движение. Веронику захватила панорама живых глубин звезды.
— Да, там скрыто многое. Алтайя запоминает всё, с чем встречается, и создает живые образы. Где-то там будет плыть и наша ладья, и мы с тобой…
— Мы с тобой, — повторила она вслух.
И тут же подумала, что теперь эти слова станут светом и полетят в космос, и все услышат.
Они проплыли Алтайю и направились к Гелиоппе.
— Данила, — спросила она, — а мы будем с тобой? Где мы будем?
О чем она спрашивала? Ведь сейчас они были вместе, и будут всегда. Но ведь Данила ушел?
— Мы теперь будем так, — ответил Данила. — Когда тебе будет спокойно идти, я буду здесь, — и он положил ее ладонь на свою. — А когда появятся тучи, я буду здесь, — и он спрятал ее ладонь в своих. — Ничего не бойся. Я буду для тебя маленьким пушистым котенком.
— Котенком?
— Котенком из сказки вот этого человека, — и он кивнул на подошедшего мужчину в странном синем плаще, словно исполненном скрытого огня. На возникающих складках проступало вспышками линий берёзовое свечение.
— Я — Пимский, Вероника. На корабль я пригласил одну лишь девочку, мою старую знакомую. Но она устала и сейчас спит. Я знаю, что Данила рассказывал тебе мои сказки, значит, заочно мы знакомы.
— Поухаживай за Вероникой, — сказал Данила Пимскому, — я отойду к Василию. Тимофей, иди сюда, — позвал он.
Данила, Тимофей и Василий отошли к корме.
— Хорошо на корабле? — спросил Пимский Веронику.
Она кивнула и склонилась над бортом. Они плыли среди звездных островов — облаков звездного перламутра. Плыли быстро, космический пейзаж всё время менялся.
— Куда мы плывем? — спросила Вероника.
— К звезде Гелиоппе. А потом — к краю вселенной.
— А что там за краем?
— Другие вселенные. Нам предстоит переплыть в них. Но те воспоминания, что будут связаны с ними, останутся для тебя скрыты — и когда проснешься, ты о них не вспомнишь.
— Когда проснусь… Так это сон?
— Не сон, Вероника, это твоя жизнь, самая удивительная ее часть. Плавание нашего корабля когда-нибудь закончится. Он подойдет к причалу, а ты проснешься дома. Разве ты не читала сказок и не знаешь, что всё чудесное так и происходит?
— Пусть это будет сказкой.
— И сказкой тоже.
— Эти звезды — сказочные, да?
— Нет, звезды самые настоящие. И они настоящие друзья. Ведь ты видела.
— Да. И все-таки — сказочные, да? В настоящих мы бы сгорели.
— Сгореть можно и в сказочных, — усмехнулся Пимский. — Мы были друзьями этих звезд, потому что мы настоящие, такие же живые, как и они. И такие же горячие, как звезды.
Пимский колыхнул плащом, и по нему заструились нити голубого ослепительного огня. Вероника рассмеялась, световые эффекты таинственного плаща казались ей забавными, как и сам Пимский.
— Гелиоппа — веселая звезда. Она тебе понравится. Вон возвращается Данила. А я пойду к другим гостям. И на прощание, как старый сказочник, позволю себе предсказание. Отныне, Вероника, двери сказки для тебя открыты. Ведь ты хотела этого. Только думала об этом другими словами. Прощай.
Пимский кивнул подошедшему Даниле и исчез. Странная это была ладья — он лишь чуть отступил назад и в тот же миг исчез из сознания.
— А после Гелиоппы мы полетели на край вселенной. И дальше. Но этого я не помню. А ты?
— Нет, не помню, — ответил отец Максимиан. — Разве это было?
— Было, мне Пимский говорил.
— Пимский? — Максимиан наморщил лоб, но никакого Пимского не вспомнил.
— Он был со мной, когда вы с Даней и Тимофеем беседовали.
— А-а… Ну да. Серьезный был разговор. Вот когда ехал к тебе — думал, не пора ли мне в монастырь? Послушником.
— Вася, ты ли это? С твоей жаждой деятельности, поступка?
— Это тоже поступок. Но я понял, что тяжелее мне теперь будет здесь, а не в скиту. Знаешь, что мне Тимофей предлагал?
— Что?
Лицо Максимиана на миг сделалось отчужденным, словно он сам отдалился куда-то. Но вот он улыбнулся и произнес:
— Предлагал принять на выбор — меч или посох.
— Меч — как это? Я не понимаю. Воевать?
— Воевать, но в ином смысле. Меч я не принял.
— Значит, посох?
— Да.
— Вася, Максимушка, ты ведь этого раньше хотел — водительствовать?
— Теперь должен пройти срок. Не знаю, сколько. Тимофей тоже не сказал, ему самому так передали. Всё мне теперь кажется невероятным. А ведь было так просто и ясно. Какая-то великая глубина была в этой простоте, не передать…
Вероника положила руку на руку Максимиана.
— Всё будет хорошо, Максимушка. Ведь так?
— Так-так, Веруша, так…

* * *

Они ушли, все двойники, ушли из миров Геи. Ушли и те, чьи пути стали открыты нам, и те, о ком нам ничего не ведомо. Ушли до известного только им срока, а быть может — навсегда. Но один всё же остался, и свое временное расставание с друзьями он решил отметить прощальным банкетом на пароходе, на Кляузе-реке.
Странный получился этот банкет, ибо уходящие всё больше молчали, к закускам и напиткам не испытывали ни малейшего интереса, впрочем, как и к красавице Кляузе. Странный и потому, что были на него приглашены и явились все те, кто был им близок: родные, любимые, друзья, все, кто уже успел их оплакать или, напротив, пребывал в неведении. Всем им приснился сон, и во сне этом они плыли на большом неспешном пароходе среди удивительных людей, немногословных, но буквально излучающих чувство великого мира и великой радости. И они позабыли о своих утратах, о печалях и горестях.
Впоследствии многим помнилось, что они плыли в большой, будто золотом блистающей ладье по небесной реке, среди звездных островов, в не такую уж далекую страну сказки.
И лишь некоторые, пробудившись после этого удивительного сна, знали, что это было не во сне, что это было на самом деле. И на всю жизнь в них осталась как дар, эта память о чудесном плавании среди волн эфира и музыки сфер — прощальный дар любящих их удивительных существ.
Пароход держит курс на остров. Остров этот — конечная цель их прощальной речной прогулки. На острове, на вершине холма возвышается церковь. Пароход причаливает к пристани. Палуба почти безлюдна, гостей на пароходе уже нет, одни лишь уходящие. Глебуардус по очереди обнимает каждого. Последним пароход покидает Марк Самохвалов.
Друзья поднимаются по деревянной лестнице, взбегающей на холм к церкви. Входят в нее.
Глебуардус долго смотрит им вслед. Небо уже затягивают тучи, наплывает туман. Золотой купол вспыхивает в снопе света, на миг прорвавшемся сквозь пелену.
— Отчаливай! — произносит Глебуардус.
Пароход пробивается сквозь туман и вот уже плывет по речной тихой глади, словно парит. Глебуардус, держась за поручни, стоит в одиночестве на носу парохода и смотрит вперед.
С неба мелко сыплет дождик. Капли падают на китель, сбегают с козырька фуражки.

Приложение

Космогонический миф

Бесконечный Творец, создавая наше мироздание, одно из сонма неисчислимых, сотворил древнейшую ткань мира, светоносную. Светоносная ткань мира для жизни своей не нуждалась в источнике света, как мы в Солнце. Она сама источала свет, питаемая истинами Бесконечного Творца.
В ней, как в благодатном лоне, Бесконечный Творец зародил миры. И в этих мирах, вспоенные живоносным источником ткани мира, возрастали пространство и время, а в них — множество дивных существ: пылающие острова галактик, блистающие океаны космической пыли, благодатные воздухá мельчайших частиц и неугасимые пламени светочей, звезды и планеты, и в них новые и новые населения существ. И всюду, от величественных вселенных до мельчайших сущностей, незримо присутствовал и радовался творимому Бесконечный Творец. И мироздание восходило к сужденной ему полноте гармонии.
Светоносная ткань была единой плотью множества величайших существ, умудренных и могучих. Были они по явленному им образу Бесконечного Творца неслиянны, но нераздельны в гармонии служения сотворенным мирам, вдыхая в них жизнь, благо и разум. Они не обитали в ткани мира: как и всё сущее, они были ею.
Не постичь и не помыслить, но случилось то, что один из ткани мира обособил себя иным служением. А отделив себя, обрел некую самость и ею соблазнил многих. Возжелал он быть равным Бесконечному Творцу, но равным не в творении, разумея свой предел, а как равный брат, к слову которого Бесконечный Творец преклонит свой слух и будет держать совет, как с равным.
И свет обратился в тьму. Тьма же суть место, волей и промыслом Бесконечного Творца лишенное света. В лишении света — суд Его, этим он увещевает тех, кто отвернулся от своей истинной природы, от вложенного в него духа.
Отступник не вразумился, а стал искать своим силам иного источника. Светоносная ткань не могла питать его, ибо отказано было ему в свете. И вынужден он был вторгнуться в миры-вселенные, отбирая у них жизнь. Для этого исказил многие пути света, являемые вселенным как законы.
Ничего не добавляя миру, не имея света творить, Отступник изобрел ложь и ею соблазнил многих существ. Он склонил отдавать ему часть своих жизненных сил, суля взамен новые, невиданные удовольствия, недоступные им доселе среди духовных удовольствий, даруемых Бесконечным Творцом. Духовные же удовольствия созданы Творцом для того, чтобы через них сущности могли соединяться с Его истинами и питаться ими, как живоносной пищей.
Удовольствия Лжеца суть иллюзии. Но, раз соблазнившиеся, соединились с ложью Лжеца и утратили разумение и ясность, с которой доселе они созерцали и принимали истины. Чем меньше они находили в себе удовольствий духовных, тем больше устремлялись к иллюзиям Лжеца. И многие стали рабами Лжеца, и многие — верными слугами. Так он овладел многими сущностями, даже могучими, и омрачил множество миров-вселенных.
Все населения миров виделись ему как живая и разумная жидкость, влитая Бесконечным Творцом в сосуд мировой ткани. Сила жизни, даруемая ей Творцом, — суть пламя, разогревающее сосуд и содержимое. И говорил он так: вы — существа мировой влаги, и удовольствия ваши все известны и проистекают от нагревания сосуда мироздания божественным огнем. Знаю я, что обещано вам перейти в иное, совершенное состояние воздуха, и обещаны вам от этого великие удовольствия и радости. Но когда еще всё это будет — велик мировой сосуд и неспешно нагревается мировая влага. Я же дарую вам иные величайшие удовольствия, каковых вы не ведаете. Обратите ко мне ваш свет. Свет соединит нас, и вы познаете иное.
Но свет, обращаемый существами к Лжецу, уходил безвозвратно, а взамен — пустая иллюзия удовольствия и морок неведения. Тепло уходило от мировой влаги, и там, где соблазнилось много, воцарялись холод и лед. Казалось, вселенные остывают.
Бесконечный Творец подви́г мироздание на сопротивление и отпор Губителю.
Для восполнения службы ткани мира, восполнения мировых сил Бесконечный Творец сотворил новую великую сущность, каковой доселе в мироздании не было — прикровенную плоть миров. Как и светоносная ткань мира, она питала вселенные, но в отличие от нее, была создана по образу образа миров, повторяя заключенное в них многообразие и иерархию. Собою, своими живыми сущностями, она прикровенно соединяла миры, как бы втайне от Лжеца.
Потому возникли во вселенных, в вышних сферах духовные Светила и земли, и населения их. И вышли из них многие сонмы двойниковых существ, и разошлись по сужденным пространствам и временам. Были среди них и люди. И через них лился по всем мирам прикровенный свет, восполняя силы, отбираемые Губителем.
Губитель же, прознав от своих верных слуг о новом творении, возненавидел его. И его отягощенный ненавистью разум замыслил погубить прикровенную плоть миров.
Лжец вообразил, что проник в самоё замысел Бесконечного Творца, и оттого возгордился еще больше: ведь Творец, изначально открывавший ему, как и всему во ткани мира, свое знание, теперь не открывал ничего, кроме слов увещевания.
И возник у Губителя замысел. Мня себя древнейшей и наимогущественнейшей сущностью мироздания, он полагал силу прикровенной плоти ничем перед своей. Поэтому ему казалось верным делом, вступив с ней в единоборство, одолеть и изгнать из мироздания. Но пути к ней были ему неведомы.
Потому ни на миг не оставлял он поисков всё новых двойниковых существ, запуская в миры свои щупальца, превращая избранных своих слуг в подобие двойников — в темных двойников. Они ничего не соединяли, они рыскали в своих пространствах в поисках истинных двойниковых существ, а найдя — искали через них пути к самой прикровенной плоти миров.
Так было не только в землях людей, а во всех обиталищах и сферах. Но люди и им подобные существа были последней ступенью, до которой смогли дотянуться щупальца-соблазнители, обманы Лжеца. И сеть темных двойников заканчивалась в землях людей.
Если бы удалось поглотить хотя бы одно двойниковое существо, пускай самое мельчайшее, иллюзией присвоить его себе, то вся неимоверная мощь Губителя в один миг ворвалась бы в прикровенную плоть миров и разодрала бы ее, рассеяла, изгнала. Все миры-вселенные оказались бы в руке Лжеца и, лишенные жизненных сил, остыли и погибли. И мироздание кончилось бы.
Вот тогда Отступник обратится к Бесконечному Творцу со словами — посмотри, я вырвался из тенет мироздания! Я превозмог все преграды, воздвигнутые Тобою на моем пути. Я презрел Твое увещевание и победил! Оцени же в себе мой подвиг по достоинству — сотвори для меня особое мироздание, достойное меня, для которого я буду демиургом небывалой мощи, обладать которой волен лишь одолевший столькие преграды!
Таково было безумное устремление Отступника, таков был предел его мечтаний. Но не ведал Лжец истинного и совершенного замысла Бесконечного Творца; не видел уготованного не им для себя, а Бесконечным Творцом для него выбора.
И ничего не ведал о Воине Солнца. Бесконечный Творец, создав прикровенную плоть миров, взял малую толику, мельчайшую часть от светоносной ткани мира и поместил ее особо в прикровенную плоть. Из этой светоносной толики возникло удивительное существо, которое в мире гипербореев знали как Воина Солнца. Воином Солнца он был, когда спускался в духе с предельных духовно-материальных сфер в сферы звезд и земель. Среди людей был человеком. Но истинная, сокровенная его суть была неизмеримо выше человеческой и даже выше сути галактик.
В прикровенной плоти миров возрастал он до сужденного ему Бесконечным Творцом совершенства. И в предустановленный Творцом срок началась битва.
Воин Солнца в своей наивысшей сути, облекшись наивысшей силой, устремился к светоносной ткани, к пределу мироздания. А одно из щупалец Лжеца обнаружило словно ожидающую его жертву, двойниковое существо, человека. И обстоятельства были таковы, что не поглотить эту жертву было невозможно. Она была обречена. Словно бы всё говорило — приди и возьми.
И вот когда Воин Солнца всею мощью устремился к средоточию света, Губитель устремил свою мощь к этому ничтожному существу, дабы присвоить его себе. Но в этом была приуготована Бесконечным Творцом встреча Отступника с Воином Солнца. Ибо тот человек был двойником самого Воина Солнца. А все соединенные двойниковостью в прикровенной плоти миров суть одно духовное целое.
Вот и сошлись они — Отступник и Воин Солнца. Одинокий в своей гордыне Отступник и соединенный со светом древнейшей ткани мира, с силою прикровенной плоти миров Воин. И не осталось более во всем мироздании места Отступнику. Не осталось более ему места быть. Он был принужден прийти к Бесконечному Творцу и предстать пред Его лицом. Но покров тайны скрывает от нас его путь к очищению в Бесконечном Творце.
И настала новая эпоха — эпоха очищения мироздания от семян лжи, ничем более не сдерживаемого просветления. Воспомянув пережитые страдания, Бесконечный Творец даровал мирозданию новое совершенство — быть равными и едину всем трем величайшим сущностям: светоносной ткани мира, прикровенной, а ныне обретенной плоти его, и самому единому миру миров-вселенных.
В том же, что Железный Грон в роковой миг встретился не с одним лишь Мастером Ри, но со всеми тремя людьми-двойниками Воина Солнца, есть еще и живой знак полноты сил Воина Солнца — Бесконечного Творца. Ибо оказался Отступник, Лжец и Губитель один против троих: светоносной ткани мира, его прикровенной плоти и незримо присутствующего Бесконечного Творца.
Что же касается присутствия двойниковых существ среди нас, на Земле, то рассказчики ничего об этом не ведают, увы.

г. Донецк, Славянский Мир